В ряске водятся не только лягушки, но даже истории

Хельвина застала Анхольма спящим на столе, с рукой на включенном диктофоне. Искаженный помехами голос выдавал: «мы решили спуститься сюда… пройти через стены ада…». Хельвина щелкнула выключателем и засунула диктофон в карман. Ее голова и без того напоминала раскаленный шар из-за боли, а тут еще и чертова запись. «Надо поменять код в сейфе, — отметила она про себя. — Ладно, диктофон выкрал. Он же еще все мои лекарства от головы выжрал!» Хельвина вытащила из-под щеки спящего помощника засаленную тетрадку с оставленным пятнышком слюны. Судя во всему, личный дневник. Хельвина цинично принялась перелистывать страницы. Как она и догадывалась, они были полны восторженного бреда. Хоть смейся, хоть плачь. Влюбленный санитар и чудаковатая пациентка. Сюжет для модной синемы. Хельвина сама себе не могла объяснить, отчего нежные чувства толкового в общем помощника ее так раздражают. В конце концов, не пытался же он надругаться над беспомощной девицей под шумок. Наоборот. Книжонки ей вслух читал, анамнез собирал, из сил выбивался, чтобы получить лекарства получше. Только чтобы она дотянула до приезда доктора Григориуса. Только чтобы у нее был шанс. Сама Хельвина тем временем больше интересовалась природой Ока и собирала материалы научного толка. «Он потакает ее фантазиям, — объяснилась перед собой Хельвина, размашисто вписывая в чужой дневник «Бестолочь» на свободной странице. — Слушает ее проповеди. Она никогда не откажется от этого бреда, если будет получать одну только поддержку». «Тогда почему же ты сама ее слушаешь? Не воспринимаешь, в отличие от Анхольма, всерьез, но все-таки слушаешь?» «Потому что она первый человек, чья внешность тебя захватила за почти четыре десятилетия? Не внутреннее строение, не совершенство слаженного механизма, не красота глянцевитых внутренностей и сложных спаек, а наружность? Мягкая кожа, сверкающие глаза, тонкие и длинные, как при слабо выраженном синдроме Марфана, пальцы? Или тебя просто тянет к сверхъестественному — всегда тянуло? И ты смотришь на ее Око, пылающее из чрева, и захлебываешься наконец своим шансом разорвать шаблоны привычного в клочья?» — Все мы люди, — хмыкнув, Хельвина подсунула дневник Анхольму под руку. В выкрашенных в болотно-зеленый коридорах она последовательно включала свет, выгоняя тьму и поселяя стерильность: отчего-то бледный свет люминесцентных ламп всегда давал такой эффект. — Привет, — она вошла в палату к Глазку и уже привычно села на край кровати. — Готова кушать? В хромированном поддоне лежали все нужные инструменты — правда, уже использованные. — Анхольм покормил меня недавно, — рассеянно откликнулась Глазок — и тут же улыбнулась слабой, но солнечной улыбкой — Анхольму она так не улыбалась. — Я вспомнила, что постоянно хочу тебе сказать и забываю. — Да? И что же? — Хельвина не стала отбирать руку, которую Глазок привычно собрала в свои длинные тонкие пальцы и прижала к щеке. — Ты очень похожа на Отца, — восторженно выдохнула Глазок. — У тебя его руки. Хельвина вздрогнула. «Отцом» Глазок называла творца и властителя в своем мире: многорукого многоглазого мастера, целиком состоящего из белого света. Того, кто сотворил их. Кто сделал их мир. Кто рассказал им все, о чем они знают. Она посмотрела на свои руки — никогда не дрожавшие руки хирурга и женщины средних лет. И покачала головой. — Мне очень приятно. — А еще ты обещала рассказать о моих родных, — на строгом и дивном, слишком симметричном для настоящего человека лице Глазка появилось выражение печали. — Тех, кто ушел к вам до меня. — Первой была Бескожая, — Хельвина ответила ровным голосом, хотя в то время в ней было больше отчаяния и крика, чем принятия. Если бы не державший лабораторию на себе Анхольм, кто знает, в какое запустение здесь все могло прийти. — Она умерла в первый же день. Мы уже получили ее… с повреждениями, несовместимыми с жизнью. — Первой была Молохинашиаль, — коротко вздохнула Глазок. — Пламя ее души горело ярче, чем у других. — Следующим был Подушка, — Хельвина хмыкнула. — Очень приятной наружности