Солнце в каждом

Если один из соулмейтов становится бессмертным, а другой нет, то этот другой будет перерождаться после своей смерти до тех пор, пока существует второй.

— Со вкусом крови

Что осталось от принца? Благородных амбиций?

Хладнокровный убийца, нервы вновь танцуют на спицах

Я сон во сне…

— ТЕППО

V

      Ядовито-красным режет по глазам.       Холодно. В последние несколько лет ему всегда холодно, но ощущение это не казалось настолько ярким до сих пор.       Первый день зимы встретил его засыпающим прошлую слякоть снегом, скрывающим собой все остальное. Отгремевшие звуки выстрелов, криков боли и ужаса стихли с несколько часов назад, тогда же, когда все оставшиеся целыми гости покинули бал, избежав быть пойманными охотниками или убитыми своими же. Резня, которая началась в полночь, смешала все в непонятные, грязно-бурые краски.       Потом наступила темнота — и вот, снег.       А когда все стихло, когда, казалось, стало лишь на долю безопаснее, когда захотелось, наконец, выбраться из-за неудобного, узкого до невозможности укрытия, за которым его не чуяли ни сородичи, ни обнаружили смертные с осиновыми пулями — тогда Леша понял, что нужно было успеть смыться отсюда раньше. Потому что его вторая попытка на жизнь закончится здесь и сейчас, в развороченном, усеянном трупами смертных и бессмертных здании старого имения на окраине города.       Не человек, которого Леша увидел практически сразу, как, огибая осколки стекол и бокалов, двинулся к выходу, шел тихо, медленно и спокойно. В темноте фигура его казалась до того жуткой, что холод снова пронзил резко вплоть до небьющегося сердца.       Не человек шел вперед твердо и целенаправленно, как будто точно знал, куда. Начал подниматься по лестнице, через бальный зал вперед, и тогда Леша скрылся в тени, стараясь быть настолько бесшумным, чтобы даже он его не услышал.       От его сородичей, от уже переставших существовать соклановцев никогда не исходило такой жуткой, засасывающей атмосферы. Даже вампиры были не столь мертвыми.

«Скука»

      Не человек и не вампир не заметил Лешу; прошел мимо, хотя должен был, точно должен был почуять. Мимо, мерными, аккуратными шагами, не издавая ни звука даже на осколках битого стекла, он скрылся за проходом, проплыл, как хищная акула — Леша помнит то, немного схожее ощущение из далекого «давно»; и тогда он впервые за несколько лет, не удержавшись, по очень старой, почти забывшейся привычке выдохнул.       Отгремели звуки вальса, сменившись криками и стрельбой; затем оборвались тишиной, давящей на уши, сомкнувшимся на шее могильным холодом — как будто чувствует, как лежит в сырой земле, а все остальное затянувшийся нескончаемый кошмар — и закончились этим. Леша не знал точно, сколько времени он просидел, прячась и не предпринимая попыток выбраться, но к утру охотники все равно должны были вернуться и поджечь здание, чтобы избавиться от тел.       А то, что переступило порог сейчас, явно не имело никакого отношения ни к чему, знакомому Леше до этого.       Двинуться было жутко. Как и холод, страх начал захлестывать, притупленные чувства раскрасневшейся тревогой били по ушам, как будто кровь, но не достаточно сильно, чтобы заставить паниковать. Покинуть здание сейчас же, звенело в голове, но с каждым повторением ни одна конечность не могла сдвинуться от стены угла комнаты, примерзшая намертво. Намерт…

«Найти»

      Леша вздрогнул и дернулся, когда вой прорезал тишину особняка настолько неожиданно, что встрепенулись и ворохом отлетели в стороны даже вороны за окнами, битый час смотревшие своими черными глазами-бусинами за разложением в зале.       Вой оборвался через несколько секунд.       Кто-то здесь был, помимо Леши, все это время — осознание ударило и потянуло вперед, слишком знакомым показался чужой испуганный голос.       Это же не мог быть Паша?       Его убили в самом начале, Леша сам это видел — и как пришедшие на бал подставные бессмертные со смертными-соулмейтами на пару оцепили все кругом, и как Ира, вдруг схватив его резко за плечо, почти до боли, оттащила в сторону и приказала не вмешиваться и найти укромное место.       Может быть, если бы Леша предупредил, этого всего можно было бы…

«Аня»

