Смерть разлучит нас

Оказавшись в номере, Хисока ничуть не медлит. За что Иллуми очень признателен. Правда. Он мог бы схватить его в любой момент: когда они проходили по пустой, темной улице или сейчас, в уютном уединении комнаты, которую снял для них Хисока; потребовалось бы всего пара секунд — может, минут, если бы он начал сопротивляться, — чтобы вонзить клыки в шею своей жертвы и поглотить источаемую Хисокой вибрирующую энергию жизни, которая согреет его холодные вены. Но он этого не делает. Он продолжает ждать и не может внятно объяснить самому себе почему, и чувствуя, что его извечное терпение вот-вот лопнет под тяжестью неуёмной жажды, очень рад тому, что Хисока не строит из себя скромника. Его компаньон начал раздеваться, как только они переступили порог их номера, не дожидаясь, пока щелчок замка обеспечит им приватность; к тому моменту, когда Иллуми разворачивается, пиджака и жилета на нём уже нет, а пальцы ловко расстегивают пуговицы рубашки. Хисока кивает в сторону замершего на месте вампира. — Ну что? — говорит Хисока, вытаскивая заправленные края рубахи из-под брюк и сбрасывая ее с плеч на пол, — Я надеюсь, ты не планируешь оставлять всё это на себе? — Иллуми моргает, нехарактерно удивленный столь прямому приглашению, а Хисока ухмыляется и отворачивается, снимая с себя штаны так же беспардонно, как и верхнюю часть костюма. Лунный свет, пробивающийся сквозь гостиничное окно, придает коже Хисоки тон слоновой кости и упрощает цвет его малиновых волос до иссиня чёрных, прямо как у Иллуми. Хисока делает шаг вперед, становясь так, что теперь его силуэт находится в центре оконной рамы, смотрит вниз на улицы города, совершенно не заботясь о том, что его наготу могут заметить прохожие. Присущая ему непристойность крепко сдавливает что-то в животе Иллуми, напоминает тяжесть удара вперемешку с тупой болью, которую сейчас он чувствует во всей красе, и руки Иллуми тянутся к застежке плаща быстрее, чем он успевает подумать. Раздевается он медленнее, чем Хисока, с непривычки ведёт себя аккуратнее — у него гораздо меньше причин оголять свое тело, чем у большинства людей, — и, как только Иллуми выпрямляется и откидывает волосы с плеча, Хисока разворачивается, и теперь свет из окна падает на его профиль. Его зубы сверкают, сияя будто пламя свечи, пока его оценивающий взгляд плетется по длине оголенных ног Иллуми, по ширине его груди, по тяжести члена, вялого и холодного, между бедрами. Он наклоняет голову набок и поднимает руку, указывая на плотные балдахины и чистые простыни. — Чувствуй себя как дома, — Иллуми рассматривает кровать — широкая, вдвое шире, чем узкое пространство, в котором он коротает дневное время, заточенный подальше от угрозы солнечных лучей, — Хисока оборачивается, не дожидаясь его послушания, шагая по гостиничному номеру не стесняясь ни движений своего нагого тела, ни ленивого покачивания возбужденного члена, выпячивающегося над кудряшками у основания. Иллуми наблюдает за ним, удерживаемый всё тем же необъяснимым интересом, заманившим его сюда в первую очередь; в конце концов он тоже разворачивается и бесшумно подходит к кровати. Он прижимает ладонь к поверхности, с праздным интересом пробуя мягкость матраса, потом забирается в самый центр, ложась спиной на гладкую простыню, а его волосы волнами разлетаются вокруг него. Он смотрит в потолок, ждёт, пока любопытство не утихнет в венах, пока разогреется аппетит, подпаливаемый непривычной отсрочкой. Но вдруг до него доносится мурлыкающий смех, такой глубокий и густой, что Иллуми, не глядя, может представить улыбку Хисоки. — Страшно, — говорит ему стоящий у двери Хисока, — Ты напоминаешь труп, лежа вот так, — слышится негромкое шаркание, быстрые шаги стремительно преодолевают небольшое расстояние от двери до кровати, а после матрас прогибается под весом Хисоки, решившего присоединиться к Иллуми. Хисока дотрагивается до его бедра. Элегантные пальцы скользят то вниз, то вверх по его коже, и Хисока