молодой человек. Сложен как юный атлет. Глаза голубые, волосы золотые. Даже ненатурально хорош, пугающе просто. И плевался перьями. Они синтезировались прямо в легких, мешали нормальной работе альвеол. Мы несколько дней поддерживали в нем жизнь, но, кажется, он сильно мучился. Умер от болевого шока. Что-то было с нервной системой. — Его я не знаю, — Глазок нахмурилась. — Третья… Спичка, — Хельвина вздохнула. Об этом говорить было больнее всего. — Она казалась абсолютно целой, но была уже мертвой. При вскрытии обнаружилось, что она просто выжженна изнутри. У нее очень странно работала диафрагма. Выделяла какое-то горючее вещество. Я хотела изучить его, но диафрагма сгорела на моем столе прежде, чем я смогла до конца разобраться. — Реваугииль, — Глазок откинула голову на подушку. — Она умела светить, как Отец. Понятно… Нас предупреждали. — Отец? — невзначай спросила Хельвина. — Да… он говорил, что в ад войти не так-то просто, — Глазок, не открывая отяжелевших век, бледная, высушенная, продолжила: — что нас перекрутит в темных водах, омывающих его, что нас обожжет, сожмет, бросит на камни. Что будет больно. И страшно. И не все выдержат перехода от божественного существования… к вашему. Но некоторые из нас все равно не отступили. Мы… приняли риски, потому что желание вывести вас к свету было сильнее страха. — Как самоотверженно, — Хельвина косо усмехнулась и погладила Глазок по холодному лбу. Казалось странным прикасаться к аномалии вот так запросто, бытовым прикосновением, но Хельвина не привыкла отказывать себе в удовольствиях — они помогали выдержать нечеловеческий темп ее работы. — Кто-нибудь еще хотел за тобой пойти? — Уверена, что найдутся и еще, — Глазок приоткрыла глаза и поглядела вверх как-то пусто, словно смотрела мимо побеленного потолка в запредельные выси. — Мне надо поправиться. И выйти к вам. Повести вас за собой наверх прежде, чем мои братья и сестры снова переживут этот ужас. — Хирург приедет со дня на день, — Хельвина улыбнулась… и почувствовала укол под сердцем — приехать-то он приедет, но справится ли? — А когда поправишься, пойдешь проповедовать. «Кто бы тебя отпустил…» — Я хочу, чтобы ты была среди первых, кто поднимется наверх, — прошептала, не поднимая век, Глазок. — Ты… ты придешься там к месту. Ты очень похожа на Отца. Может, ты сможешь… Тоже творить, как он… Еще больше чудес, звезд, нас… — Отдыхай, Глазок, — прошептала Хельвина, чувствуя себя совершенно несчастной — от тревоги, от высокопарности и наивности чужих слов, от слишком чуждого и горького чувства. Она наклонилась и прижалась губами ко лбу Глазка — влажному и холодному лбу умирающего человека. — Спи. Скоро уже все закончится. *** — Гриша! Очень рада, очень, — Хельвина обняла его в ответ и чмокнула воздух у щетинистой остроскулой щеки. — Как дорога? — Как всегда, — Григориус устало потер переносицу. Вид у него был засаленный и изможденный. — Комарье, влажность, духота. И кто придумал всю воздушную дорогу прокладывать над заболоченной речкой? — У нас по всей стране так, — хохотнула Хельвина, осторожно подталкивая его в спину — в холле расторопный Анхольм уже ставил на столик желудевый кофе и горячие бутерброды. — Только в ваших столицах на сваях гуляет свежий ветер. Отвык поди? А ведь Университет стоял в самых болотистых болотах, ходили всегда зеленые, помнишь? — Помню, такое не забыть… — Григориус слабо улыбнулся, но улыбка быстро пропала. — Где она? Она нас слышит? — Вон, за стеклом, — Хельвина указала раскрытой ладонью на палату с койками. И помрачнела. — Что, неутешительные прогнозы? — Иначе и не скажешь, — Григориус сел в кресло, поставил чемоданчик на пол рядом с собой и благодарно обхватил кружку… Чтобы тут же сморщиться. — Желудевый? — Нам сюда зерновой не завозят, — хмыкнула Хельвина. — Не привередничай. — Да уж… Что я говорил о прогнозах? Ах да, — Григориус обхватил кружку сверху, поболтал ей в воздухе. — Нервы пронизывают всю брюшную полость. Удалить их, не повредив органы, не получится. Но, возможно, повреждения будут не летальными. Однако шансов у этого, ну, скажем, процентов десять. В