      Крик и голос Паши, резанувший по чувствительному слуху. В следующую секунду Леша ощутил себя, стоящим в дверях. Глазам к темноте не привыкать, все было видно ярко и четко, как днем — когда последний раз Леша видел день? — как Павел Валерьевич лежал, не в силах подняться с места, а над ним черным пятном нависал Не человек.       И Паша снова закричал.       — …я не знаю! Я не знаю, слышишь? Я понятия не имею, где она, стой, стой, погоди, давай мы просто…       Он не мог подняться. Руки, вывернутые под неестественными углами, с хрустом повернулись, когда не человек — прямо у Леши на глазах — вывернул их снова.       А Лешу, если бы он был человеком, вывернуло бы наизнанку от одной этой картины. Но сдвинуться с места он почему-то не мог, как если бы находился смертным под очень мощным влиянием. Не человек мучил Пашу, а Леша даже не мог окликнуть его, не мог отвлечь, чтобы хоть как-то помочь.       Было страшно, что то же самое он сделает и с ним — от того небольшой толчок внутри дал хотя бы шанс двинуться. Зря он вообще сюда пошел, надо было делать, как Ира сказала, надо было… Надо помочь Паше, хоть как-то — это только благодаря ему Леша сейчас…       А потом Не человек заговорил, стоило голосу Паши оборваться.       — Я повторяю, — тон его голоса прошелся реакцией ледяных иголок по телу, больно вонзившихся в спину. — Где Шарлотта?       Шарлотта?..       — Я… слушай, прошу тебя, давай поговорим. Я знаю, знаю, зачем ты ее ищешь, так я могу тебе помочь, — Паша закашлялся, слишком сильно в теле отдавался удар осиновым колом. Господи, охотники его так и оставили, даже не проверили, а он… — Найдем ее вместе, я помогу тебе отомстить, ты только…       Хрясь.       Не человек с такой легкостью перекрыл ему возможность говорить, полоснув по лицу, что вместо иголок страха теперь прошелся ужас. Прочь, прочь отсюда, скорее и как можно тише, потому что он, Леша знал, чувствовал это: Он знает, что Леша здесь, но почему-то сейчас, вероятно, занятый, не обращает никакого внимания.       Леша не успел: все закончилось быстрее, прежде чем даже вампирская реакция успела помочь.       — Я серьезно, Олег… да, я помню тебя, конечно, помню, — Паша отполз назад, зашипев, вырвал кол из груди и прорычал. Не добили, даже так не смогли, не… — Мне жаль. Но мы можем…       — Не можем. — И голос тихий. Медленный, как будто он говорит о пустяковом деле, лениво, как спросонья, так, будто все, что происходит вокруг — скука смертная. — Я говорил, что приду за вами? Где она?       — Я не зна-а-а!       Леша никогда не видел Павла Валерьевича столь напуганным. Леша никогда не видел, чтобы кто-то мог просто прийти и сделать с ним такое — и чтобы кто-то обладал такой силой, чтобы это сотворить.       — Не убивай, погоди, давай мы…

«Убью»

      Все закончилось очень быстро. Леша не успел — только в минуту, когда леденящий крик стих, он смог почувствовать, как на ногах отцепляются кандалы, приковавшие к полу, но даже это не дало форы сбежать. Он ведь уже знал, что Леша стоял буквально в двух метрах от него. Когда Паша умер — по-настоящему теперь, второй раз, последний, господи боже, нет, он не мог — а Леша сделал неосторожный, столь громкий для вампирского уха шаг, Не человек повернулся.       И на сетчатке отпечатался чужой взгляд — мертвый, пустой и жесткий, расплывшийся желто-белесым, болезненным цветом радужки в глазах.       Ни у одного вампира или человека не было и не могло быть таких, и Леша очень поздно осознал, что он понятия не имеет, что перед ним за существо.       С силой оно схватило его тогда, когда Леша уже ринулся в сторону, прочь из комнаты через бальный зал, трупы и остатки сломанных, перевернутых столов и прогоревших свечей; впечатало в стены, и пусть это не больно — чувств нет, не от таких ударов — на секунду от горящего в венах страха показалось, что сердце начало биться.       Леша не хотел умирать.       Только не снова.       — П…-пожалуйста, — перехватил чужие руки, держащие так крепко, что на коже остались бы синяки. Мертвый взгляд смотрел цепко, и Леше вдруг, на какую-то долю секунды, промелькнувшую слишком быстро, померещилось, что он снова смотрит в направленное на него дуло пистолета.       В желтых больных глазах была видна смерть.       Леша, со всей своей новоприбывшей силой, не мог даже от нее уклониться.       — Я… я не…       — Где Шарлотта? — внезапно спросило существо, не человек и не вампир, что-то среднее между ними, но гораздо, гораздо хуже и страшнее. Тот же вопрос, что и Паше — вот только Леша понятия не имел, какой ответ оно ожидало услышать.       И оно не причиняло боли. Держало цепко, было сильнее намного, но не ломало рук и не пытало.       Пока что.        — Я не знаю, кто это, правда, честно, я правда не знаю, — Леша замотал головой, рванулся малодушно, надеясь, что сработает; не вышло. Кто такая Шарлотта? Он не знает, среди гостей не было людей с таким именем, он точно помнил, но…       — Не знаешь, — повторило за ним существо, не спрашивая, будто как-то… растерянно.

