В ряске водятся не только лягушки, но даже истории

— Куда подевался твой помощник? — Григориус заглянул в предложенную ему кружку. — Не знаю, — Хельвина потерла лоб раскрытой ладонью и упала на диванчик. — Я вчера на него так наорала, что, наверное, выползти боится. Представь, эта сволочь таскала мои морфиновые запасы. Отовраться то отоврусь перед начальством, самой от головной боли только он и помогает. Но ведь я ему доверяла! — Мало шугаешь, — Григориус поморщился и отставил кружку. — И зачем ты его вообще держишь? Разве что кофе он варит точно лучше твоего… — Сам бы и сварил, — хмыкнула Хельвина. — Не привык орудовать на чужих кухнях… Я, кстати, и инструменты свои прихватил, — похвастался знаменитый хирург. — И еще я о кое о чем вчера забыл. Анестезиолог у тебя хоть хороший? — Обижаешь, — Хельвина выгнула бровь. — Самый лучший. Ты забыл, кем я практику проходила? — Черт… — Григориус изменился в лице. — И вправду. Я отчего-то думал, что ты кого-то пригласишь. — Нет… Не переживай, над душой стоять не буду. Сделаю свое дело и оставлю с ассистенткой. Ты извини, что предлагаю не Анхольма — он толковый парень, но после истории с морфием к серьезным делам его допускать не хочу. Пригласила хорошую девушку из общей клиники. — Хорошо… — какое-то время они завтракали в тишине. Нарушил молчание Григориус. — Послушай, Хельви… А как они тебе вообще? Эти ангелы-утопленники. Они ведь… красивые. — Ангелы? — Хельвина невольно улыбнулась. — Ты опять натягиваешь безумно устаревшие образы из отсыревших книжонок на нашу блеклую реальность? — А я тебе напоминаю, что этим книжонкам и этим образам когда-то поклонялись, — Григориус поморщился. — Знаешь, Хельви, если бы не твой нудный скептицизм, я бы, право слово, сделал тебе в студенческие годы предложение. — Хорошо, что не сделал, — миролюбиво салютовала кружкой Хельвина. — Мы бы не сошлись, и не только из-за моего неумения варить кофе. *** Чертова синема привила веру в то, что судьбоносные новости подаются как-то особенно. А реальность в лице Григориуса, вышедшего в окровавленном балахоне, была пресна и обыденна: — Не получилось, — сказал он и быстро отер плечом уголок глаза. — Хельви, ты правильно рассчитала объем анестетика? — Конечно, — пробормотала она, отрывая голову от чаши ладоней. — Что значит… Не получилось? Григориус не ответил. Анхольм подскочил с пола и оказался рядом с ним: — В смысле, не получилось? Глаз не вырезался, что ли? Или что? — он вздернул руку, потянулся к отвороту халата, но Григориус отшатнулся. Ударился спиной в дверь операционной. — Отвечай, черт тебя!.. — Она умерла, — устало вздохнула Хельвина. — Так ведь, Гриша? — Работа ювелирная, — пробормотал он. — И что-то было не так с анестезией… — Гонишь! — взревел Анхольм и все-таки сграбастал врача за воротник. — Гонишь, сука! Госпожа Хельвина мышам объем рассчитывала, не то что!.. — Уймись, — без особой энергии бросила Хельвина. — Она была истощена. Может быть, доза в самом деле оказалась велика… — Бешеный, — буркнул Григориус, выскальзывая из ослабевших рук Анхольма. — Честное слово, Хельви, я бы другого помощничка подыскал… По крайней мере, не вороватого наркомана. Громко стуча каблуками по кафельной плитке, Григориус вышел в коридор. Хельвина слышала, как он судорожно отмывает в ванной руки. Следом из операционной бочком вышла медсестра. Бросила растерянный взгляд на Хельвину и Анхольма, вздохнула. — Соболезную… Я там все прибрала, если что. Только тело вывезти. И быстрее вышмыгнула в коридор. — Анхольм, — Хельвина не поднимала глаз от собственных подрагивающих рук. — Зачем ты Глазку морфий вкалывал? Она ведь не жаловалась на боль. Я спрашивала. — Нет, — пробормотал помощник. Привалившись спиной к стене, он медленно сполз на пол. — Но она говорила, что… Горит. Пылает. Как вы, когда у вас голова болит. Я не стал вам рассказывать, вы же сами сказали, что по уходовой части — все на мне. Хельвина вздрогнула и медленно подняла голову. — Подожди… Что ты сказал? Про боль? — Ну, она это как религиозный бред какой представляет… Сгусток пылающего света, то, се, — пробормотал Анхольм. — Но я подумал, что это очень похоже на описание боли. Вколол ей разок… И она успокоилась. Не знаю, почему вам не сказал. Это могло… Могло испортить ваши расчеты? Я уколол ее позавчера, но может быть… В итоге, это я ее убил? Да? Госпожа Хельвина… Он схватился скрюченными руками за собственный лоб, оставляя малиновые полосы. — Анхольм, — она говорила