оставшихся девяти случаях она умрет. — Так может и не надо тогда ничего убирать? — Анхольм, которого Хельвина всегда хвалила за умение держать рот на замке при ее коллегах, от волнения подскочил с табуретки. — Пока она держится на внутривенном… — А как же исследования дорогой Хельвины? — раздраженно приподнял бровь Григориус. — Извлеченный глаз можно будет как следует изучить. Может быть, это паразит? Или нечто рукотворное? Пока он в теле, многого вы не добьетесь. — Но как же… — Анхольм покраснел от злости. — Она же живая! Вы как медики обязаны сначала жизни спасать, а потом уже!.. — Дурак, — процедила Хельвина. — С внутривенным кормлением за это время она похудела на семь килограммов. Еще пара неделек с паразитом — и Глазок просто угаснет. Он слишком много ее ресурсов поглощает. — Кстати, Гриша, — жестом руки приказав Анхольму молчать, Хельвина обернулась к коллеге. — Мыслим с тобой похоже. Я тоже сперва решила, что это странной формы паразит. Но эпидемиологический корпус так ничего и не выявил на болотах. Анхольм упал на табурет и уронил руки между коленями. В его глазах поселилось беспомощное опустошение, слегка подогреваемое искорками гнева. Хельвина поморщилась. — Гриша, когда ты будешь готов оперировать? — Приму душ, высплюсь… И можем начинать. — А осмотр пациентки? — Не дождешься, — Григориус раздраженно фыркнул. — Я уже слышал о вашей буйной аномалии, которая разорвала на себе бинты. Уволь меня, войду в бокс, когда она уже будет под наркозом. И вообще, я твоим исследованиям доверяю целиком и полностью, милая Хельвина. Перепроверять не буду. *** — В крапинку вся, как гиракотерий, — улыбнулась Хельвина, присаживаясь на край больничной койки. — Ручку, попрошу… Она положила длинную руку Глазка себе на колени, сложила ее пальцы в кулак, сжала несколько раз. Коснулась большим пальцем четко обозначившиейся вены, погладила пурпурные следы растяжек от иглы. — Анхольм не заходил? — Нет, — Глазок перекатила голову по подушке и посмотрела на Хельвину снизу вверх. — Со вчерашнего дня. — Готовит операционную, — пожала плечами Хельвина и приклеила катетер широкой полоской бумажного скотча. — Волнуешься? — Немного, — Глазок качнула головой, заставляя темную прядь соскользнуть с лица на подушку. Теперь оба ее глаза замерцали начищенным золотом. — Все будет в порядке? Когда я смогу повести вас наверх? — Операция сложная, — Хельвина коснулась кончиками пальцев щеки Глазка, нащупала остро выделившуюся скулу. — Порезаться можно… Гхм. Думаю, восстановление потребует еще месяца три-четыре. Зато потом — на все четыре стороны. Хотя мне бы не хотелось, чтобы ты совсем пропадала. — Я не пропаду! — золото глаз расширилось, сверкнуло ярче. Золотистый свет поднялся над простыней, накрывающей живот. От света, вдруг вспыхнувшего под кожей, захотелось зажмуриться. — Я же сказала — я подниму тебя первой… Хельвина снова ощутила по хребту бег мурашек. Ножом режущий страх и сладкое томление перед чудом. От этой разницы бросало в жар. Она медленно обхватила щеку Глазка ладонью и большим пальцем погладила у самых губ. — Да? А почему? — вопрос прозвучал снисходительнее, чем того хотелось, но Глазок ничего не поняла. — Почему не Анхольма? — Анхольм хороший… Но он не такой, — Глазок медленно повернулась и прижалась губами к ладони Хельвины. Поцелуй обжег кожу неживым холодом и пресной сухостью. — Он… простой. За такими мы сюда и спустились. За теми, кто мучается, даже если об этом не знает. — Да? А почему я не мучаюсь? — улыбка — неприятная улыбка, которую хотелось с себя же поскорее стереть, — отчего-то не сходила с губ. — Я точно помню, что пару раз жаловалась тебе на ломоту в костях от сырости. — Ты горишь, — шепнула с придыханием Глазок. Она подняла свободную от катетера руку и накрыла ей ладонь Хельвины, переплетая пальцы и сцепляя их в тугой замок. — Как Отец… Он нас учил, что есть сущности, настолько воспламененные своей идеей, что никакие тяготы, никакой мрак и боль не могут их остановить… Он говорит, что такие люди зажигают свет. Что мы все должны научиться такими быть, иначе ничего не выйдет… — Зачем