«Ребенок»

      На его лице не менялось ничего: мертвая, застывшая маска трупа, все еще не разложившегося, почему-то кажущегося живым. Леша замотал головой.       Не смотреть в сторону малой комнаты. Не смотреть.       Никто больше за тобой не придет. Ни Ира, ни Позов.       И в момент, когда внутри что-то с тихим треском разломалось и стихло, когда ужас прошел, уступив место апатии, — он же, боже, уже мертв, второй раз лишь нелепая, глупая случайность, которая не должна была произойти, — когда Леша встретился взглядом с чужим, все таким же пустым…       Тогда что-то красное, как вспышка, мелькнуло через желтый.       — Найди ее. И передай, — хриплым рыком обожгло уши, — что я за ней приду. И сделаю с ней то же самое.       А потом все стихло. Существо исчезло, как будто испарилось в воздухе. Леша ведь даже не моргал — он разучился вовсе, с тех самых пор — но не смог заметить тот момент, когда Не человек отпустил его, не тронув, и покинул дом.       Только фоном громко хлопнули двери, едва держащиеся на петлях, и каркнул ворон за окном.       Леша не помнил, когда в последний раз сильнее, чем сейчас, хотел жить.

V

      — Слава богу, что ты эту свою челку убрал, Серег. Ну тебе же реально так лучше.       В ответ ему прилетает шутливое, полусмешное, полусерьезное предупреждение:       — Еще одно слово по поводу моей прически, Петров, и ты получишь, — грозит Сережа, поправляя сбившиеся на глаза пряди волос. Отросли, и правда. — И давай не увиливай, ты так и не ответил. Ты же читал новости?       В лицо дует холодный ветер, и приходится на минуту перестать разговаривать, пока они заворачивают за очередной угол и переходят узенькую дорогу улицы близ проспекта. Седьмое декабря вовсе не окунает в сказку, как казалось еще немногим ранее: лично у Сережи предновогоднего настроения не было, зато предсессионного и преднервного — сколько угодно. На удивление, конечно, зима сразу встречает их снегом, стойким нулем в воздухе и — еще бы, куда без него — ветром, от которого хочется закрыться шарфом чуть ли не во все лицо.       Сережа обожает Петербург, но как же он не любит идти по нему пешком из вуза в общежитие, особенно вечером и особенно в холод.       Солнце уже почти зашло, и, на самом деле, если отбросить недовольство назад, Сережа искренне не может налюбоваться малиново-красным закатом, виднеющимся над головой через облака. Снег идет весь день, выпал, застелив все вокруг чистым и белым.       Это пока — говорит ему внутренний голос, портя настрой. Завтра выйдет солнце, снег растает, превратится в слякоть, там начнут кидать химию и все превратится в такую холодную белую песочную кашу, что пройти будет невозможно.       Но пока что все вокруг сияет своей чистотой и это перевешивает все остальное.       — Так вот о новостях, — приходится даже голос повысить, чтобы быть услышанным через порыв ветра. Сейчас, еще немного, дойдут до обратной стороны здания и станет тише. — Юля в беседу кидала, хочет съездить, посмотреть. Я это к чему, мы…       — Стой, так ты про то, что неделю назад случилось? — мягко перебивает его Саша, и Сережа, умолкнув, только кивает. Об этом трубили в интернете так, что не услышать было невозможно. Подогревало интерес еще и то, что городские новости молчали.       Честно, Сережа искренне не поверил, когда Саша сказал, что проводит его сегодня с учебы. С танцев они обычно расходились сразу каждый по домам. Потом Саша ушел из группы, они, хоть и не перестали видеться и в вузе, ну, не то чтобы сильно общались. Как были просто одногруппниками на танцах, стали просто пересекаться в коридорах университета и на обеде, кивали друг другу, как простые знакомые. То, что именно сегодня Саша вдруг подойдет и предложит пройтись вместе, не вписывалось в картину мира.       Но это не значит, что это не было приятно.       А еще Сережа снова задумался, упустив почти половину чужой фразы, пока они стоят на месте и не двигаются ни вперед, ни назад.       — Слышал, конечно, — Саша неопределенно ведет плечом, и до непривычного скучающее и резко ставшее равнодушным выражение лица слегка остужает пыл. Тебя просто позвали прогуляться, Сережа, не более. — Больше разговоров, чем что-то реально стоящее, серьезно. Я тоже сначала заинтересовался, ну а потом…       — Так там полиция до сих пор снует, — не сдерживается Сережа, не соглашаясь. Интерес подогревается все сильнее тем, чем яростнее все вокруг пытаются замять мутную, непонятную историю. — Будь это просто какие-то сектанты, такая шумиха бы не поднялась, нет?       — Ну а раз полиция снует, то и нам лезть не надо, — вдруг осажает Саша так резко, что на мгновение Сережа останавливается и замирает. Снег продолжает сыпать на голову, шапку бы стряхнуть уже, и так без того промокла: как в общагу вернется, придется волосы сушить.       А потом, мигом осознав, Петров слегка улыбается и мотает головой, сбрасывая с себя такой агрессивный настрой. И поднимает руку, слегка приобнимая за плечи.       Еще одно неожиданное действие с его стороны — то, к чему Сережа не был готов. Он мягко уходит, слегка улыбается, тут же ловит извиняющуюся мелкую, короткую улыбку, и отводит взгляд обратно на побелевшие ветви деревьев.       Здесь, вдали от оживленной дороги, во дворах, где не так уж и далеко от здания общежития, всегда так тихо. Темнеет, но даже фонарей нет: тут, к зиме, всегда приходится передвигаться осторожно и быстро, на одной паранойе, которая, однако, у Сережи пропала еще курса с первого.       Ну что может случиться в ста метрах от общаги, м?       — Я серьезно, Сереж, — добавляет Саша, когда они проходят еще с несколько метров, огибают небольшую парковую часть и выходят к прямой дороге к старой советской восьмиэтажке. — Забей на это.       Сережа улыбается одним уголком губ.       — Да не то чтобы я прямо горел этим, ну, — все же соглашается он. Спорить с Сашей не хотелось, тем более, не такая это уж и животрепещущая тема. Если уж совсем честно, большую часть времени Сереже Юля все мозги прожужжала на этот счет, вот ей интересно, а ему же на его факультете и без того было достаточно дел, чтобы в планах на зиму не стояло никаких неожиданных расследований и задач, кроме как подготовки к презентации проекта. — Просто интересно, что они придумают, чтобы замять это дело.       А еще сессия скоро и сдача курсовой — к слову о том, что никакого новогоднего настроения нет и не было.       — Вот и хорошо, — говорит Саша рядом с ухом, и Сережа лишь в последний момент сдерживает желание снова заспорить, чтобы малодушно удержать внимание на разговоре и беседе с собой. Ведь они, получается, сейчас разойдутся, и не факт, что потом что-то повторится. — Правда, забудь. Больше сил и нервов потратишь, чем выяснишь что-то стоящее, у меня уже нюх на такое. Сенсации там точно никакой нет.       Ну, это тоже, конечно, спорный вопрос — все-таки, громыхало там так, что разрослось новостями моментально по всему Питеру, как огонь. Такую кучу жертв после себя мог оставить только какой-нибудь поехавший крышей маньяк, не иначе; при этом Саше все равно хотелось верить, потому что у них в городе и без того достаточно ужасов.       — Просто отлично, — на фоне почти что бормочет Саша, замедляя шаг почти до остановки, и Сережа, прошедший по инерции еще парочку, оборачивается. Задумчиво оглянувшись в сторону, Петров хмурится, высматривает что-то в темной подворотне между домами, крутит на пальце кольцо, которое, на удивление, так и не снял, даже перчатки не носит, а ведь холодно же; потом, моргнув, он отворачивается и мотает Сереже головой: мол, все в порядке.       В той стороне уж точно никого не может быть, успокаивает Сережа и себя, и Саше говорит.       — Только если ты мусорный бак не принял за какого-нибудь монстра, — усмехается, поправляя пряди волос. Саша в ответ не улыбается, и теперь остается только неловко поджимать губы. М-да, беседа явно идет не так, как хотелось бы.       — Ну ладно, я, наверное…       — Не хочешь зайти куда-нибудь кофе попить, перед тем, как разойтись? — одновременно с ним говорит Саша, после кивает за спину — там, через дорогу, в сумерках виднеется яркая вывеска работающей допоздна кофейни. — Я угощаю.       Сережа нервно ведет плечом и, в последний раз оглянувшись на темный провал улицы — по спине отчего-то проползли холодные мурашки, но это уже Саша его накрутил, еще немного, и взгляды начнут мерещиться, — давит улыбку и согласно кивает. Почему бы и нет, раз угощает?       В кофейне они проводят немного дольше времени, чем Сережа планирует. Усевшись в глубине помещения, не у окна, в уголке (до чего же тут красивый антураж под старину века так восемнадцатого) Сережа тянет свой раф, остывший уже минут как десять назад, и судорожно борется с желанием дотянуть еще немного. Разговор давно перешел с прошлой темы на десятку новых, и он старается, правда старается не говорить так много, как хочется, но Саша, вроде, слушает, пусть и поглядывает изредка на часы.       Сереже вспоминается: еще всего несколько месяцев назад в это же самое время они только-только заканчивали с танцами, но тогда ведь было светло; а после того, как Арсений Сергеевич вернулся с отпуска, так и вовсе поменял время тренировок на более ранние.       