Смерть разлучит нас

Иллуми голоден. Что случается довольно редко. В юности, а именно пару десятков лет назад, он едва ли испытывал на себе все тяготы настоящего голода. Однако в те времена городская суета, с ее пугающим гулом, постоянным шумом и плотным человеческим потоком, завораживала тогда ещё молодого вампира насколько, что он появлялся здесь чуть чаще, чем того требовала его природа. Посреди высококонцентрированного скопления людей никому и в голову не приходило обернуться и ещё раз вглядеться в бледную, изящную фигуру, заметно выбивающуюся из толпы. Добыча пропитания — дело плёвое. Охота была не только необходимостью, но и предметом удовольствия; иногда Иллуми питался дважды в неделю, а иногда дважды за ночь. Охотничий азарт пронзал с ног до головы: он любил играться со своими жертвами тягучими, соблазнительными, но смертельно ядовитыми взглядами и жестами. Быть может, его поймут лишь пауки, распробовавшие всю пикантность этой незатейливой игры. Но сие чудотворное, застилающее разум наслаждение, ударявшее в голову всякий раз, когда он выманивал потенциальную жертву из условного убежища толпы, с каждым десятилетием постепенно притуплялось и утекало из жизни Иллуми как и множество других вещей, которые некогда занимали его ум. Пока однажды он не стал возвращаться в город только во время нужды, только когда тяжкий груз бессонных ночей и терпеливых дней истощал его настолько, что прилив свежей крови становился необходимостью. Теперь он держался долгие недели, когда месяцы пролетали невидимыми рассветами и незаметными вечерами, теперь голод терзал рваной раной, жгучей, как позабытое солнце, и которую необходимо утолить. У его жертв нет особых примет. Некоторые члены его семьи более прихотливы — их вкусы так же изысканны, как и сила их вампирской крови: его брат питается исключительно молодыми женщинами, а отец предпочитает утолять жажду такими же крепкими бойцами, как и он сам. Но у Иллуми нет предпочтений, нет идеального источника живительной крови, который подпитывал бы его бессмертное существование: мужчины, женщины, молодые, старые, преступники, святые — ему все равно. В конце концов, все они служат одной единственной цели — смачиванию жжения в горле и продлению бесконечности, коей является его бытие. И потому его бесцельное блуждание позволяет Иллуми сливаться с толпой сколь угодно долго, позволяет нести себя вперед, словно листок в течении человечества, пока его взгляд мечется по размытым лицам в поиске подходящей жертвы, которая восполнит его нужды в эту ночь. Иллуми не торопится. Люди больше не несут в себе той интриги, которая когда-то будоражила его юную личность — даже гурманский трепет жестокости давно покинул его — но ни один человек не вызывал в нем отвращения, которое они бы несомненно возбудили в чувствительной, высокородной натуре его матери. У него нет ни ожиданий, ни приоритетов, которые могли бы превалировать над главнейшей задачей — он волен скитаться хоть от заката до рассвета или даже вернуться следующим вечером, если ему захочется или понадобится. В любом случае он уверен, что без труда раздобудет себе пропитание. В тесной массе на главной улице трудно выделить кого-то конкретного, но тени узких улочек, ответвляющихся от основной магистрали, служат своеобразным фильтром, отсеивающим менее обремененных важными делами и менее заботящихся о своем благополучии. Иллуми позволяет своему взгляду задержаться в темноте аллей, мимо которых несет его поток, его взору представлены тонкие, недоступные человеческому глазу детали. Он ищет кучку грубых мужчин или съежившуюся фигуру голодного ребенка, или тяжесть шали, туго обтянутой вокруг открытого лифа женщины по вызову. Ему подойдет кто угодно, покуда на это уходит всего несколько минут и полотно теней скрывает его действия. Он уже было подумывал свернуть с главной улицы и самому занять позицию в тусклом переулке, когда с обочины дороги послышался возглас, звеневший с умелостью артиста, привыкшего занимать публику. — Эй там, — твёрдый глас рассекает ропот разговоров, очевидно требуя к себе внимание. Иллуми продолжает смотреть в переулок, в который собирался нырнуть, и не поддаётся мимолетному инстинкту, твердившему ему развернуться и ответить требовательному голосу. Взгляд выскальзывает из-под ресниц и устремляется сквозь длинную, густую полосу волос. Движение его зрачков, безусловно, не может быть замечено молодым человеком, опирающимся о кирпичное здание, однако Иллуми обнаруживает, что смотрит ему глаза в глаза. — Да ты, — рот незнакомца изгибается в ухмылке; мимолетный блеск его зубов напоминает Иллуми зловещую белизну клыков своих сородичей. Если бы Иллуми не мог различить ритм его сердцебиения, пульсирующий сбоку на шее, хотя бы с главной дороги, то он, возможно, действительно бы задумался об истинной сущности парня; как бы то ни было, он почти ошеломлен тем, что его окликнул человек. Его улыбка, упивающаяся нерешительностью Иллуми, тянется шире. Он поднимает