doomsday

— Ванитас! Ной оборачивается и всё словно бы замирает. На лице его — улыбка, руки его — чисты, волосы его — ворошит ветер, а сам он — словно бы так счастлив тому, что мир уходит из-под ног. Всё дрожит, дребезжит, так страшна неизвестность, так подкашиваются колени, а Ной так счастлив, словно бы он сейчас на пляже, бегает по морскому песку и собирает ракушки. Всё разрушается, становится обломками, сгорает, пространство расходится, структура мира словно бы по ниткам расходится на две отдельные, но та, что была привычным миром становится ненужною заплаткой, которой зашили некрасивую дырку в красивом пиджаке. Она такая лишняя, неаккуратная, пришита глупо и так, словно бы из этих сказок с толстяками в комбинезонах — почему-то, всегда их карманы были пришиты неровно. Это так бросается в глаза, хочется оторвать или вздохнуть, что это так глупо и стереотипно. Вот и коллапс разрывает мир на две части, выбрасывая то, что каждый считал домом. Ванитас — точно. Ной — неясно. Быть может, Ной будет счастлив оказаться там, где и должен быть, быть в своём мире, наконец-то оказаться свободным, не хотеть сладостей, не носить фраки, не причесываться, не завязывать шнурки, не платить счета, не работать, не ворчать на складки на шляпе. Быть может, только поэтому он сейчас так улыбается, прикрыв счастливо глаза. Он хочет домой. К себе домой. Наверное, Ванитас мог бы успеть. Если бы он только положился на себя, ни на кого больше, если бы попросил Луну, если бы он только... Но, кажется, слишком поздно для того, чтоб что-то решать. Он даже не будет думать о том, что сделал и чего не сделал. Слишком поздно для того, чтоб надеяться на эту книгу, которую раньше так не хотелось потерять, которая заставляла чувствовать себя словно без рук и ног, если куда-то девалась, которая убивала и воскрешала, которая стала смыслом жизни и путеводителем, которая могла бы помочь свершить ту самую месть, которую он только жаждал всё это время. Если бы ему сказали, что когда мир будет разрушаться, он назовёт мысленно свою книгу глупой, то он бы просто повёл бровью и ушёл от этого человека. Но, кажется, все зеркала, что летали в этом пространстве, рассыпались в пыль, поэтому сделать этого не получится. И что осталось под ногами кроме лестниц, дорожек, каких-то пьедесталов, что остаются после разрушений последнею опорой? Всё. Кажется, словно бы даже мир в голове, выстроенный у каждого по-своему, терпит те же крушения. Мечты, надежды, цели, стремления? Их больше нет и не будет. Воспоминания, памятные вещи, открытки, касания? Их больше нет и не будет. Кофе, горький шоколад, мягкие кресла, литература? Их больше нет и не будет. Тепло, песок, уличные фонари, перо, пергамент? Их больше нет и не будет. Ной жалеет, что не успел дописать записку, так ещё и оставил на ней глупую кляксу, похожую на морского ежа. Ванитас жалеет, что не успел додуматься о том, что он мог бы сделать, чтоб этот коллапс не произошёл так быстро и не уничтожил всё то, что ему так дорого. Хотя, кажется, Ной чувствует себя отлично. Он всё ещё улыбается, всё ещё поворачивается, его губы всё ещё произносят имя Ванитаса — нет, он же шестьдесят девятый — слишком счастливо. Но может ли теперь он заслужить это имя? Может ли тот, кто уничтожил мир, иметь право носить имя того, кто его спас? Убийство — спасение, но не когда речь идёт о всём мире. Так ведь, Шестьдесят Девять? Раньше казалось, что всё так просто. Раньше казалось, что то, что происходит сейчас, — слишком далеко, оно не настигнет, даже если они будут в самом критическом случае. Но как так вышло? Как так вышло? Почему-то Ванитас не помнит. Почему-то Шестьдесят Девять не помнит. Почему-то Ной счастлив. Наверное, это и есть то, что люди называют «пронеслась жизнь перед глазами»? Ванитас видит всё, он всё понимает и помнит, но больше не запоминает. Так ли важны последние мгновения, если они последние? И в последние мгновения Ванитас смотрит на Ноя. Что стоит на обломке напротив него, оборачивается и, кажется, тянет свою руку в приглашающем жесте. В бездну смерти? — Станцуешь со мной? Ванитас лишь думает о том, как бы ему хотелось возмутиться и съязвить про «если помирать, так с песней». Но просто принимает приглашение. Пока может.