К слову, это создавало дополнительные трудности с тем, чтобы успевать и с вузом, и с ними, еще и фрилансом, однако преподаватель был непреклонен. Что-то за то время, пока он пропадал непонятно где — а Сережа ведь не тупой и не слепой, ясное дело, Арсений Сергеевич не на Бали ездил — в нем незримо, но достаточно сильно поменялось, пусть и не проявлялось практически никак, даже в общении.       Но, впрочем, это не его дело, а они с Арсением Сергеевичем и пересекаются-то исключительно на занятиях, так что вдаваться в это нет никакого смысла.       Мало этого, у них из группы много ребят поуходило — Саша, Оксана вот, недавно и Макаровы оба решили заняться чем-то более, видимо, интересным, чем танцы. Им на смену явно скоро придет очень много новичков, а у Сережи… ну, с новыми людьми дела никогда не начинаются сразу хорошо.       — Разум, — отрывает Саша от мыслей, мельком поддевая ладонью его руку, замершую с чашкой. Запястье ноет, он точно сейчас чувствует: очень уж тяжелые, пусть и красивые, здесь, в кофейне, чашки. — Ты чего застыл? Все нормально? Ты какой-то измученный.       Сережа мотает головой, опускает чашку — только сейчас замечает, что и правда, уже выпил все, только на дне так и осталась сливочная пенка, а он не заметил — и, неопределенно ведя плечом, отводит взгляд на мерцающие огни ламп. Свет, желтый и мягкий, так и клонит в сон.       — Все нормально. Просто… да нет, — он мотает головой и усмехается. — Осень тяжелая. Такое чувство, будто что-то… все что-то происходит, и я понятия не имею, что именно. Что-то странное. И… — он хочет добавить, что это просто усталость, кризис, так сказать, третьего курса, когда еще не выпустился, но уже хочется до зуда бросить все, даже если тебе это нравится, просто потому, что ты теряешься и теряешь смысл того, что делаешь. Но Саше такого не скажешь, он Сереже не близкий друг, чтобы выслушивать такое нытье, и тем более не кто-то ближе, так что он просто тянет и замирает в паузе, безрезультатно ища, что сказать вместо этого.       Саша хмурится, и этот взгляд сбивает весь настрой.       — Слушай, а… — в итоге начинает он коротко. Сереже уже не нравится начало: так бывает, когда кто-то вдруг, долго протянув, заводит серьезный разговор, которого ты так не хотел. — Могу задать, может быть, странный вопрос? — Он продолжает, только дождавшись кивка. — У тебя в последнее время не было никаких странностей? Не замечал чего-то необычного?       Теперь хмурится уже Сережа. Такого он точно не ожидал, даже когда Саша сказал про «странный».       — Что ты имеешь в виду?       — Странные сны, может, кошмары. Переутомление? Провалы в памяти? — Саша смотрит в глаза вдруг так внимательно и цепко, что впервые за вечер хочется отодвинуться. Да, это определенно не те вопросы, которые ждешь услышать на сви… Да никакое это не свидание.       Судя по тому, как Саша резко замолк, Сережа, видимо, не смог сдержать удивления и на лице. Пальцами снова сжав теплый обод чашки, он вперивается в нее взглядом и мотает головой. Провалы в памяти… Да ну нет, конечно, он же не сумасшедший.       — Не в этом дело. Со мной все в порядке, серьезно, я не… К чему ты вообще это спрашиваешь?       Подозрение в ответном взгляде он тоже увидеть и не думает — но оно просачивается и читается очень легко. Даже несмотря на тепло в зале, тихую, спокойную музыку на фоне, обстановка становится неуютной. За окном, находящемся от них в стороне, на расстоянии еще нескольких столов, снегопад усиливается.       — Да нет, нет, — но тут Саша неожиданно улыбается, и атмосфера мигом, даже ненормально быстро, возвращается обратно в свое прошлое состояние. — Просто уточнил, не переживай. В последнее время… и правда, осень была очень тяжелой. Извини.       Сережа отводит взгляд, надеясь, что в полумраке не видно проступившей на лице неловкости — и чего извиняется, все ведь…       — Слушай, мне еще домашку делать, — торопливо говорит он и ставит чашку на блюдце с тихим звяканьем. — Я пойду, ничего? Спасибо за вечер, просто, ну, мне правда…       А как вернется в комнату, надо все хорошенько обдумать. Единственное, что в последние дни происходит странного, так это то, что именно Петров начал себя так вести. Саша понятливо кивает и поднимается, хотя даже не допил свой кофе — Сережа только смотрит секунду-другую на полную почти наполовину кружку, что-то в голове катастрофически не складывается, но молчит, и тогда, когда Саша оплачивает счет — они даже успели поспорить об этом, но в итоге Саша настоял на том, что угощает — и тогда, когда они выходят на улицу.       