Нежное оружие

Знойный день смыкал тягучие веки. Где-то над головой лениво шуршали тополя. Дикие акации источали аромат последнего цветения. — Этот я написал буквально сегодня, — обратился к своему собеседнику принц Луиджи. У реки стоял илистый, жёлтый запах. Луи никогда не нравились реки. И лето ему тоже не нравилось. На контрасте с ледяными, снежными зимами — душное и горячее. Непонятная маята всякий раз охватывала сердце. На ум не шли стихи, а спасения от жары не приходило даже за пределами одетой в камень и железо столицы. Зато здесь приходило чувство лёгкости и чего-то запретно-сладкого, как дягель на топях. И иногда, если уж очень сильно впечатлиться и провести день под зазубринами эмоций — приходило и вдохновение. Луи приезжал сюда, чтобы выдохнуть, прояснить голову и соскучиться по шуму железных дорог и кряхтению электрических повозок. Здесь не считалось зазорным ступать босиком по траве и песку, обрывать ягоды прямо с куста и говорить о чепухе. Луи с трепетом ждал очередного приглашения от Эрика, и когда получал его — тут же срывался прочь. У Эрика вечно гремит что-нибудь в карманах, рукава рубашек закатаны до локтей, а в глазах угрюмая мечтательность. — Я мало смыслю в поэзии, — бормочет он, но растягивается на траве, под розовым золотом неба и слушает. Бреггель представляет, что читает вовсе не Эрику, а придворным дамам или знающему толк в литературе конюху, Стефану. Кого угодно представляет, чтобы не дать голосу предательски дрогнуть. — Неплохо, — говорит Эрик под конец. Перед этим он немного молчит, будто пробуя последнюю строчку на вкус. — Всего лишь неплохо? Луиджи разглядывает его сверху-вниз, сидя рядом. Хочет коснуться тёмно-каштановой россыпи волос, очертить пальцами строгий контур бровей. Много чего хочет, да не может. — Ты ждёшь, что я буду тебя расхваливать? Он поднимает на Луи глаза, и удерживая зрительный контакт, тот дышит тише. Потому что карие глаза Эрика светятся нежным смехом. — Это было бы приятно. — Вы очень падки на лесть, мой принц, — уголок его губ подпрыгивает наверх. Эрик приподнимается на локте и подпирает голову. Его лицо становится таким же одухотворенным, как во время какой-нибудь презентации своего очередного изобретения. Но он молчит. — Слышал, что на южных границах? — Луи решает, что нужно поскорее завести разговор о делах насущных. — Как раз собирался спросить, — когда Эрик принимает сидячую позу, слышится уже привычный звон. — Его величество собирается что-то делать? — Его величество ничего не решает, кроме того, в каком костюме выйти на свет, чтобы толкнуть очередную речь перед народом. Слова Луи наполняются обезоруженной злобой. Он сам этого не замечает. От одной мысли об отце к горлу подкатывает тошнота. — Поэтому я собрался вступить в парламент. Не думаю, что мою кандидатуру одобрят, — он со злобой отрывает голову ромашке. — Слишком юн, неопытен. Он фыркает и пальцы растирают цветок в липкую кашу. — Сборище старых пердунов, — заключает Эрик понимающим тоном. Усмешка сбегает с губ принца. Сердце становится на пару грамм легче. Он разглядывает тонущий в реке закат и думает, что когда придёт к власти — заменит весь парламентский состав. Этим идиотам, носящим пропахшие нафталином платья, давно пора на заслуженный покой. Крепкая ладонь опускается на плечо. Луи оборачивается к Эрику, в глазах у него не то вселенская печаль, не то просто света пятнышки пляшут. — Я всегда буду на твоей стороне, принц. — Прямо уж всегда? — Ну, если только ты не вернёшь в моду жучьи усики. — Мой дядя бы гордился мной. Он до сих пор такие носит. — Твой дядя носит корсет и считает верхом элегантности бантики на туфлях. Луи не удерживается от злорадного хихиканья. Сдержанная улыбка Эрика кажется самым лучшим спасением от жары.

*

Король любил закататывать пышные балы в честь своего дня рождения. Луи от вынужденного пребывания на этих праздневствах всегда мучал неоспоримый стыд. Он искал повод оттуда уйти пораньше. Притворялся больным, уставшим или безотлагательно занятым. Он ведь мог сейчас изучать право или дискутировать с Жанет о дипломатических тонкостях. На крайний случай засесть за стихи. Жаль только, что вдохновение сгинуло: писать удавалось лишь о ерунде всякой, вроде «благоухания поздней осени» и «рыдающих молитвах дождя». Словом, графоманию сплошную. И что ещё хуже — лишённую искренности. Только однажды он остался непривычно подольше, отыскав среди толпы новое лицо. Он не был похож на какого-нибудь посла из Лихонавии или типичного припозднившегося с поздравлениями гостя. Он стоял в стороне, словно не до конца понимая, как здесь оказался. — У вас чуть ли не самое умное лицо в этом зале, — Луи обрушил эти слова вместо приветствий на незнакомого юношу. — И кто же меня превзошёл? — не смутился гость, принимая из рук принца бокал с вином. — Подразумевалось, что я, —Бреггель улыбнулся. — Как вас зовут? Ему понравилось до жути, что этот Эрик, попросивший называть только так и никак иначе — не принялся изливаться в медовых речах или мести поклонами пол. — Это я подарил его величеству будильник, — сознался учёный с лёгкостью. — А! Эти раздражающе звенящие маленькие часы? Я называю их «чёртовой штукой». Эрик рассмеялся самым обаятельным образом. Луи счёл этот звук чистым преступлением, а потом подхватил его. Рядом с Эриком ему слишком часто хотелось улыбаться. А немного погодя и вдохновение вернулось. Спустя долгие месяцы Луи впервые написал что-то не о природе за окном.