присвистывает: — И на ощупь такой же, — говорит он, — Даже во всех этих одеждах ты так сильно замерз? — но он не убирает руку; вместо этого его пальцы разбредаются дальше, обводя внутреннюю часть бедра и в то же время поднимаясь выше с той же нерешительностью, с которой он возился с собственным телом. — Не волнуйся, — шепчет Хисока, отодвигая ногу Иллуми в сторону, — Я уверен, у меня найдется что-нибудь, что поможет тебя согреть. Иллуми моргает в ответ. — Не сомневаюсь. Хисока сипло смеётся, касается другой ноги и делает то же самое. Иллуми не сопротивляется, но и не помогает; он просто лежит смирно, наблюдая за действиями Хисоки с тем же туманным интересом, которого пока достаточно, чтобы держать его рот на замке и не обнажать клыки. Хисока приподнимает брови и поджимает губы, его задумчивое мычание переходит в свист, певучий и сладкий, будто птичья песня. — Может, не труп, — позволяет себе Хисока, — Ты больше похож на куклу, вот смотри. — он заносит ладони под колени Иллуми, растопыривая пальцы, и поднимает руки вверх; Иллуми чувствует что-то скользкое на одной из этих рук, увлажняющее пальцы Хисоки, стекающее с ладони, может, по небрежности или из-за спешки с маслом, которым он воспользовался. Наверное, Иллуми стоит остановить его, стоит оттолкнуться и принять сидячее положение, провести пальцами по красным локонам и сжать в кулак, острыми клыками разорвать тонкую шею Хисоки, захлебнуться теплотой в горле и высосать всё до последней капли, пока это мускулистое тело не станет таким же холодным, как и его собственное; но ему никогда не доводилось испытывать первобытный инстинкт людского спаривания, и сейчас перспектива кажется как никогда заманчивой. И в то же время в глотке сухо, язык немеет, ему не терпится почувствовать, как под его губами сердце Хисоки забьётся чаще. Но пока он чувствует лишь руку на своём бедре и как Хисока ведет склизкими пальцами вверх, дразня напряженный анус. И всё-таки любопытство одерживает верх, заставляет обмякнуть и расслабиться на простынях, несмотря на то, что его ничего не подозревающая жертва находится на расстоянии вытянутой руки. — А ты совсем не напряжен, — мурлычет Хисока. Касание раздваивается, отделившийся палец чуть с большей силой давит вверх; Иллуми снова моргает, невольно вздрагивая от давления внутри себя. Хисока гортанно шипит и частично выходит, размазывая скользкое масло, прежде чем снова войти. — Но ты тугой, будто девственник. — Я и есть девственник, — говорит Иллуми. Хисока поднимает голову, его взгляд припечатывается к Иллуми; на секунду в его чертах читается шок, всего мгновение в глазах искрится недоумение. Затем его ресницы опускаются, предвкушение затуманивает его ясный взор, и он довольно хмыкает, снова вдавливаясь в него. — Безумие какое-то, — шепчет Хисока, — Я ни за что не поверю, что никто и никогда не пытался с тобой переспать, — его палец скручивается в теле Иллуми, растягивая внутренние стенки, — Если только ты имеешь в виду, что тебя никогда не трахали. Иллуми мотает головой. — Нет, — произносит он, голос его не подводит, когда Хисока высовывает палец, а затем толкается внутрь. — Я никогда ни с кем не спал. — Мм, — Хисока поддаётся ладонью вперед, толкаясь как можно чаще, чтобы придать своим ласкам всю силу рук. Иллуми беспристрастно моргает, чувствуя, что палец его партнера находится максимально глубоко, — В таком случае я польщен, что мне выпала такая честь. — он отводит руку назад, выкручивая палец на ходу, прежде чем вернуться к следующему толчку. — Ты очень расслаблен, — отмечает Хисока, его глаза следят за выражением лица Иллуми. Его зубы сверкают еще раз, а Иллуми, тем временем, держит свои за сжатыми губами, пряча проблеск его изголодавшихся клыков за плотной линией губ, — Будто прелестная куколка, только и ждущая, чтобы с ней поиграли. — он опускает голову вниз, заглядывая между ног Иллуми; когда второй палец присоединяется к первому, Иллуми намерено расслабляется, освобождая для него