В ряске водятся не только лягушки, но даже истории

— Да может отрезать просто к чертям все, и ладно? — с надеждой спросил Анхольм и щелкнул длинными ножницами, похожими на клюв болотной птицы. — А лучше вовсе… как бишь вы говорили, госпожа Хельвина, автанизить? Чтоб не мучилась? Жалко ведь… — Эвтаназировать, — задумчиво протянула госпожа Хельвина — женщина с седыми волосами, но еще вполне молодым лицом, с ног до головы укутанная в бледно-зеленый балахон, марлевую косынку и такую же маску, сейчас приспущенную на горло. — Дурак ты, Анхольм. И при том непроходимый. — Да я что… — обиженно поджал губы подмастерье. — Уже четвертая ведь. И вскрывали, и на реакции смотрели, и вообще. Штабелями их, что ли, складывать? — Исследовать, мой милый, — Хельвина натянула марлевую повязку на лицо и вошла в палату, отделенную толстым защитным стеклом. — Пока не поймем, откуда они берутся. На одной из восьми коек, расположенных в комнате, лежала девушка. Ее волосы, мокрые и темные, оставили на тонкой подушке влажный след. Ее кожа, бледная, запятнанная желто-коричневыми синяками, отливала голубизной. Под глазами пролегли глубокие тени. Если бы не редкие сипящие вздохи, можно было счесть ее за утопленницу. По правде говоря, она такой и была. Ее выловили утром из Южных Топей, окутанную гнилью и ряской. Хельвина безжалостно сдернула с нее тонкую простынь, обнажая вполне сносное тело: на месте были и руки, и ноги, сложение отличалось пропорциональностью, хотя она и была выше всех известных Хельвине женщин на голову. Единственным, что нарушало общую гармонию и заодно было причиной, почему из общего отделения ее передали госпоже Хельвине в экспериментальное, — был глаз. Глаз посередине живота. Янтарно-зеленое горящее око выглядывало из рваных краев глубокой раны цвета подтухшего мяса. Черный вертикальный зрачок медленно обернулся к Хельвине. В его трепещущем пламенном взгляде читалась усталость. Хельвина сглотнула. Дрожь родилась где-то в кончиках пальцах и отчего-то отдалась в тазу, как если бы ей вдруг стало страшно — но страха не было и в помине. Она достала из кармана фонарик и нацелила его луч прямо в сверкающий глаз. Зрачок сузился. Девушка слабо застонала и попыталась отвернуться, но бинты, притягивающие ее запястья к раме кровати, не позволили. — Анхольм! На томографию ее, — Хельвина облизнула враз пересохшие губы. — Посмотрим, как эта штука к ней крепится. Есть у меня, знаешь ли, подозрения, что она похожа на Подушку. — Тоже скоро откинется? — Анхольм крякнул и налег на койку. Задребезжали по полу колесики. — Жалко… Красивая такая. — Ну, времени у нас будет побольше, — ухмыльнулась Хельвина, шагая следом за ним. — Без пищи живут дольше, чем без воздуха. *** Есть люди, которые всю жизнь ждут своего шанса. Есть те, кто пытается обойтись и без него. Хельвине шанс подвернулся на середине карьеры, построенной на вере лишь в себя и свои работы: ровно месяц назад на поверхности Южных Топей начали появляться живые утопленники. — Бесподобно, — пробормотала она, разглядывая длинные листы тонкой розоватой бумаги, целые свитки, повествующие о внутреннем устройстве пациентки. Прикрыв глаза, Хельвина легко могла представить то, о чем ей рассказывали чернила и целлюлоза. — Невероятно… Она видела сетку зрительных нервов, проросших во внутренние органы, точно корни дьявольского сорняка. Чувствовала ток живой крови в гладких мышцах, слышала тихое барахление сломанного инструмента, тепло еще живого — но обреченного в скором времени умереть — тела… Изрезанная лишними тканями внутренность не могла выполнять свои задачи. Слишком много соков — крови — сил тянул из хозяйки пылающий глаз. — Ну так что, отхре… — с надеждой начал предлагать Анхольм, сверху вниз заглядывая в ее бумаги. — Кто тебя из медбратьев выпустил? — сморщилась Хельвина, с хрустом расправляя томографию и тыкая ей в лицо помощника. — Видишь, какие они тонкие? Тут нужен хирург такого уровня, каких в Южных Топях отродясь не было. Хотя… Хельвина щелкнула пальцами. — Тащи трубку. Как операторша ответит, отнеси мне, — отдав распоряжение, Хельвина уткнулась в томографию. Она знала, что в ее интересе к физическим аномалиям есть что-то… нездоровое. Не из той