Смерть разлучит нас

В конечном счете из них выходит неплохая команда. Иллуми никогда прежде не работал с другими. Ему никогда не требовался партнер - помимо тривиальных крох информации, которые он покупает у Миллуки - и сама мысль о том, что ему придется делиться добычей с кем-то еще, никогда не прельщала Иллуми, даже в самые сытые дни. Но вкус крови Хисоки на его языке или ощущение зубов Хисоки в его плоти раскрывает новую страницу возможностей, открывает дверь в реальность, о существовании которой Иллуми даже не подозревал. Его ревностное отношение к добыче тает, распадается всего за один укус рядом с потрескавшейся каменной кладкой темного ночного переулка; и взамен он находит такое удовлетворение, будто он совсем недавно обратился и возбуждение переполняет его бессмертное тело. Хисока души не чает в  охоте, он обожает погоню, но больше всего на свете ему нравится наносить последний, смертельный удар голыми руками - чувство, которое Иллуми никогда не испытывал; но теперь он может позаимствовать его на время, может ощутить его контур в смехе Хисоки и брызге крови на бледной коже. Хисока любуется их работой, увлекается процессом так же сильно, как и её окончанием, с жаром, почти человеческим и совершенно чувственным. Иллуми наблюдает за ним, не мигая, будто он сможет прикоснуться к его удовольствию, если будет смотреть достаточно интенсивно. Но у него никогда не получается, не напрямую - что бы ни заводило маниакальные наклонности Хисоки, это нечто, что присуще только Хисоке и не свойственно Иллуми, несмотря на то количество крови, которой они обмениваются - но ему и не нужно этого делать, не тогда, когда он может найти удовольствие точно по своему вкусу в Хисоке. Хисока быстро учится. Он будто был рожден для создания определенных образов, меняя и без того поразительные черты своего лица и тела в нечто другое, более привлекательное для их жертв, будь то развращенная невинность с глазами лани или заманчивый взгляд опытного человека, готового предложить себя и поделиться накопленными знаниями. Хисока соблазняет их жертв и уводит в более уединенные темные аллеи, узкие гостиницы или заброшенные дома, и со временем Иллуми усваивает, что ему следует держаться подальше от остроты ногтей и сверкания зубов Хисоки, когда он так неряшливо обходится с телом. Иллуми не любитель драматичных убийств -- крови вполне достаточно, в то время как сам акт не приносит должного удовлетворения, -- но его едва волнует, чем развлекается Хисока, пока в конечном счете он получает то, чего так жаждет. Хисока окрашивает себя в красный, сливающийся с цветом его губ и волос. И только после того, как на нем алеют свежие доказательства его превосходства, а на щеках горит украденная кровь и растущее желание, Иллуми выходит вперед, чтобы взять его под руку и увести в тени, которые больше соответствуют его собственным предпочтениям. И теперь они в одной из них. Убежища Иллуми довольно просты: помещения предоставляют укрытие от дневного света, а иногда и очень нужное одиночество; под влиянием Хисоки они приобретают безумную атмосферу, подпитываемую разномастной мебелью, больше подходящей для вампирской эстетики, чем для создания иллюзии человеческих потребностей. Кухни нет, в ванной только самое необходимое; зато почти все пространство занимает кровать, на которой тяжело лежат роскошные простыни, скользящие по коже, словно шелк, и пара кушеток темно-багрового цвета. Постельное бельё лежит как попало, оно измято из-за грубого использования и редкого ухода после, ведь даже тяга Иллуми к точности не может возразить, когда Хисока раздевается до багряного цвета пролитой крови, придающую его бледному телу иллюзию жизни. Он оголяется так же быстро, как и в первый раз, впрочем, как и во все разы, будто одежда - это бесполезная ноша, еле терпимая уступка требовательному обществу, одобрение которого ему больше ни к чему. Хисока больше не уделяет внимания ценности своей одежды, особенно это заметно, когда он бесцеремонно бросает ее на пол и когда брызги крови, которой он так стремится облиться