вам терпеть боль в лучшем мире? — снисхождение обжигало губы, снихождение распаляло презрение к самой себе. Но натура оказывалась сильнее — все-таки Хельвина никогда не умела любить. Ни других людей, ни высокопарных идей. Только науку… и то, что разрывало ее рамки в клочья. — У твоего отца была какая-то грандиозная цель? Глазок не сразу ответила. И эту паузу вдруг заполнила тоска, как будто душная болотная ночь со звоном комаров выдавила стекла и залила всю комнату. — Я врала, — прошептала Глазок и прижмурилась. Великолепное золото трех ее глаз померкло. Замок их рук расцепился — Глазок вся обмякла. — Прости меня… Если сможешь. Но я и сама не знала, что лгу! Она распалились так же стремительно, как потухла. Хельвина предостерегающе накрыла ее руку с катетером ладонью, удерживая от рывка. — Я думала… Что мы живем в блаженстве! Особенно когда речь шла о вашем мире, о гнилом болоте без света… Отец говорил, что однажды он всех вас вернет к бессмертию и звездам, — Глазок сглотнула. — А потом… Потом в нас поселилось сомнение. Она с силой зажмурила глаза и закусила губу. Хельвине показалось, что ее скрутило приступом боли. Белые зубы глубоко и резко вонзились в бледную кожу. «Дурная девчонка. И надо же было этому придурку Анхольму выжрать весь морфин…» — Хельвина вздрогнула и наклонилась вперед, готовая остановить судороги и сунуть в рот хоть свою руку, чтобы Глазок не откусила собственный язык. Тонкая розовая струйка поползла на ее подбородок. Кажется, это ее отрезвило. — Наш свет начал угасать, — продолжила Глазок запальчиво, таращась в потолок дурными глазами. — Отец сказал, что может потушить нас как свечки. Без боли, в одно мгновение. А может, раз уж нам нечего терять, отпустить в ад. Он рассказал, как чудовищно мучительно это будет. Но еще сказал, что муки могут исцелить нас от сомнений. Глазок зажмурилась. — Сначала я хотела погаснуть… Это было невыносимо терпеть… Но потом я подумала, что не хочу угасать. Что я очень боюсь темноты… Больше всего на свете. Когда в нашем мире гасли звезды, я хотела кричать от ужаса. И я решила прыгнуть… Одной из последних. Глазок рывком села, только жалобно задребезжал треножник с капельницей и взметнулись черные волосы. — Я так хотела исцелиться от неверия! — она коснулась плеча Хельвины подрагивающей рукой, сжала ткань балахона в горсти. — Но знаешь… Пройти через адское море было не так уж и страшно… Кажется, моя вера немного сильнее разгорелась во время пути по темным водам… Но сейчас она почти потухла. После разговоров с Анхольмом и его уколов, не таких, как твои, а ручных… — Уколы? Что за уколы? — насторожилась Хельвина. — Я тебе ничего не назначала. Пропавшие из сейфа морфиновые препараты встали перед ее глазами строем коричневых склянок. Чертов Анхольм, да как он только осмелился… — Это неважно! — Глазок яростно тряхнула головой. — Важно то, что ты напоминаешь мне Отца. Что с тобой я снова начинаю гореть. Но таким чистым и ясным огнем… Теплым, понимаешь? Не обжигающим… Вот тут… Она осторожно направила ладонь Хельвины к своей груди и бережно уложила ее посередине. Тонкая кожа не могла скрыть натужного сердцебиения. — Мне кажется, если все мои братья и сестры тебя встретят, — прошептала она, наклоняясь ближе. — И в них тоже поселится это тепло… вместо прошлого пламени… Мы все исцелимся. — Глазок, — устало вздохнула Хельвина. — Пожалуйста, постарайся успокоиться… — Я спокойна, — Глазок улыбнулась, часто-часто моргая. — Ты же со мной… Хельвина вздохнула и прикрыла глаза. Завтрашний день девочка может просто не пережить. Так почему бы и нет?.. Губы к губам — это ведь очень простой жест. Еще от приматов, кормивших свой молодняк уже пережеванной пищей. Почему только его решили наградить таким сакральным смыслом — уж не из-за бархатной ли нежности? Не из-за каменеющего в груди сердца, кочующего от тела к телу тепла? — Отдыхай, — шепнула Хельвина, поглаживая влажный встрепанный затылок Глазка. — У тебя завтра очень важный день. — Мне не страшно, — сонно пробормотала Глазок, медленно — с поддержкой Хельвины — опускаясь на подушку. — Ты же со мной…