плоскости чувств. Не из той области мыслей. Но все равно — кто ей запретит? И что плохого, если ее монографии нарасхват, а открытия, хоть и мелкие, давно расширяют горизонты медицинских познаний? Какая разница, из каких чувств она это делает? — Алло? Соедините с Григориусом Ванлейком, из клиники «Осока», столица, квартал Осоковых Круч, дом 42. М-м-м… Это надолго. Анхольм! Принеси кофе. Горьковатый желудевый привкус обжег язык, а сам напиток успел остыть, когда Хельвине наконец ответил нервный мужской голос. Она старалась быть вежливой — и милой — и под конец предельно серьезной. Первое давалось тяжело, второе же пошло как по маслу. — Ты хочешь вырвать меня из плотного графика операций только затем, чтобы теоретически попытаться спасти обреченное… создание? — голос Григориуса с той стороны плеснул ядом. — Тебе самой не смешно, Хельви? — Смешно, что ты губишь талант, вырезая чирьи, — парировала Хельвина — не потому, что ее так интересовало применение чужого таланта. Просто она знала больную точку Григориуса. Еще в студенческие годы он отчаянно грезил великими открытиями, а теперь довольствовался ролью частного хирурга для аристократии. — Хотя мог бы вживую поглядеть на наши аномалии. Их, кстати, так называют. Совсем газеты не читаешь? — Времени нет. Занят чирьями, — едко ответил Григориус. Помолчал. Хельвина тоже ждала — все равно за междугородний звонок платит начальство, отчего бы не расщедриться на казенные минуты разговора. — До двадцать седьмого занят, а после приеду. Думаю, к третьему буду. Только она, наверное, не доживет. — За это не волнуйся, — хмыкнула Хельвина. — Парентеральное питание подключим и дотянет. В конце концов, три недели — не бог весть что. — Ты все-таки позвони, если умрет. Не хотел бы почем зря тащиться. — Спасибо, Гриша. Хельвина самодовольно ухмыльнулась, передавая трубку Анхольму. — Госпожа Хельвина, — замялся помощник. — А это кто был? — Бывший муж, — насладившись растерянным лицом Анхольма, Хельвина фыркнула. — Я шучу. Коллега, учились вместе. Работали над одним проектом. Очень талантливый хирург из столичного округа, между прочим. Если кто и согласится — а главное, сможет, — вырезать наш глазок, то только он. Кстати, так и запиши. — Что ждем доктора Ванлейка? — втрепенулся и, кажется, немного просветлел Анхольм. — Что, получится ее спасти? — Запиши, что пациентка пока проходит под наименованием «Глазок», — хмыкнула Хельвина. — Не обнадеживайся. Гриша тоже не кудесник. *** Знакомство с Глазком состоялось под хруст пакета с глюкозой, аминокислотами и липидами: вытащив разделяющую жидкости заслонку, их следовало еще хорошенько меж друг другом перемешать перед употреблением. Хельвина сама готовила капельницу, отправив Анхольма отваживать журналистов, когда черные ресницы дрогнули и поднялись, открывая оба нормальных глаза Глазка. — Доброе утро, — усмехнулась Хельвина, убедившись, что пациентка смотрит на нее вполне осознанно, хоть и сквозь сонную пленку. — Вот только не надо дергаться и выбивать иглу из рук. Меня зовут доктор Рекгауз, но можешь звать Хельвиной. Я буду пытаться тебя вылечить. Понимаешь? — Понимаю, — она помолчала. — Расскажите, пожалуйста, как я выгляжу. — Я принесу тебе зеркало, если позволишь себя уколоть, — поиграла катетером в руке Хельвина. — Зеркало?.. Хорошо. Отрегулировав зажим и проследив, чтобы раствор равномерно падал в капельную камеру, Хельвина вышла. Проходя в ванную, она внимательно прислушивалась к шуму из палаты: не пытается ли дуреха вырваться. Самая первая из аномалий, бедняжка со снятой кожей, в каком-то безумном порыве вырвалась из бинтов, оставив на них живую плоть, и несколько раз ударилась в стекло, прежде чем околеть. Неприятные розово-кремовые разводы потом долго не хотели отмываться, а Хельвина едва не прибила Анхольма. Хотя разве же он был виноват? Кто мог подумать, что существо со снятой кожей не только продолжает дышать, но еще и двигаться может… Когда Хельвина вернулась, Глазок лежала неподвижно. — Ну какая умничка, — похвалила Хельвина. — Уже лучше? — Вы покажете мне меня? Хельвина молча перехватила зеркало, так что деревяной основной оно упиралось ей в грудь, а отражающая поверхность оказалась над Глазком. Эффект