с ног до головы, пачкают ткань; и даже если Иллуми не торопится следовать его примеру, он не может отрицать, что результат ему очень даже нравится. Хисока сбрасывает с себя пропитанную кровью одежду, по его телу размазываются красные сгустки: по груди, рукам, даже животу и плечам, а иногда они попадают на его волосы и стекают вниз по локонам; Иллуми быстро подходит к нему и тянется пальцами, готовыми вцепиться в него под действием волнующей жажды и желания, остреющего с каждой секундой и стремящегося к большему удовольствию, чем он когда-либо испытывал за всю свою смертную жизнь. Хисока идет ему навстречу, так самоуверенно расхаживая голышом - из одежды на нем, разве что, только кровь его жертвы, - будто на нем самый лучший наряд этого десятилетия. И когда пальцы Иллуми сжимаются на его плече, ладонь Хисоки зарывается в волосы Иллуми и подтаскивает его ближе, словно ему не терпится, чтобы клыки Иллуми пронзили его кожу. Каждый раз, когда Иллуми кусает его, на него накатывает жар и Хисока стонет бесстыдно и звонко; Хисока сильно поддается бедрами вперед, достаточно сильно, чтобы сбить Иллуми с ног и повалить обоих на пол. Кровать находится в паре футов от них, добраться до неё не составляет труда, тем более с почти невесомыми движениями, которыми наделил его - наряду с бессмертием - Иллуми, но ни один из них не движется в её направлении; Хисока широко разводит колени в стороны, чтобы растереть жар своего возбуждения о напряженное тело Иллуми, однако Иллуми не собирается умалять своё внимание на вкусе, тепле и ощущении крови Хисоки на своём языке и в горле в угоду чему-то столь тривиальному, как физическая близость. Иллуми никогда в жизни не пробовал ничего подобного крови Хисоки. Его человеческие воспоминания затуманены, потеряны глубоко в сознании и вытеснены почти полностью колоритной ясностью бессмертного существования, давшего ему ту жизнь, которую Хисока в первые месяцы и годы бесконечности будет ещё осваивать. Но время стёрло блеск даже с тех воспоминаний, которые раньше казались до невозможного живыми, притупило края когда-то острых ощущений, пока удовольствие от кормления не стало не более чем просто задачей, еще одним механическим шагом вперед к существованию, поддерживаемому как привычкой, так и реальным желанием продолжать. Иллуми никогда не задумывался о конце -- он слишком привык выживать -- но вкус крови Хисоки на губах дает ему волю к жизни, настоящую и незамедлительную, о существовании которой он даже забыл. Его кровь - это наркотик, в каждой капле которого таится новое откровение, а каждый глоток доводит до исступления, да так, что липкие от крови пальцы Хисоки, тянущие его за волосы, больше приносят удовольствие, чем раздражение, и Иллуми становится таким же твердым, как трущийся о него Хисока, без какого-либо сознательного намерения. Хисока крадет его убийства, а Иллуми, в свою очередь, крадет его жизненную силу, пока не останется ничего, что могло бы их отличить друг от друга, никакого способа отделить одного от другого. Хисока вдавливает Иллуми в пыльный пол, а тот остервенело держит его запястье, чтобы продолжить пить, чтобы поток тепла беспрепятственно тек по его губам и горлу, и он даже не протестует, когда острые ногти Хисоки, стискивающие его чуть сильнее необходимого, разрывают дорогие тряпки на куски. Будущее бессмысленно, прошлое - иллюзия; единственное, что имеет хоть какое-нибудь значение, что вообще когда-либо что-то значило, это этот момент, прямо сейчас, когда сладость головокружительного вина касается языка Иллуми, пальцы Хисоки забираются между его ног и весь мир вертится вокруг кровообращения между их телами. Губы прижимаются, горло работает, и они наваливаются друг на друга, образуя единое, вечное существо. Именно Хисока настаивает на большем и подталкивает к физической части единения, когда как Иллуми предпочитает делать это с помощью губ, языков и зубов. Не важно как - интенсивно или мягко; но он никогда не отказывает Хисоке, его рукам, которые раздвигают бедра Иллуми в стороны, никогда не протестует, когда