Вся твоя жизнь

Его руки, его жадные горячие руки — всюду. Внутри, снаружи, вокруг нее: левая снизу, правая под лекком, локоть сжимает спину. — Энакин… Она стискивает его талию коленями, он толкается. Каждое движение — искры перед глазами. Горячий рот на груди не дает дышать. Выбилось из ритма сердце. Он тянет ее лекк рукой, насаживает на себя всю — тело к телу. Между ними мокро, под спиной сбилась в ком простыня. Асока стонет громко, и Энакин рывком хватает ее, переворачивает на грудь. Ногти впиваются ей в ягодицы, растягивают в разные стороны; она послушно прогибает спину, зарывается головой в подушку. Тянет внутри. Он вбивается сзади, она сжимает глаза до дрожи. Все еще в полусне: алые пятна на грани сознания, молнии бьют в висках, клокочут в глубине стоны. Голос хриплый, срывающийся — не человеческий. Не его, не её: бархат тембра, словно взрывы в гортани неизвестного. Свистопляской вокруг огни. — Энакин… Асока стонет его имя в подушку, безвольно под ним растекается. Одна рука — холодная, металлическая — распирает ее изнутри, другая вжимает в матрас. Когда он входит в нее, мир взрывается; молнии грохочут и слепят под закрытыми веками. Алое выходит из пустоты, оборачивает весь мир пыльным дымом. Город стонет вокруг, небесный огонь жжет ночь, грохочут вокруг взрывы. «Вся твоя жизнь вела тебя к этому моменту!» К ней тянется незнакомец. Красный мужчина стоит перед ней, и глаза у него черны, а помыслы еще чернее. Она знает, что знает его; он смотрит на нее, как на бога. Он тянется к ней рукой; Асока чувствует его хватку на шее, когда он ее не касается. — Моя девочка… От голоса Энакина все расплывается: тонет в небытие, как и не было. Он поворачивает ее на спину, покрывает все тело поцелуями. Асока моментально находит ту руку, которая казалась металлом — горячая, мокрая. Переплетает с ней пальцы, другую направляет в себя, с жаром подается навстречу. Энакин двигает ладонью, и внутри все опять взрывается от его движений. Они еще пять минут лежат рядом, а потом он встает с постели и уходит, заботливо укутав ее одеялом. Оставляет на матрасе сбитую простыню. Все вокруг пропахло его потом. Асока в полусне впивается в пододеяльник носом, крепко стискивает у груди и купается в запахе. Сон уходит, когда ей становится нечем дышать. Лишь алая пелена все еще тлеет перед глазами, но вскоре отступает и она. С кухни слышатся жужжание и возня. Когда Асока поднимается с кровати и слепо шарит в темноте руками, чтобы найти футболку, на плите уже что-то шкворчит. Асока подслеповато щурит глаза, когда выходит на свет. В тусклых лучах лампы Энакин ловко переворачивает блинчики, орудуя лопаткой, как один из тех фехтовальщиков, которые отстаивали честь академии на универсиаде. Асока сонно зевает, с аппетитом оглядывает его сбившуюся футболку, перетянутую поясом фартука. Пижамные штаны надевать не стал, и мускулистые ноги так и притягивают взгляд, маня ко второму раунду. Будь у него в запасе лишние полчаса, Асока бы не выпустила его из кухни. Вместо этого просто подходит ближе, оставляет нежный поцелуй на кромке волос и принимается заваривать каф. Все, как он любит: терпкий и черный, приправленный ароматными травами. Топит в синтезаторе джем и ставит на стол, бухнув внутрь ложку. Выуживает из шкафа посуду, достает салфетки с холодильника. — Не хотелось тебя будить, — Энакин оставляет ответный поцелуй у виска и забирается рукой ей под майку, когда ставит блинчики на стол. — Лучше бы ты отменил все эти нулевые пары, — Асока недовольно поджимает губы, когда он убирает руку, потом подхватывает с тарелки блинчик и откусывает половину. Энакин бросает на свою тарелку несколько штук и щедро поливает их джемом. — Не вариант, — он орудует по блюдцу вилкой и ножом, измельчая тесто на тонкие брусочки. — Я обещал прикрыть Клейна, чтобы он днем меня подменил. — Решил уже, куда поведешь ребят? — Ну, я давно обещал Люку гонки, и он, кажется, подговорил Лею, так что… — Энакин легко взмахивает вилкой и отправляет сразу несколько кусочков в рот. Джем блестит в уголках его губ, и Асока готова наплевать на все, чтобы задержать его дома на лишний час. Вместо этого она улыбается и наблюдает за ним исподлобья. Все повторяется каждый день: едва ли ей хватит всего времени вселенной, чтобы вдоволь насладиться их разделенными на двоих утрами. Она вслепую бросает остатки блинчика на тарелку и накручивает его на вилку. — Как только Пад вообще подпускает тебя к детям? — в шутку бросает она. Лицо Энакина чернеет, и Асока прикусывает язык. — Думаю, у нее просто