руку и манит вампира ближе к себе. Иллуми почти уверен, что даже в этом столь непримечательном жесте таится попытка соблазнения. — Держу пари, ты достаточно богат, чтобы уделить всего минутку случайной беседе. Иллуми не смотрит вниз на свою одежду. Его не сильно волнуют детали его образа — мода подразумевает постоянную слежку за тенденциями бегущего времени, ни одна секунда которого никогда не коснется Иллуми — но содержит ее в чистоте и опрятности, только потому что его сверхъестественную плавность легче оправдать высоким происхождением, чем пытаться слиться с обычными преступниками, которыми он, кстати, частенько перекусывает. Мужчина не отворачивается от леденящего душу взгляда Иллуми; достойное достижение, учитывая то, что абсолютное большинство бледнеет и теряет самообладание, не в силах противостоять инстинктивному страху добычи, столкнувшейся лицом к лицу со своим естественным врагом, если слишком долго смотрят в глаза чистокровным вампирам, коим конечно же является Иллуми. Но этот человек — стройный и красивый, цветущий приятной силой молодости, с зачёсанными назад волосами цвета свежей крови, темными глазами и острой, режущей ухмылкой — и бровью не повел, и ведь не пугается, когда Иллуми приспускает маску человечности, отчего даже многолюдная толпа морозится и настораживается, а теперь и вовсе обходит его стороной, словно вода обтекает камень. — Отсюда тебя почти не видно, — тянет слова мужчина, придавая им своеобразную мелодичность. Он поднимает руку, убирает волосы с лица и наклоняется к свету. — Было бы досадно упустить такую красоту. В сознании Иллуми нет ни намека на страх. Окликают его, да еще и так прямо, нечасто. Подобные выходки случаются далеко не каждый день и потому заслуживают хотя бы упоминания. На его веку сменилось немало людских поколений с тех пор, как он в последний раз слышал об охотниках на вампиров, однако этот факт вряд ли можно считать достаточно убедительным доказательством полного искоренения несостоявшейся профессии. Но их жалкие попытки вроде осиновых кольев и освященных крестов не могли навредить даже безродным, новоявленным вампирам. Последняя встретившаяся Иллуми охотница приятно удивила, однако веселье закончилось как только Иллуми высосал из нее последние капли крови. И если этот мужчина в самом деле окажется одним из них, его постигнет та же участь, следовательно его возгласы не несут никакой опасности — Золдик ничего не потеряет, если поддастся его зову. Но Иллуми не думает об этом, когда выходит из общего течения и отходит в сторону, чтобы составить компанию молодому человеку, стоящему под уличным фонарем. Он чувствует что-то иное, что-то напоминающее позабытый страх, но слаще, острее, почти как воспоминание о тепле, некогда разливавшемся по его венам. Впервые почти за сотню лет Иллуми заинтригован. — Вот так, — говорит молодой мужчина. Когда Иллуми подходит ближе, он выпрямляется; даже с легким каблуком его ботинок они почти одного роста. Его плечи оказываются шире, чем того ожидал вампир; Иллуми думает, что какому-нибудь прохожему, не присмотревшемуся в пучину его глаз чуточку внимательнее, может взбрести, что если между ним и незнакомцем завяжется драка, то Иллуми не выйдет победителем. И сейчас этот самый незнакомец смотрит прямо ему в глаза, смотрит во тьму, которая, как Иллуми прекрасно знает, несет в себе глубину бескрайней ночи и обещание неминуемой гибели; но в чертах человека не читается ничего, кроме почти безумной энергии, придававшей силу его голосу. Его взгляд скатывается вниз — глаза проходят по лицу Иллуми, скользят по линиям его одежды: по шву жилета и по блеску пуговиц. Бордовые брови приподнимаются выше к зачесанным назад волосам, ярко-красные губы слаживаются в трубочку, слышится мелодичный свист. — А вы красивый, сэр, — его ресницы трепещут, темные зрачки снова устремлены на Иллуми, — Если вы, конечно, сэр…? — Все правильно, — говорит Иллуми. Он молчит секунду, перебирая в голове затуманенные воспоминания последних лет, запамятовав социальные нормы, затем протягивает руку. — Лорд Иллуми Золдик. — Золдик, — повторяет мужчина, прикоснувшись к перчатке, скрывающей под собой нечеловеческий холодок кожи вампира. — Ты, должно быть, здесь недавно. Не слышал о тебе. — Я иностранец, — отвечает ему Иллуми. — Путешествую по праздникам. — Ах, — вздыхает мужчина, будто это все объясняет, — Мне стоило догадаться. Твой наряд не совсем вписывается в окружение. — он отпускает его руку и кланяется, настолько низко, что даже скучающее сознание Иллуми идентифицирует это действие как намеренно театральное. — Я Хисока Моро, ваш покорный слуга. — Он снова встает прямо и еще раз убирает волосы с лица, сверкая ослепительной ухмылкой. — И какие же достопримечательности вам приглянулись, Лорд Золдик? Иллуми пожимает плечами: — Пока ничего особенного. — Какая жалость, — Хисока опускает ресницы и подбородок, и когда он смотрит исподлобья, предложение ясно читается и без всяких слов. — Я с радостью