Вся твоя жизнь

Девять утра встречают ее в зале групповых программ, где она готовит инвентарь перед работой. В академии сегодня пар нет, и освободившееся время займет лазанья — чем не повод для прекрасного дня? Можно было бы подумать, чем дополнить ужин, но в голове только звенит пустота и нет мыслей. Асока валит все на недосып, но мячи так и падают из рук. Чтобы встряхнуться и развеяться, она выходит к тренажерам на тренировку. Есть еще сорок минут: хватит и на бег, и на силовые. Народу в зале немного: утренние разошлись, дневные еще не пришли, — вряд ли отвлекут вопросами. В первые десять минут на дорожке ничего не происходит, но под штангой в голове становится тяжело, и кровь барабанит в висках, как на марше. Асока валит все на давление. Пять жимов от груди уже сделала, осталось еще пять и третий подход. Ничего с ней не случится — справится. Рядом кто-то гремит, она отвлекается. От выскользнувшей из рук штанги ее спасает только чья-то молниеносная реакция. Потом он же тащит ее на скамейку и матерится, распугивая зевак. У него сильные, поджарые руки, от него пахнет огнем и потом, словно он бежал к ней сквозь дым. У Асоки перед глазами горит черный и красный, и откуда-то чудится пожар. «Вся твоя жизнь!» Он бьет ее по лицу рукой. В голове звенит, словно бубном стукнули по макушке. Кровь бьется в висках; сознание возвращается медленно. Мужчина стоит перед ней против света и одной рукой держит холодную шайбу у лба, а другой прихватывает за плечо, чтобы не повалилась. Сама она сидит на диванчике, рядом — никого. Странно даже. — …тебя кто вообще к инвентарю пустил?! — он орет на нее. Весь ее мир сейчас концентрируется на нем одном и горит черным вперемешку с алым, когда он наклоняется к ней, чтобы разглядеть зрачки. — Почему без страховки? Он начинает зачитывать ей технику безопасности, а, когда она пялится на него слепым взглядом, снова бьет по лицу — хлестко и больно. — Да когда ты уже проснешься?! Он бьет еще и еще, пока видение окончательно не расплывается перед ее глазами. — Мол? — хрипловато роняет она. Этот ублюдок разбил ей губу, когда пытался докричаться. Она касается ее языком. Это уже было однажды, но она не может вспомнить, когда. — Блядь, Тано, клянусь: еще раз увижу такое дерьмо — сам порву твою лицензию! На нем пояс для тяжелой атлетики. Это на него она отвлеклась — он тягал за ее спиной гири. Грохот от них все еще стоит в ее голове. Мола не было в зале давно. А когда был, даже управляющая ходила перед ним по струнке, боялась чего-то. Все тут его боялись. Зачем только работает непонятно. Тренер он отменный, но зарабатывает не здесь. Для души что ли? — Проснулась? Он стоит, склонившись над ней, как над ребенком. Ладонями упирается в колени, взглядом давит сверху. Ее желтые глаза бегают по ней в бешенстве, дышит он тяжело. Она помнит, что он терпеть не может, когда кто-то нарушает его правила. — Да, — она толкает его в плечо и, пошатываясь, поднимается с места. Он жестко хватает ее за запястье. — Ни хрена. — Что? — Не проснулась, — он блестит на нее своими желтыми, звериными глазами. Пот стекает между его рогов на лоб, как масло. — Еще раз увижу сегодня у снарядов — засажу штангу в задницу. Твоих сегодня заберу — отработаешь потом. И чтоб из группового зала не выходила. Асока дергается, но совету внемлет. Не хватало еще второй раз свалиться прямо ему под ноги. Голова все еще кружится. Какой из нее сейчас тренер? День проходит обычно. В перерыве между групповыми удается прочесать голонет и записаться в клинику на обследование. Отзывы на отделение даже подкинули подопечные, а потом поинтересовались циклом. — Межвидовые браки часто сопровождаются сложной беременностью, — участливо замечает киффарка, которую Асока тренирует уже так давно, что и сама