С неба сыпет так, что, наверное, не пройдет и часа, как образуются мелкие сугробы. Красиво.       — Так, ну ладно, тебе, наверное, на остановку? — спрашивает Сережа прежде, чем они сойдут со ступенек крыльца и прежде, чем Саша сам успевает что-то сказать.       — Вообще… — Он хмурится, оглядывается куда-то Сереже за спину секундно — там ничего и никого нет, Сережа тоже поворачивает голову. — Вообще да, но пошли до общаги твоей уже дойдем, чего тут идти.       Оставшиеся сто метров до многоэтажки они преодолевают в молчании; бурное обсуждение, которое было еще десятью минутами ранее, подорвалось и осыпалось, и как его вернуть, Сережа не знал, да и к тому же, уже было поздно.       — Сереж, можешь написать, как в комнату зайдешь? — и в итоге последнее, что добивает вконец, Саша произносит, когда они останавливаются у дверей. Сережа тогда так и замирает в глупой, нелепой позе: с открытым нараспашку в поисках карты-пропуска рюкзаком и ключей от комнаты, поднятым коленом, придерживающим его, и растрепанными от снятой шапки волосами.       — В смысле, — поднимает он глаза и облизывает губы. На морозе нельзя, снова потом с гигиеничкой на губах ходить и пытаться не съедать губы в кровь, но движение уже скорее автоматическое.       Моргает. Ему не послышалось?       Саша молчит сначала, только потом, спустя долгую затянутую паузу, делает выдох и мотает головой.       — Ничего, забей. Ладно, я побежал. Увидимся завтра?       — А…ага. Хорошо, — и он остается стоять на месте в растерянности до тех пор, пока Саша не исчезает за поворотом. Мимо к тому времени уже проходит один из студентов, незнакомый, но очень выделяющийся своим цветом волос, чтобы не заметить; открывается дверь в подъезд дома и закрывается обратно. Ключи Сережа находит в кармане пальто, точно как и карту — делов-то. Но что только что было, он, честно, так и не смог понять.       … Странное дело, но ни на следующий день, ни на день после, ситуация не меняется. Когда следующим утром Сережа отчаянно пытается успеть дописать практическое задание прямо на подоконнике, почти что на коленках, перед парой с этой самой практической, к нему снова подруливает Саша с мягкой, дружелюбной улыбкой. Они коротко перебрасываются парой фраз и расходятся, тем более, что, как думает Сережа, у Петрова вообще на его выпускном курсе маги только и нагрузки, что тройка пар в неделю.       Однако после пятой пары, когда Сережа выходит из вуза и безуспешно пытается подоткнуть шарф так, чтобы ветер не залетал за шиворот, тот ждет его на видном месте у самого выхода и курит. Именно что ждет и именно что его — стоит им поравняться, Саша отбрасывает окурок в урну и поднимается со скамейки.       — Привет, — говорит он, как ни в чем не бывало.       — Привет… — с заминкой тянет Сережа в ответ.       Несмотря на не очень удавшуюся вчера прогулку (Сережа утрирует, она удалась, просто концовка смазалась, вот и все), Саша снова первым заводит разговор и, не терпя возражений, спрашивает — скорее даже доводит до сведения — что сегодня им тоже по пути. Встревать со своим «ты же живешь в другом конце города», однако, Сережа не стремится. И пока они идут, пешком, само собой, до метро, а от метро еще минут двадцать до здания общежития, беседа идет о чем угодно, кроме того, что интересует действительно.       Завтра у них — у Сережи, вернее, Саша ведь ушел из группы — наконец еще одно занятие. За время отпуска Арсения Сергеевича Сережа и понятия не имел, что мышцы могут настолько сильно ныть и требовать активности. Практика, вуз, постоянное сидение за компьютером — все ударило по организму, времени дома не было не то что на отработку навыков, даже на растяжку, вот и получилось так, что к началу нового сезона Сереже приходилось наверстывать упущенное больше, чем остальным.       Зато все вернулось на круги своя и он снова танцует, а не ломит спину двадцать четыре на семь за проектами, работой или в художке.       То, что Саша проводит его буквально до подъезда (кажется в какой-то момент, дай ему волю, потребует и до комнаты) уже на четвертый день начинает перерастать из неловкого смущения и приятного чувства в чувство настороженное. Саша такого не заслуживает, конечно — но общаются они, как Сереже кажется, точно так же, как и раньше, разве что в большем объеме, и ни о каких намеках и речи не идет. Петров просто появляется — каждый раз в тех местах, когда у Сережи заканчиваются все дела, и, учитывая, что о новых встречах они не то чтобы договариваются (вопрос Саши «встретимся завтра?» не считается), это выводит из состояния спокойствия.       