превзошел все ее ожидания. Пациентка широко расспахнула глаза — Хельвина впервые разглядела как следует их цвет: золотой с черным вкраплением. Губы приоткрылись, жилка на шее затрепетала. — Ни единого шрама, между прочим, — похвалила Хельвина. — И скоро все синяки сойдут. Скажу тебе честно, ты отделалась легче остальных. Если не считать… «Интересно, неужели она не чувствует огромный инородный объект в своем теле, — подумала Хельвина, разглядывая слегка поднимающуюся над животом Глазка сорочку. — Жить она с ним не могла, значит, он появился недавно. Тогда почему… Глазок дернулась, моргнула, перевела взгляд на связанные руки. Покрутила ими, словно не в силах понять, как это что-то может их удерживать. И снова поглядела на Хельвину. — Я… можно это… убрать? — Нет, ты выбьешь капельницу, — Хельвина поставила зеркало у стены и взяла блокнот и карандаш. — А зачем это тебе? — Не знаю… — Глазок уронила голову обратно на подушку и уставилась в потолок. — Ну и ладненько, — терпеливо улыбнулась Хельвина. — Сможешь ответить на пару моих вопросов? Глазок вяло шевельнула плечами. — Как тебя зовут? Хельвина не расслышала ни слога. — Извини… Повтори-ка? И снова — что-то, похожее на шум ветра, свист пара в трубках над колбами и крики птиц ранним утром. — Так, ладно… сможешь написать? — Что? — ресницы несколько раз тяжело поднялись и опустились — как крылья бабочки, промокшей под дождем и умирающей. — Ладно, — пробормотала Хельвина. Видно, девица неслабо перепугалась перед падением в болото. — Ладно… Иеримииль? «И еще звуков двадцать, которые я растеряла, пока слушала», — мрачно подумала она. И решила про фамилию даже не заикаться. Тем более, на тот вариант имени, который смогла воспроизвести Хельвин, Глазок не откликнулась. — А откуда ты? — Хельвина подошла и уселась на край постели — в отличие от Подушки, Глазок не буйствовала, не выкрикивала ничего и даже вырваться не пыталась. Это внушало надежду. — Какой округ? Дай угадаю, деревня собирателей клюквы какая-нибудь? — Откуда я?.. — тусклый взгляд зажегся ярким пламенем, бледные губы приоткрылись. Хельвин даже со стороны услышала отчетливо участившийся стук сердца. Глазок рывком села на постели, дернула катетер — на предплечье наверняка останутся некрасивые стрелки растяжек в месте, где игла ходит под кожей. — Я из Верхнего Мира. «Посттравматическое расстройство налицо, — мрачно отметила про себя Хельвина, уже протягивая руку, чтобы уложить пациентку на место. — Что она мне теперь расскажет…» Хельвина замерла с застывшей в воздухе рукой. Завороженная золотыми, бешено горящими глазами. Огорошенная твердостью голоса недавней утопленницы. Пригвожденная к месту золотым сиянием сквозь больничную сорочку в том месте, где должно было быть Око. — Я из мира, где бесконечный космос бороздят огненнохвостые кометы, — взахлеб заговорила Глазок. — Я из пространства, полного сверкающих звезд и голубых планет. Я из мира, где у нас нет тел: только горячие сгустки душевного пламени. И десятки всепронзающих глаз, чтобы видеть весь этот мир. И огромные крылья, чтобы пересечь хоть часть его за отведенную нам Отцом вечность. Хельвина не могла оторваться от ее глаз, но все-таки заметила, как рука, свободная от катетера, выскальзывает из бинтов — или это бинты соскальзывают с руки? — и тонкими длинными пальцами тянется к ней. В жесте не было ничего жуткого. Была нежность. — Вы живете в аду, — продолжала Глазок, осторожно собирая онемевшие пальцы Хельвины в свою ладонь, пожимая их, переплетая со своими. — Вы ограничены временем, плотью, заболоченным бесплодным миром. Это невозможно. Мы не должны одни жить вечно. Мы не должны благоденствовать, когда вы так мучаетесь. Мы… мы решили спуститься сюда… Пройти через стены ада… Чтобы рассказать вам, чтобы вы тоже… Хельвина успела поймать ее под лопатки — Глазок оказалась тяжелой, что неудивительно при ее росте, — и медленно опустила на подушку. Ее губы еще шевелились, но воздуха в легких будто не хватало, чтобы наполнить слова звуком. От напряжения с лица схлынула появившаяся было краска. Она соскальзывала в забытье. Хельвина вздохнула и щелкнула выключателем на диктофоне. — Ну и зачем же так нервничать? — пробормотала она.