скользкие пальцы надавливают и проникают внутрь. Иллуми хватает крови Хисоки, её наркотических свойств достаточно, чтобы утолить даже вековое, медленно растущее желание; но Хисока требует всего и сразу с решительной силой истинного гедониста, и если сам Иллуми не стремится к тому же, то это не значит, что ему не нравится. Есть в трении какое-то своё удовлетворение, будто оно заполняет пространство между прохладной обыденностью его ежедневной жизни и шипящим бурлением крови, обволакивающим его язык. Иллуми разжимает челюсть с первым же толчком, его зубы выскальзывают из тела Хисоки. Он издает сдавленный стон наслаждения, получаемого от этого ощущения, так органично сочетающегося с усладой кормления. Хисока смеется низко и глухо, будто усердно смакует насмешку, и когда Иллуми снова наклоняется к багровой линии, высеченной на коже Хисоки, Хисока тоже нагибается вперед, чтобы так же вонзить свои клыки в шею Иллуми. Иллуми кажется, будто он чувствует, как кровь перетекает из одного тела в другое, передается через губы, вены и зубы, пока их обоюдный экстаз с каждым глотком набирает всё новые и новые обороты, пока он не чувствует, как жар фонтаном взбирается по его телу. Хисока движется в нем, думает Иллуми, или Иллуми двигается на Хисоке; но это лишь эхо истинной связи, которая смешивает их в единое целое так же плавно, как их тела скользят друг по другу. Член Иллуми прижат к животу Хисоки, его тазовые кости неприятно упираются в бедра Иллуми; но четче всего он ощущает жжение в горле, тягу желания, копотью застывшую в венах и требующую большего: тепла, крови, жизни - всего, будто в надежде впитать Хисоку до основания и сформировать общую, одну-единственную идентичность. Хисока двигается быстрее, толчками волоча их по полу, но Иллуми удерживает его на месте, мертвой хваткой вцепившись в его шею и не давая волю движениям, и вытягивает кровь из пульсирующих вен Хисоки в свои собственные. Они двигаются, питаются, истекают кровью как одно целое; до того момента, пока тело Хисоки не содрогается, а Иллуми не сжимает руки, когда снизошедший до них экстаз вырывается в виде спермы, крови и блаженства. К тому времени, когда благодать проходит, они оба дрожат. Иллуми осознает, что его глаза широко раскрыты и невидяще смотрят в потолок; губы Хисоки касаются его плеча, у него ещё осталась привычка дышать, и сейчас он дышит тяжело и из последних сил раскачивает бедра, пытаясь вкусить последние крохи удовольствия, которое они разделили между собой. Их обоих лихорадит, прохлада сменяется кратким теплом, и Иллуми обнаруживает, что цепляется за Хисоку так же сильно, как Хисока держится за него; их руки, ноги и волосы переплетены в неразрывной связи так же, как и кровь. Даже когда Хисока удовлетворенно вздыхает и позволяет себе выскользнуть из объятий Иллуми, связь не исчезает, и Иллуми начинает казаться, что он заимствует черты Хисоки, что раскаленные губы по привычке втягивают воздух и в его легкие, что его волосы приобрели струящийся красный оттенок вместо гладких черных. Он моргает в потолок, думая, как отделить себя и имеет ли это значение; затем Хисока поворачивается и приподнимает голову, взгляд Иллуми легко перетекает с потолка на полуприкрытые глаза. Мгновение они смотрят друг на друга, глаза Хисоки наполнены вниманием, а Иллуми - беспристрастностью, Иллуми моргает, Хисока улыбается и спрашивает: - Выглядишь задумчиво, - замечает Хисока, - Что у тебя на уме, дорогой муж? Иллуми качает головой: - Теперь мы связаны. Ухмылка Хисоки сверкает в темноте. - И в горе и в радости, - говорит он, произнося слова нараспев, как произносят бессмысленную клятву, - Отныне и вовек. Иллуми моргает: - Отныне и вовек, - повторяет он. Хисока улыбается ему. Его ладонь перемещается с волос Иллуми к щеке, Иллуми крепко держится за нее, пристально глядя, как Хисока прижимает их рты вместе. Губы Хисоки на вкус как кровь, они горячие и сладкие и пропитаны темнотой ночи; и когда язык касается его губ, Иллуми приоткрывает их и закрывает глаза, позволяя чужому теплу зажечь рассвет в тенях его век.