Они же не друзья даже, и Саша не зовет никуда, не заводит разговора. Ждет инициативы? Жутковато становится, когда хочется спросить прямо в лоб: «ну чего ты за мной таскаешься?» — но Сережа так и не спрашивает, замерший в момент посередине фразы от внимательного взгляда на собственном лице.       Правильно, все-таки, о нем считают: с людьми он не сходится совершенно и разговаривать не умеет, особенно, когда просекает, что от него что-то скрывают. Что именно — выяснить так и не удается ни на одной из прогулок, и разве что подозрения, зреющие в голове, подогревают интерес не прекращать все, пока он не докопается до правды.       Голова ломается от того, насколько у них с Сашей все просто с общением, но стоит настать какой-то секунде — и взгляд его резко меняется, становясь отстраненным, чужим, сосредоточенным на чем-то другом, явно не особо хорошем. В эти моменты по коже пробегают мурашки, и Сережа спешит поскорее перевести тему.       Но в воскресенье это все и вовсе перерастает в какой-то сюр, и если раньше Сережа на полном серьезе не задавался определенными вопросами (от которых бы точно стало не по себе), то после того, как он видит Сашу, когда выходит из художки, паззл начинает складывается в неприятную, некрасивую картинку.       Он ведь Саше не говорил, что сегодня вообще куда-то собирается. А Петров, улыбаясь, лишь бросает что-то в духе, что случайно встретились, вот так дела, Петербург — та еще большая деревня, да?, и отводит взгляд, крутя пальцами кольцо на руке пару раз.       Сережа тогда улыбается, надеясь, что выглядит это не слишком нервно и подозрительно — уж явно не подозрительнее, чем встреча в совершенно иной части города, удаленной и от студии, и от вуза — и кивает согласно, когда Саша предлагает вместе проехаться на метро.       А потом он пережидает, когда двери вагона начнут закрываться, и выходит из него в последнюю секунду обратно на перрон, оставляя и бывшего одногруппника, и нервозность от странной встречи позади. Все происходит быстро: и решение, спонтанное и легкое, загоревшееся дрогнувшим в волнении сердцем, и само действие. Всего один шаг за секунду до того, как голос записи в поезде перестанет звучать.       Растерянный, мигом все понимающий чужой взгляд за дверьми отходящего от станции вагона Сережа прокручивает в голове, пока ждет и садится в следующий; старается игнорировать свербящее беспокойство, неловкость и стыд внутри — может, надо было просто поговорить нормально, а не действовать так радикально. Не смотрит и в мигом поступившие в мессенджере от подписанного номера сообщения, — исключительно того ради, чтобы сейчас, в момент выплеснувшихся адреналином эмоций, не наделать еще каких-нибудь глупостей и не написать ерунды в ответ.       Конечно, он не считает, что все настолько плохо, как ему показалось — но Сережа не любит, когда ситуация выходит из-под контроля. А здесь он контролировал мало что, особенно если и правда допустить мысль, что его личная симпатия могла бы быть ответной и… сильной, настолько, что все начало сворачивать не на ту дорожку. Все еще старается успокоить себя тем, что, если бы все и правда было так, как подумалось сначала — у них было столько моментов наедине, что тянуть было бы просто бессмысленно.       Они с Сашей просто не говорили, может, потом поговорят — и Сережа скажет, что ему не надо за ним следить и поджидать, если он хочет провести время вместе. Можно же просто пригласить заранее, нет?       Но как же было стремно. В его жизни никогда, к счастью, не было чего-то схожего, нервного, будоражащего и странного — но Сереже и не хотелось, чтобы оно начиналось.       Когда он выходит из метро, на улице снова идет снег: последнее время он не останавливается, перебираться по сугробам с каждым днем становится все сложнее, что утром, к первой паре, что и вечером, когда хочется уже наконец просто прийти и увалиться спать. И никаких больше прогулок, хотя бы пока не потеплеет.       Серые прямоугольники возвышающихся над головой домов давят хуже, чем темное, затянутое тучами небо; дорога впереди освещена мало, приходится передвигаться по памяти и стараться не поскользнуться и не напороться на кочки — Сереже надоело каждую зиму собирать задницей все возможные и невозможные болячки, в прошлый раз она не проходила три гребаных месяца, даже танцами приходилось заниматься очень осторожно. Оставшиеся сто метров от последнего фонаря, сразу после пешеходного перехода, так и вовсе полностью не освещены — свет от дороги перекрывают высокие деревья и пара густых елок вдоль здания. Именно поэтому медленно и вдумчиво идти все равно не получается — всякий раз, оказываясь в темноте, он теряется; что-то подстегивает ускорять ход, совершать ошибки, глупо падать, грозя порвать на себе джинсы и измазаться в грязи по совершенно нелепой причине — эфемерный, детский страх.       