Солнце в каждом

Забери, забери в свой плен

Слышу каждый шаг, каждый вздох в тишине

Я как тень за тобой, как тень за тобой

Это магия и кровь.

— ТЕППО

V

      Лежа на холодном полу, Сережа очень долго не может прийти в себя. Первое, что он чувствует, когда он открывает глаза и вглядывается в кромешную темноту, так это боль во всем теле; кажется, он свалился с кровати, пока спал, больно ударился локтем и боком и проснулся исключительно от этого.       Изо рта вырываются облачка пара, холод, сковавший через теплую одежду, мешает пошевелить даже пальцами, онемевшими и с трудом разгибающимися. Еще не до конца понимая, что происходит, Сережа только хрипло выдыхает и поворачивается, еле усаживается на колени и обхватывает себя руками. Позади — Сережа случайно задевает спиной — правда что-то мягкое и высокое, та самая кровать, и сразу после этого, тормозя, он перебирается на нее.       Первое, что он хочет сделать, игнорируя все остальное, что начинает просыпаться звоном тревоги в голове — просто схватиться за разложенный на скрипучем матрасе пыльный плед, обернуться в него и уснуть дальше; голова не варит, воспоминания со скрипом ворочаются, но так и не мелькают перед глазами, и сначала Сережа просто безуспешно и недовольно ищет на кровати собственную подушку и огромного, почти в половину его роста, плюшевого хаски, подарок от Юли на день рождения.       Не находит.       Двигаться на кровати полностью одетым, даже в кроссовках, оказывается до того непривычно и неудобно, что только поэтому Сережа старается проморгаться. Все еще туманно соображая — ни о чем думать не получается, туман, тяжелый, молочно-белый и вязкий, занавешивает мысли — он ежится, тянется, чтобы приспустить связанный как удавкой шарф на шее, дышать трудно, руками он безуспешно цепляется за неподвижно застывшую ткань, а потом вновь ослаблено опускает их на матрас и ощущает под пальцами пыльную, старую ткань.       Так темно — и так холодно, что в сон клонит.       …Снова в себя Сережа приходит все на том же месте, укутанный, однако, помимо собственный одежды, в одеяло. Руки уже не онемевшие, под одеялом тепло и хорошо, правда, кровать скрипит так, что от нее Сережа просыпается и, так и не найдя сонно места потише, трет заспанные глаза, зевает и садится.       Он очень долго смотрит в темноту, не видя никаких знакомых очертаний общажной комнаты.       А потом, сглатывая, моргает с пять раз подряд и опускает взгляд на незнакомое одеяло — единственное, что более или менее видно в темноте.       Со скрипом шестеренки в голове, больше не опутанные нитями белесой паутины, начинают вертеться все быстрее и быстрее.       Сережа в чужой темной комнате. Полностью одетый. В пальто. Из окна не проскальзывает никакого света, так что понять хотя бы обстановку не выходит, но Сереже почему-то кажется, что это и не общага, не слышно ни проезжающих машин, ни разговоров на улице, не прекращающихся даже ночью.       Нет никакой собаки, нет никакой подушки, матрас под ним твердый, от того и тело ломит, а лежа и в пальто вывернуться из-под пахнущего пылью одеяла трудно, но Сережа, пыхтя, отбрасывает его ногами и отползает ближе к спинке, к ледяной каменной стене под аккомпанемент громкого скрипа.       Сережа замирает, не двигаясь — и кровать тоже затихает.       Он не помнит, каким образом мог здесь оказаться. Последнее воспоминание лишь о том, как он заходит в общежитие.       Сережа не пил — не у кого и не с кем, чтобы вот так сильно. Ни к кому решить поехать он не мог, так и помнит, они ведь с Сашей как разошлись в метро, Сережа ведь пошел домой, да? Или…       — Эй? — на пробу, тихо и очень высоко для самого себя, пытается. Голос отскакивает эхом от пустых стен так громко, что Сережа сразу приблизительно понимает, что комната совсем не маленькая, явно больше, чем его собственная в общаге. — Я… где я? Есть тут кто?       Может, он головой ударился? На больницу место не походит совсем, но, быть может, то, что он зашел в общагу, ему приснилось, а на самом деле что-то случилось по дороге? Машина, там, сбила, кирпич на голову упал, а его нашли и затащили к себе какие-нибудь неравнодушные?       Сережа мотает головой и, зажмурившись до боли, открывает глаза и снова всматривается в темноту. Глаза привыкают очень медленно, скорее, от долгой попытки что-то разглядеть только по новой начинают болеть, однако Сереже все же видится, будто впереди, у противоположной к нему стене, тьма в одном месте становится будто гуще и плотнее, уходит глубже, и вероятно, дверной проем прямо перед ним открыт настежь.       Медленно бьющееся сердце постепенно ускоряет свой ход, и Сереже, как ни старайся, не удается в корне зарубить быстро зреющие зачатки паники.       На вопрос ему так никто и не отвечает, и в мертвой, тяжелой тишине становится понятно, что он тут один.       Но ведь кто-то принес ему одеяло?..       