нет времени об этом думать. Падме — его бывшая жена, от брака с которой у них родились близнецы. Они расстались пять лет назад, с тех пор поддерживают нейтральные отношения. Энакин говорил что-то в начале недели про то, что она начнет предвыборный тур раньше срока, но Асока махнула рукой: у той вечно были какие-то дебаты, встречи и выступления. Энакина раздражает, что его дети живут с матерью, а отца все равно видят чаще. Он никогда вслух не говорил, но Асока знает, что он считает ее плохой матерью. — Так ты вернешься к ужину? — она быстро меняет тему и сразу же заходит с козырей: — Я думала приготовить лазанью. Его лицо светлеет быстрее, чем успело почернеть. Времени на кулинарные изыски у них обычно нет: Энакин пропадает в академии или мастерской, сама она — в той же академии или клубе, несмотря на все его просьбы сократить часы. Работа дает ей чувствовать себя собой, дает уверенность, что и она сама что-то может. У них разница всего шесть лет, но выглядит иногда так, словно все пятнадцать. Как только Асока лишится собственных денег, тут же ощутит себя содержанкой. На нее и так смотрят снисходительно, когда видят их вместе. Она ничего не может сделать с тем, что бесконечно сравнивает себя с Падме и всегда не в свою пользу. Аристократка из старой семьи с безупречной внешностью и такой же репутацией; Энакин может сколько угодно говорить, что устал ей соответствовать, но Асока видит ее лицо повсюду в городе каждый день. Идеальная, неземная — так все о ней говорят. Чтобы хотя бы в собственных глазах быть ей под стать, Асока не щадит себя на тренировках. Асока чувствует, что не может потерять Энакина. Боится этого больше всего на свете и сама не знает, почему. — Я принесу вино к лазанье, — Энакин наклоняется к Асоке через стол, оставляет поцелуй на щеке возле губ и быстро исчезает в комнате, чтобы уже через минуту выйти оттуда в костюме. Энакин и его костюмы: Асока влюбилась в него с первой пары, когда он вел у них дроидотехнику на третьем курсе, и с тех пор так и не переболела. Ей иногда казалось, что для нее весь мир сомкнулся на нем одном и без него развалится по кускам, словно иллюзия. Асока с трудом признается в этом себе, никогда не говорит ему: достаточно и того, что она сама признала себя зависимой. Энакин выходит, когда она начинает убирать посуду. Она чувствует вкус джема на своих губах. Вспоминает их первый поцелуй: случайно вышло, хотя она ловила на себе его взгляды. Она уже была аспиранткой, и у нее были дополнительные вопросы по диссертации. Сама не ожидала, что Энакин начнет объяснять предметно: им тут же понадобились какое-то барахло, и пока Энакин возился с дроидом, она полезла к верхним полкам и подвернула ногу. Свалилась прямо на него, машинально вцепилась в плечи, и на пол упали уже вместе. Он оказался зажатым между ее ног, сверху на него прилетел разобранный дроид — пришиб по голове так, что Энакин стукнулся с ней зубами. Асока глядела на него ошалело, дышала с надрывом, пока не поняла, что он упирается ей в бедра стояком. Он посмотрел оценивающе, а потом впился в губы и уже через минуту вбивал ее в пол лаборантской. Асока тогда и не думала, что последует продолжение — а он позвонил тем же вечером и позвал на свидание. С тех пор так вместе и живут. В академии не показывают отношений, рассказали только самым близким, да и тем по случаю, когда приглашали в дом. Иногда Асоке кажется, что все это нереально. Когда Энакин хлопает дверью, голову внезапно пронзает боль. «Вся твоя жизнь!..» Этот голос так и стоит в монтралах. Вроде бы заглох после того, как поднялась с постели, — и вот, вновь появился. Алая вспышка горит перед глазами, и Асока поднимает руку, чтобы потереть над бровями. Эти видения начались недавно, когда ее чуть не сбил какой-то придурок на переходе. Она поздно возвращалась из зала, на улице было темно, и какой-то лихач в гоночном каре пронесся под носом, сбил отбойник и впечатал воздушным ударом в стену. Все, что успела разглядеть: цвет и модель спидера. Багровый и черный — проку никакого. Расхожая модель, заводские цвета. Да и какая разница? Вины не случилось. Обошлось ведь. Энакину она так и не сказала: думала, отпустит. Сначала посчитала, что от переработок — никому еще не добавляли здоровья ежечасные тренировки — но потом отдохнула, а голос не ушел. Он вообще кажется насквозь знакомым. Словно она много лет только и делает, что слышит его в голове, но стоит раскрыть глаза — и забывает. С горечью расправившись с посудой, она приходит к выводу, что пора к психотерапевту.