познакомлю вас с этой частью города. В частности, здесь, прямо за углом, находится очаровательнейшая гостиница, где можно снимать комнаты по часам. Озарение поражает. Иллуми отодвигается назад, теперь опираясь на пятки, и убирает руку, перемещая ее в безопасность кармана. — Вы меня неправильно поняли, — произносит Иллуми с напускной искренностью в словах, а не с колкостью оскорбления, которую они вполне заслуживают. — Мне не нужен жиголо. Иллуми ожидает, что ухмылка исчезнет с его лица, что туманный взгляд заострится от раздражения из-за зря потраченного времени, что он шумно выдохнет и отвернется в сторону. Но вместо этого брови Хисоки приподнимаются, а ухмылка растекается шире, и в тот же миг он запрокидывает голову назад, заливаясь смехом, таким легким и громким, что Иллуми чувствует, как всё внимание проплывающей мимо толпы на секунду обращается к ним. — Это вы не так поняли, — говорит ему Хисока, сдерживающий внезапный всплеск эмоций за плотно сжатым изгибом губ, — Я не планировал продаваться сегодня, — он делает паузу, чтобы еще раз показушно обвести Иллуми взглядом, — Или совершать какие-либо покупки. — Он снова замолкает, смотря Иллуми прямо в глаза, при этом приподняв одну бровь и наклонив голову так, словно спрашивая, получилось ли у него высечь искорку гнева. Иллуми молча смотрит на него в ответ, позволяет холодной отчужденности его поведения говорить об отсутствии заинтересованности в жалких человеческих двусмыслицах. Кажется, Хисока не против. Во всяком случае его улыбка расплывается дальше, и он снова опирается о стену, словно каким-то образом пересек определенную черту и ретировался в комфортную близость приятельских взаимоотношений, — Просто мне нравится твоя внешность, — он разводит руки в стороны и поднимает подбородок, подставляя лицо свету. Иллуми может наблюдать, как падает тень макияжа с его изогнутых ресниц, как ярко блестит помада на его губах. Хисока сильнее поворачивает голову в сторону, его ухмылка больно давит на уголки рта, — Мне показалось, ты не будешь против… обоюдного удовольствия. Всё в Хисоке располагает к искусству соблазнения, начиная с макияжа и изящности одежды, заканчивая наклоном бедер. Иллуми задается вопросом, отдаленно и без особого интереса, откуда в нем такая грация: может издержки от продажи себя лицам более заинтересованным или же это нечто свойственное его личности, некое проявление разгоряченной кровью необходимости в высвобождении потенции слишком сильной, чтобы обуздать ее другими, более приемлемыми формами. Очевидно, он разительно отличается от обычных жертв Иллуми: играет в спектакле собственного сочинения, имеет достаточно обаяния, чтобы задерживать на себе взгляды, а не отталкивать их — а в неизвестности всегда кроется некоторая доля опасности. Но тем не менее, в подкорке его сознания что-то щелкает; давно дремлющее любопытство, если не просыпается, то наверняка переходит в состояние беспокойного сна. Иллуми видит ритм его сердцебиения в напряженном изгибе шеи, его пульс стучит громко, в хищнически сосредоточенных ушах Иллуми он отдается барабанным боем, голод чувствуется острее, чем когда-либо за долгие недели. Обычно Иллуми утолял жажду с нарочитым вниманием инженера, заботящегося о ценной части механизма скорее по необходимости, а не ради удовольствия, но сейчас он может ощутить ноющую боль внутри, будто гулкое эхо сердцебиения этого человека нащупывает почти приятное потягивание ленивого удовлетворения в холодной тишине грудной клетки. В этой игре определенно есть какая-то выгода, даже если развлечение займёт всего пару мгновений бескрайней скуки, даже зная, что оно забудется через год, декаду или век, Иллуми чувствует жар, очень напоминающий тепло, просыпавшееся в нем при мысли о даже самом праздном удовольствии. Иллуми задирает подбородок, откидывает голову назад так, что длинные тяжелые волосы падают назад, подставляя свое лицо свету. Хисока наблюдает за ним с неприкрытым голодом, настолько очевидным, что Иллуми почти ожидает увидеть, как кончик его языка растирает влажное нетерпение по губам, — Хорошо, — говорит Иллуми и видит, как опускаются ресницы Хисоки, как его черты омрачаются тенью, — Веди, я прямо за тобой. Хисока не сопротивляется. Хисока в принципе ничего не говорит. Он просто обнажает зубы в медленно расцветающей улыбке, в которой Иллуми находит очевидный акт соблазнения, затем отталкивается от стены, поворачивается и идет вниз по улице, покачивая бедрами, будто стараясь попасть в такт своему голосу. Иллуми следует за ним с более продуманной осторожностью, скорее эффективно, чем элегантно, но тем не менее, он знает, почему толпа расступается перед ними, и это не вальяжные движения Хисоки расчищают им путь к долгожданной гостинице. Не то чтобы это что-то изменит. Иллуми не относится к числу тех, кто имеет привычку путать стиль с жанром, и он ясно осознаёт, кто здесь хищник, а кто добыча, даже если его теплокровный ужин еще не в курсе. Он узнает и очень скоро.