пространство. Хисока издает глубокий, тяжелый стон, будто пропитанный его собственным голодом; Иллуми видит, как член Хисоки подпрыгивает вверх к животу и как капелька блестящей жидкости стекает с головки. Эта мысль напоминает ему о собственном хозяйстве, все ещё мягком и грузно лежащем на бедре; теперь Хисока двигается быстрее, очевидно подгоняемый блаженством, которое, как он думает, снизойдет до него, а не потенциальным удовольствием Иллуми. Однако вампир не спешит отвлекать его, по крайней мере, до кульминации, в которой он теперь больше чем просто заинтересован. Он сосредотачивается на своем члене, на его плотной массе, которую он обычно игнорирует за ненадобностью в личных потребностях; под его пристальным вниманием кровь в его жилах просыпается, он собирает ее с кончиков пальцев на руках и ногах, направляя в половой орган и разогревая обмякшее тело. Хисока снова смеется. В его смехе слышится нечто хрупкое, словно отблеск звездного света на тонком, как шепот, лезвии; оно пробегает по позвоночнику Иллуми, зажигая что-то похожее на жар, будто в ответ на деяние, расшевелившее его член, — Нравится чуть больше? — руки на бедрах Иллуми тянут его вниз; Иллуми позволяет оттащить себя, не возражая и не сопротивляясь. — Не беспокойся, со мной тебе непременно понравится. — Непременно, — повторяет Иллуми. Это обещание, не согласие. Но Хисока не слышит угрозы в его словах, а если и слышит — то не придаёт должного внимания. Он ухмыляется на всё лицо, обнажая зубы, будто в них таится опасность, которая на самом деле кроется в Иллуми, и теперь в его движениях чувствуется определенный ритм, напряжение пронизывает всю его руку, тянется от предплечья к плечу и саднит в груди, пока его пальцы разрабатывают вампира. Всего секунду Иллуми наблюдает за движением его руки, чувствуя, что незнакомое ощущение физического возбуждения приковывает его внимание к весьма странным деталям: к ширине костяшек пальцев Хисоки, которые проталкиваются внутрь него, к твердым овалам сосков, аккуратно обрисованных на его груди, к тянущему покалыванию чего-то неизвестного и безымянного, запертого глубоко в животе. Хисока громко стонет, заходит глубже и резко выходит. В отсутствии ритма глаза Иллуми цепляются за глухие удары сердца о грудную клетку и за дрожание пульса сбоку на шее, в мгновение ока странное человеческое вожделение полностью перекрывается всплеском жгучей жажды, раздирающей его рот и глотку. Хисока мычит с ноткой игривого удовольствия, помещает руки под колени Иллуми, поднимает и давит, широко разводя его ноги в стороны. — Такой гибки. — хитро мурлычет он, будто это хоть как-то отразится на, как он думает, привычном развитии событий, где он погружает свой член в желающего партнера, будто длина его жизни не зависит от ежесекундно испаряющегося терпения Иллуми. — Ты самый интересный человек, которого я когда-либо встречал, — Иллуми не пытается указать на явную ошибку в его утверждении, а Хисока не ждет ответа; он просто приподнимает взгляд и смотрит на Иллуми. Покрытые дымкой наслаждения глаза всматриваются в возбуждение совершенно иного рода, более острое. Руки Хисоки сгибаются в локтях, пальцы под коленями сжимаются крепче в попытке удержать Иллуми в неподвижном состоянии, а затем его таз поддаётся вперед, его член проскальзывает внутрь, исчезая в теле Иллуми, и когда Хисока запрокидывает голову в глубоком стоне, Иллуми видит в вибрации источаемого им звука, гулко бьющегося о напряженную шею, приглашение. — Ах, — громко выдыхает Хисока, почти срываясь на крик, так громко, что его голос без всякого сомнения просачивается через стены их номера; однако смущения у него не прибавляется: он отводит бедра назад на пол дюйма и снова оказывается в Иллуми, трахая себя о него. — Ах, ах, ахх, — разгорячено повторяет Хисока, его голова падает на плечо, будто ему не хватает сил держать ее ровно. В этот момент любопытство Иллуми рассыпается, обваливается, словно крошащаяся каменная кладка, под