забыла, сколько. Она видела, как Энакин забирает Асоку с работы, и в их культуре, похоже, совсем нет запретных тем. Асока хмурится. Она бы… хотела. Наверное. Она не знает. Она уже выкинула это из головы, решив отдохнуть и во всем разобраться позже, когда выходит из зала. Прямо перед ней у входа криво припаркован багрово-черный спидер с медным каркасом купола и тонированными стеклами. Мол стоит, опершись на него по-хозяйски, и лениво болтает с каким-то хмурым викуэем. Он пересекается с ней косым взглядом, когда она проходит мимо них, и Асока поджимает губы. Опускает глаза ниже — не хочет снова вспоминать происшествие — и упирается глазами в царапину на правом крыле. Именно такая должна была остаться на спидере от отбойника. Она замирает как вкопанная. Мол буравит ее взглядом и перебирает между пальцев ключи с брелком-полукругом; викуэй смотрит оценивающе и недовольно. Она снова поднимает к ним взгляд. — Спасибо, — бросает она. Губы Мола скривились, но эту кривизна ей не в новинку — он оценил благодарность. Она его знает: он не видел ее, когда летел по переулку. Он всегда такой: дикий, необузданный и горячий. Асока не уверена, что он хороший человек, но он верен себе. Он бы остановился, если бы знал, что навредил. А еще она знает, как устроено тело гуманоида. Она недостаточно сильно ударилась головой, чтобы возникли видения. Не было сотрясения или ушиба — она бы заметила. Дело не в нем. Он просто удобная отговорка. Но что тогда? Асока отворачивается от них и идет своей дорогой, еще раз коснувшись живота рукой. Она и Энакин. Возможный ребенок… Да, она бы его хотела. Отойдя от парковки так, чтобы не слышали, Асока еще раз звонит в клинику и переносит запись. Времени едва хватает на то, чтобы долететь до больницы, но она успевает. Еще полчаса уходит на посещение врача. А потом она сидит в зале ожидания с пустой головой. Ей бы подумать над тем, что будет, если тест окажется положительным, но мысли почему-то не идут. Все стопорится на этом голосе. «Вся моя жизнь», — повторяет она про себя. Какая такая жизнь? Вот она вся, перед ней: академия, спортивный клуб, Энакин. Оби-Ван по выходным, убеждающий Энакина не участвовать в испытаниях своих машин. Для этого есть дроиды, он уже однажды чуть не потерял руку. Недописанная диссертация по дублированию нервной системы киборгов. Вся работа запнулась о вопрос этики: на какой степени вживления проходит грань между живым существом и машиной. Потуги к дружбе с Баррисс: как раньше не получается. Асока не может понять, почему. Вино с Энакином по вечерам. Лазанья. У нее чувство, что они готовили ее с ним всегда. Может, ей и нельзя сегодня вино? Дроид появляется перед ней, когда она размышляет над крутыми виражами, которыми может обернуться жизнь. Вся ее жизнь. Она сейчас словно на перепутье, и ей кажется, будто это не впервой. — Результаты не проявлены, — сразу объявляет ей дроид, — нужно повторить тесты. Асока бросает взгляд на экран. Что-то про неподходящий день цикла, игру гормонов и сложную диагностику у смежных видов. Смахивает страницу дальше: голова в норме, сотрясений нет, кости в порядке. Следом — заключение врача, которое она уже слышала. Советы меньше волноваться и больше спать. Ни слова про сбои в работе мозга или нервной системы, словно видений и не было. — Записать вас на прием через декаду? «Вся твоя жизнь вела тебя к этому моменту!» Голос уже не звучит в голове, но словно остается в сознании проводником. Асока только не может понять, откуда. Перед глазами вдруг появляется лицо Мола: твердое и сосредоточенное. Он словно ждал от нее что-то на той парковке: не отповеди, не благодарности. Чего-то другого. Или все это она придумывает? — Я запишусь сама. Она бы хотела этого ребенка. Но прежде она хочет разобраться с самой собой.