На секунду Сережа замедляет ход, чтобы включить фонарик на телефоне. Он уже и забыл, всего четыре дня прошло, а мозг успел расслабиться. Сейчас же он снова — сколько ни старайся себя убеждать, но в этот вечер не получается, наоборот, все усиливается — впереди, по бокам и позади, куда ни глянь, рисуются фигуры в темноте. И даже свет от фонарика не сильно меняет ситуацию: до подъезда остается всего ничего, аккуратно преодолеть замерзшую лужу, чтобы не растянуться на ней, взбежать по ступенькам, не грохнувшись и с них, а дальше — свет и тепло отапливаемого помещения и вредная вахтерша.       Может, и правда не стоило так поспешно сбегать, теперь думается — надо будет ответить на сообщения и все разъяснить, когда Сережа окажется в комнате.       Последние шаги до двери Сережа преодолевает на удивление быстро, быстрее обычного, будто в спину ударяет что-то, заставляя двинуться и не оборачиваться. Как никогда ярко чувствуется на лопатках горящий взгляд, выдуманный воображением.       Он и не осознает, что выдыхает облегченно, когда оказывается внутри.       Стоит несколько секунд прямо на входе, не замечая любопытствующего взгляда вахтерши, высунувшей нос из своей комнатки; пусть смотрит сколько влезет, Сережа не двинется с места, пока хотя бы руки не перестанут так дрожать и неметь от температуры за дверью. Сейчас он вспоминает: пропуск опять где-то в глубине рюкзака, закинутый и погребенный под другими вещами, придется потратить еще с пару минут, чтобы проделать бессмысленное по своей долготе действие. Еще ключи, но сначала пройти через турникет, подняться на лифте, открыть комнату — Сережа надеется, сосед сегодня есть в комнате, одному оставаться не хочется (и это тоже поражает) — и тогда… тогда ответить на сообщения, да.       Турникет.       — Здравствуйте, — недовольно окликают Сережу со стороны. В голосе так и слышится сарказм вперемешку с подозрением: вахтерша смотрит пристально, держит чуть ли не руку на кнопке, так что Сережа спешит виновато поздороваться и поднести карту к датчику. — Ты там ничего с собой не принес? Алкоголь нельзя.       Даже если бы он у меня и был, думает Сережа, черта с два я бы тебе признался, карга старая.       Еще один квест оказывается пройден, когда удается лишь еще минуты через две наконец пройти дальше пропускного пункта к лестницам. Лифт, благо, тоже работает: переться сейчас пешком на восьмой этаж жуть как не хотелось, повезло, что его починили недавно. Кабинка там тесная, старая, советская еще — а еще коменда постоянно ругается и все грозится запретить его за шум, который тот издает, пока тянет кабину вверх-вниз, но пока что эти угрозы не превращаются в жизнь. Продавленная кнопка, щелчок, гул, от которого сводит внутренности — надо успокоиться, все нормально, ты просто снова надумал себе много чего, на деле все не так, тебе кажется, тебе кажется, ты в безопасности теперь — и дверцы лифта очень медленно, еле ползя, раскрываются перед ним.       Парня, уже собирающегося выходить, Сережа раньше в общаге не видел, однако почему-то синие, почти что кислотные волосы сразу бросаются в глаза и кажутся знакомыми. Сережа отходит, благо, и так стоял не так близко и не в проходе, чтобы пропустить его вперед, и только мажет равнодушным взглядом по лицу.       Чужой взгляд отнюдь оказывается не таким же.       — Привет, — здоровается парень, и Сереже от этого слова уже хочется натурально скривиться. Из лифта тот не выходит, наоборот, просто нажимает кнопку удержания дверей и… смотрит.       — Ты выходишь? — грубовато бросает Сережа, наконец, отводя взгляд с волос и натыкаясь на еще более яркую деталь чужой внешности.       А когда Сережа смотрит ему в глаза, красные, как будто с налитой кровью прямо в радужку, тело перестает слушаться и в мозг сразу, словно он принял что-то или вдохнул, закрадывается белесый плотный туман. Мысль — одна из единственных, возникших в уплывающем сознании, явно бредовая: не надо было сбегать от Саши.       Не то, не то, совсем не то... не того стоило бояться.       Последнее, что он помнит: улыбка, кивок, спокойный, как если бы ничего не происходило, и звенящий прямо в голове голос:       — Конечно. Выйдем сейчас с тобой вместе. Прогуляемся, м? Давай-ка…       Чужая рука, мягко берущая за запястье поверх рукава пальто, объятие — и следом темнота.