ошеломляющей, невероятной силой сверхъестественного голода, являющегося путеводной звездой его существования. Иллуми напрягает бедра, без малейшего усилия освобождаясь из цепких рук и с нечеловеческой силой зажимает ноги  Хисоки в несокрушимой хватке, поднимает туловище с простыни и тянется к взъерошенным волосам. Добравшись до них, он с силой отводит его голову в сторону, подставляя неприкрытую шею лунному свету и своему затуманенному голодом взгляду. Его рука стискивает плечо Хисоки, оставляя синяки, его ногти грозятся пронзить кожу под пальцами, и когда он утыкается в ключицу, его рот уже открыт: острые клыки вонзаются в кожу Хисоки, выплескивая сладкую гущу свежей крови. Губы Иллуми прижимаются к шее, его горло сокращается с полной силой первобытных инстинктов, твердивших ему вцепиться в тело Хисоки, высосать жизненные соки и влить их в своё тело; в первые долгие секунды все, о чем он мог думать, — это жар, нахлынувший на него, стекающий вниз по глотке и светящийся сквозь вены, а самое главное — утоляющий главную потребность в изнывающем теле. Через некоторое время, он осознаёт, что Хисока замер, совсем. Обычно жертвы Иллуми сражаются, если, конечно, не находятся под глубоким влиянием наркотиков или в таком бреду, что даже угроза жизни не пробуждает их ото сна. В хватке Иллуми чувствуется ожидание этого сопротивления, он использует часть вампирской силы, чтобы парализовать очевидную мощь в подтянутых мышцах. Однако Хисока не двигается, не брыкается, не кричит и никак не борется; он застыл, словно статуя, и на секунду Иллуми задумывается, не убил ли он его ненароком, не ослепил ли его голод настолько, что он немного просчитался и по случайности сломал ему шею, пока оттаскивал голову в сторону. Но кровь Хисоки до сих пор горячая, его пульс всё также бьётся под языком Иллуми и его член всё ещё тверд и крепко запечатан в нём. Вампир тут же отодвигается назад, встревоженно колеблясь, несмотря на то, что всё его существо ликует от блаженства свежей крови. Оглянувшись, Иллуми замечает, что Хисока наблюдает за ним из-под тяжелых ресниц. Его взгляд пробегает по лицу Иллуми, рассматривая приоткрытые губы, остроту его неприкрытых клыков, багряный цвет крови, прилипающий к лицу; его ресницы дрожат, из горла вырывается вздох похожий на стон. — Ах, — в его голосе не слышится страха или раболепного ужаса, которого ожидал Иллуми. Звучит так, будто он просто-напросто разгадал загадку, будто до него снизошло оргазмическое озарение. — Вот оно как, — мурлычет Хисока сквозь смех, — А я-то думал, тебе холодно. Иллуми проглатывает остатки крови, скопившиеся на языке, и слизывает высыхающую субстанцию с нижней губы. Рана на шее Хисоки еще кровоточит, красная полоса бежит вниз по ключице и с каждым ударом сердца стекает всё ниже и ниже по груди; Иллуми с трудом сосредотачивается на чём-либо другом. — Да. — произносит он. Нет смысла отрицать очевидное. — Твоя первая догадка была ближе. Хисока заливается смехом. — Нет, — его рука, прижимаемая к боку ногой Иллуми, пытается сдвинуться; его ногти впиваются в кожу, царапая прямо под ягодицами. — Я и понятия не имел, что ты есть на самом деле. Иллуми не перестаёт смотреть ему в лицо. Странно видеть полное отсутствие страха у того, у кого нет никакой надежды на спасение. Может, он не до конца осознаёт своё положение и какие последствия его ожидают. Иллуми моргает и излагает абсолютно честно: — Я тебя убью. Хисока ухмыляется. — Ну конечно, — в его голосе нет сарказма, а в чертах нет ни намека на сомнение. Однако выражение его лица меняется: это проявляется в дрожи его губ, трепете ресниц, румянце на щеках. Рука под бедром Иллуми смещается, а таз, находящийся под чужим весом, приподнимается вверх. — Я могу продолжить? Иллуми долго смотрит на Хисоку. В комнате стоит гробовая тишина. Иллуми слышит лишь бешеный клёкот живого сердца и тяжёлую, быструю одышку. Тело Хисоки напряжено, точно тетива лука, натянутая до предела, он впивается в бедро Иллуми, жаждя