очень тихо, придерживая даже дыхание. — Скажи-ка мне, ты говорил журналистам об этих ее… ангелических фантазиях? — Чего? — он посмотрел на нее и растерянно моргнул. — Н-нет… Нет, вы же сами сказали, только в общих чертах. Ни про нее, ни про Подушку. Он же тоже что-то похожее... Хельвина посмотрела на приоткрытую дверь в операционную. Где на столе лежало остывающее тело. «Интересно, — подумала она с зябким холодком по вему телу. — Интересно, какова вероятность, что оперировать ее я позвала того самого… Отца?» Вода в ванной перестала литься. *** А дальше все закружилось вихрем. Тела «ангелов» находили в дельте Осочинки, реки, идущей от столицы до их скромной провинции, прямо под путями аэротрассы. Когда по настоянию Хельвины прочесали русло, выудили еще четыре трупа, два из которых оказались долговязыми аномалиями, едва тронутыми гниением. К сожалению, безнадежно мертвыми аномалиями. Один из них — мужчина, — был дьявольски похож на Подушку, если не учитывать множества кровоточащих глаз по всему телу. Вторая, женщина, была вылитой Спичкой — только у нее из лопаток росли уродливые крылья, сросшиеся и наполовину лишенные перьев. К ногам этих двух утопитель додумался привязать тяжелые блоки. Может быть, к тому времени, когда они оказались выброшены, Гриша все-таки услышал новости о выловленных в Южных Топях аномалиях? В подвале медицинского центра «Осока», принадлежавшего Григориусу Ванлейку, нашли «райскую комнату». В абсолютной темноте, озаренной редкими цветными софитами, в капсулах лежали гомункулы: люди, выращенные из пробирок, чудовищно измененные прихотливой фантазией творца. Ангельские создания с пробивающимися сквозь кожу перьями в кровавой росе и пустыми от боли глазами. С робко-восторженными улыбками на одинаковых лицах. С кровоточащими зраками прямо в теле, с торчащими из лопаток крыльями, повернутыми в разные стороны. С наивными вдохновленными голосами. Многие капсулы пустовали. Как потом признался Григориус, обезболивающего на всех не хватало, умирали они в силу модификаций тяжело и медленно, отчаянно сопротивляясь смерти. Поддерживать в них сносную жизнь было дорого. Равно как и кремировать своими силами. Он понадеялся на особенность местных вод… И просчитался. Недавно в заболоченную реку начали спускать отходы одной из фабрик, так что поток похолодел и усилился. Тела выносило до самых Южных Топей, где они и всплывали. Кресло, сзади подсвеченное большим прожектором — вот и таинственный Отец. Темнота — вот тебе и бескрайний космос в бетонном коробе пятнадцать на пять метров. Бесконечная, непроходящая боль в неприспособленном для жизни теле — вот тебе и пылающая бесплотная душа. Цветные фонарики вдоль стен — звезды далеких галактик. Григориус признался, что хотел вернуть в мир ангелов из древних запрещенных книг, создать идеального человека, чистого и прекрасного. Погубили его бытовые сложности. Поддерживать жизнь в изначально нежизнеспособных созданиях было слишком хлопотно и дорого, а помощников он искать не решился. Но он почти подошел к концу. Каждый ущербный урод был шагом к идеалу, а идеалы уже дремали в центральных капсулах. Ему осталась такая малость… Все закончилось спешным судом и электрическим стулом. Последние его наработки — мужчину и женщину, чьи тела были покрытыми пылающими глазами, а за спиной в ромбы складывались огромные белые крылья, — передали Хельвине для дальнейшего изучения. С ними же ей передали все оборудование и стопки записей. В конце концов, эти материалы могли быть полезными даже в прикладной медицине. Грех подобному пропадать, верно ведь, госпожа Хельвина? И раз уже вы уже работали… с этими ангелами, может, вы и продолжите работу? Хельвина не отказалась. Отказался Анхольм, признавшись, что не выдержит напоминаний о погибшем Глазке - а тем более с вылитой ее копией. Хельвина неспешно искала нового протеже. Она, в общем-то, скептично относилась к понятию удачи, но та, кажется, улыбнулась ей во все свои острые зубы: ей достались кипы материалов, инструменты и техники, о которых она — оставаясь в каких-никаких рамках гуманности и законности, — даже мечтать не смела. Теперь оставалось подобрать кого-то столь же расторопного и смышленого, как Анхольм, но не такого щепетильного. Работы оставался непочатый край. — Ну здравствуйте, — привычно улыбнулась Хельвина, подходя к капсулам с финальными образцами. — Как поживаете? Из-под похожих на крылья бабочки ресниц на нее смотрели глаза, полные золота.