действия. Иллуми изучающе осматривает Хисоку, смотрит на его спутанные рыжие волосы, на его разомкнутые губы, жадно втягивающие кислород, и на опьяняющий жар возбуждения, пламенем покрывающий его щеки. Хисока поднимает веки и смотрит на Иллуми. Вампир моргает и расслабляет натянутые мышцы ног, тем самым возвращая ему способность двигать руками. Хисока не теряет ни секунды. Кажется, будто он знал, что ответит Иллуми, будто он предугадал его реакцию. Он тут же наклоняется вперед и нависает над ним, роняя обоих обратно на кровать и совсем не пытаясь смягчить падение. Хисока наваливается на Иллуми так сильно, что мог бы вышибить воздух из легких, если бы у Иллуми вообще была потребность в кислороде. Хисока даже не останавливается, чтобы восстановить собственное дыхание, а протягивает руку и мертвой хваткой цепляется за край матраса, пока другая забирается ниже, обхватывает ногу Иллуми и тянет его ближе. Он быстро двигает бедрами, подаваясь вперед в попытке засунуть свой член в чужое нутро так глубоко, насколько это возможно. Иллуми отпускает его руку, чтобы обвиться вокруг шеи и сжать пальцами плечо; он поднимает голову и снова впивается в прокушенное место, напиваясь горячей кровью. В таком положении они теряют счет времени. В теле Иллуми ощущается глухая боль; ноющее, тягучее давление достаточно горячо, чтобы держать его член прижатым к животу и ноги открытыми для бёдер Хисоки, а поверх этого чувства более светлое и яркое, как солнце на фоне луны, — разрастающееся удовлетворение сытостью, которое он питает долгими глотками, высасывая жизнь из Хисоки, тем самым притупляя жжение в горле, пока его партнер гонится за собственным желанием, пользуясь заключённым под ним телом Иллуми. Хисока стонет, Иллуми слышит или, скорее, чувствует по вибрации в его груди и нажиму пальцев на своей коже. С каждым пронзительным вздохом пульс Хисоки становится быстрее. Иллуми кажется, будто ещё чуть-чуть и он захлебнётся в физическом удовольствии мужчины, больше заинтересованного в поиске собственного сиюминутного высвобождения, чем в надежде на будущее. Это безумство сжигает мысли Иллуми, сеет потрескивающее пламя внутри, словно вместе с кровью он пьёт безрассудство Хисоки, пока в какой-то момент он не чувствует, что в его члене пульсирует жар его партнера, и не может отличить облегчение, вызванное появлением крови в сухом горле, от тепла чужого тела, вдавливающегося в его физическую оболочку. С каждым толчком Хисоки член Иллуми дергается между их телами, его глотка сокращается в такт рефлекторному напряжению бедер Хисоки, и это доходит до такой степени, что, когда Хисока вновь заходит глубже, Иллуми не знает, вкус ли крови или ощущение чужого члена заставляет его выгнуть позвоночник, освещая его темное, как ночь, существование краткой, временной вспышкой удовольствия, яркой, словно лучи солнца на снегу. Его зубы разжимают плечо Хисоки, его губы приоткрываются, из раны брызжет кровь, Иллуми дрожит от удовольствия, которое пачкает живот Хисоки и багровой струйкой стекает с уголка рта на белую шею. Хисока снова стонет, глубоко, тяжело и протяжно. Иллуми не понимает, беспомощный ли это вздох умирающего человека, повергнутого в чувственность огнем, который горит в теле Хисоки; но Хисока содрогается от удовольствия, а не в предсмертных конвульсиях, когда кончает в холодную оболочку Иллуми, заполняя его своим семенем равно, как и кровью. Иллуми прижимает губы к его плечу, слизывая уже пролитую кровь, не утруждая себя нанесением еще одной пары колотых ран. Хисока падает, обрушивая весь вес своей обмякшей формы на Иллуми. Иллуми вяло возвращается в привычный образ. Он не торопится, не тогда, когда в его руках целая вечность. Наслаждение, разливающееся по его венам, достаточно редкое удовольствие, — грех не распробовать. Хисока всё еще прижат к нему, его голова повёрнута в сторону, из-за чего капли медленно свертывающейся крови падают на шею вампира, но Иллуми до сих пор чувствует, как бьется его сердце, чувствует, что его кожа до сих пор горит жизнью, несмотря на количество крови выпитой Иллуми и пролитой на их тела. Они оба испачканы в крови, сперме, поте и масле; но даже так Иллуми задерживается дольше, чем он ожидает, снова и снова прокручивая ощущение Хисоки в себе, пока, наконец, не собирается с силами, толкает Хисоку в плечо и переворачивает его на другую сторону кровати, чтобы сесть и взять себя в руки. Его ягодицы скользкие, настолько же покрытые эссенцией Хисоки, насколько и язык. Иллуми долгие секунды смотрит на свой живот, рассматривая жемчужный блеск на своей бледной, как кости, коже, пока его член не обмякает по его приказу. Он всё еще смотрит, когда чувствует прикосновение на волосах и как пальцы тянут за кончики прядей, Иллуми разворачивается с нечеловеческой скоростью, чтобы схватить запястье Хисоки и прижать к кровати, пока другая рука обвивается вокруг его шеи. Хисока тут же падает назад, совершенно не сопротивляясь; он просто смотрит на Иллуми, его глаза кажутся огромными и темными на фоне бескровной бледности лица. — А теперь ты меня убьёшь? — Он не напуган, ему лишь любопытно, будто этот вопрос касается не его судьбы, не его жизни. Иллуми изучает его секунду, вглядываясь в голубоватый глянец губ и чувствуя порхание его сердцебиения под пальцами; затем ослабляет свою мертвую хватку и садится прямо. — Не трогай мои волосы, — бросает Иллуми и идет к ванной комнате, чтобы попытаться привести себя в порядок. Хисока до сих пор в кровати, когда Иллуми выходит из душа, чистый и опрятный, такой же элегантный как был на улице, только вот без одежды покрывающей его худые конечности и бледную кожу. Иллуми хватает одного взгляда, чтобы удостовериться, что двойной эффект экстаза и потери крови совсем обессилил его недавнего любовника. Он поворачивается к нему спиной и сосредоточенно застегивает каждую пуговку. Он заново собирает весь свой наряд. В конечном итоге, всё: от полированных ботинок и до туго завязанного галстука, — как прежде на своих местах. И только тогда он снова разворачивается и еще раз оглядывает Хисоку. Он лежит точно так же, как и раньше: на спине среди одеял, лишенный чего-либо, что могло бы скрыть следы их обоюдного удовольствия на его коже. Хисока наклонил одно колено чуть дальше в сторону, выставляя на показ длинный внутренний изгиб его бедра, и опустил руку ниже, небрежно касаясь своего полу твердого члена, будто пытаясь вернуть своё изможденное тело в возбужденное состояние. В остальном он вообще не двигался, даже не попытался изменить наклон головы, с которым его оставил Иллуми. Иллуми кивает в сторону его пальцев: — Тебе не хватит крови. Хисока сверкает зубами. — Посмотрим. — вяло тянет он. Моро поворачивает голову, из-за чего его волосы взъерошиваются, запутываясь в малиновые волны. — Ты же сказал, что убьешь меня. — Да, — соглашается Иллуми, — Так и будет. — Когда? — Не сегодня. Хисока продолжает наблюдать за ним какое-то время, его рука все еще сжимает член, который изо всех сил пытается ему повиноваться. Иллуми не может прочитать выражение его лица; с другой стороны, он сомневается, что Хисока обогащается знаниями, смотря в пустой взгляд, который Иллуми предлагает взамен. Наконец Хисока поворачивает голову назад и тяжело вздыхает, смирение касается его губ. — Грех жаловаться, — говорит он, — Но всё же давайте не затягивать с помолвкой, Сир Вампир, — Иллуми безучастно подмечает, что его возбуждение набирает обороты; пока Иллуми наблюдает, Хисока поднимает другую руку из-за головы, опускает ее между бедер и трется о собственный анус: — Жду не дождусь своей брачной ночи. — Учту. — произносит Иллуми. Мгновение он стоит неподвижно, наблюдая, как Хисока наблюдает за ним; а затем он поворачивается и направляется к двери как раз в тот момент, когда другой проталкивает в себя палец. В коридоре разносится эхо стона, сорвавшегося с губ Хисоки, но к тому времени, когда дверь захлопывается, Иллуми уже растворился во тьме.