Кто-то. От этой мысли тело непроизвольно дергается, руки начинают мелко подрагивать, и жар, распространяющийся по телу от сердца, застилает пеленой перед глазами. Сережа непонятно где, он даже не представляет, что это за темное место и как он тут оказался, но здесь, видимо, рядом с ним, есть кто-то еще.       И этот кто-то как раз-таки может знать все.       Еще один судорожный выдох, рваные вздохи, биение сердца почти болезненное; Сережа резко поднимается на ноги, кровать скрипит, а он отходит от нее в дальний угол, ближе к окну, и не сводит взгляда с очерчивающегося проема.       Гораздо позже он вспоминает про существование телефона в кармане пальто, и облегченный громкий выдох, следующий за тем, как Сережа вытаскивает мобильник с двадцатью процентами заряда, снова разносится эхом. Время на часах — половина четвертого ночи, а значок связи отсутствует.       В городе ну никак не может быть места, где не было бы связи, это Сережа знает точно. Надо успокоиться.       Он не с первого раза попадает по кнопкам, пока пытается разблокировать телефон и безуспешно сделать что-то со стремительно становящимся лопатой устройством; знакомым не позвонить и сообщения не отправить, связь не появляется, даже когда Сережа боком, не отрывая взгляда от дверного проема, подходит к окну. Оно закрыто — и все пространство вокруг утопает во тьме, где ни единого луча света или фонаря.       Он… господи, он что, вообще далеко за городом? Полнейшая, давящая звоном на уши тишина не дает никакой подсказки.       Сережа ведь забыл что-то — что-то очень важное, он чувствует. То, как он тут оказался, он же не мог просто отключиться, нет ни головной боли, ни слабости; самочувствие, за исключением остатков озноба, отличное.       Потом Сережа включает фонарик, решая не экономить заряд, и тот охватывает комнату мутным, мало спасающим светом. Лучше он сейчас его истратит, чем поскользнется или грохнется с лестницы и свернет себе шею. То, что комната определенно не на первом этаже, почему-то кажется ему само собой разумеющимся. А может быть, он и надумывает.       Так или иначе, чтобы что-то предпринять, ему в любом случае придется выйти из комнаты, как бы страшно не было. Охватив коротким взглядом помещение, в котором спал, Сережа только поджимает губы. Старая, старинная, он бы даже мог сказать, кровать, вся в пыли и грозящая вот-вот обломаться, не внушает никакого доверия, и приходится сначала перебороть возросшее в груди отвращение, чтобы не стало плохо. Сережа не думает, нет, он совершенно не думает о том, что в волосах и на одежде тоже осталась эта пыль, а может быть и что-то… кто-то похуже.       Нет, боже, не думать. Никаких насекомых, господи. Тем более, что сейчас зима.       — Мерзость, — не выдерживает он и выпаливает вслух, на рваном выдохе, морщится, оглядывая откинутое на пол синеватое и тонкое одеяло.       В целом, вся комната, да и дом, по всей видимости, кажутся давным-давно заброшенными. Скрипящие половицы в отдельных местах — Сережа чуть не наступил на одну, а теперь продвигался вперед еще медленнее и на цыпочках, потому что скрипело не все — стены в пятнах, осыпавшаяся штукатурка, остатки оборванных обоев… и, кроме кровати, больше никакого предмета мебели, что указывало бы хотя бы на что-то.       На выходе из комнаты Сережа замирает, пораженный догадкой. Глупой, страшной и жутковатой, но если прокручивать в памяти весь сегодняшний день…       Нет, нет, ну не может же он… Но тогда кто?       И зачем?       — Саш?.. — зовет Сережа тихо, делая шаг. Впереди, как и ожидалось, простирается длинный коридор, утопающий в темноте. Тело сковывает холодом и внутренним, давным-давно забытым детским ужасом. Но здесь даже шорохов нет, чтобы дергаться, такое чувство, что все застыло. Саша… если это Петров, Сережа не знает, что делать. Попробует поговорить, разузнать, что происходит…       С другой стороны в том, что он притащил его сюда, видимо, сначала вырубив, ничего здорового нет и быть не может, поэтому нахрен этот тупой план, надо сразу искать выход и бежать, не оглядываясь.       Больше Сережа решает не звать. Пока тут пусто, пока никого действительно нет, пока Сережа в относительной безопасности, не связан и может двигаться, он должен что-то предпринять. Идти в ночь непонятно куда, конечно, не самая здравая идея, но… мысль, что будет, если он останется, гораздо хуже.       Впереди по коридору, который Сережа пересекает, сам не заметив, как, оказывается лестница. Большая и старинная — как видно по тому, что охватывает свет фонарика — она идет вниз не далеко, на первый этаж, а перегородки по обе стороны от нее подсказывают, что дальше будет зал. Сережа спускается по ней, не раздумывая, цепляется пальцами за холодные каменные перила — господи, они каменные, что ж это за дом такой? — и старается не поскользнуться.       Сердце гулко бьется в груди, а каждый шаг отскакивает от стен эхом еще больше, чем в комнате. И естественным становится понимание — почти сразу, собственно, как Сережа слышит — что это не остается незамеченным. Он знает, что ничего не получится, даже раньше, чем слышит оклик позади, из боковой комнаты, которую Сережа сначала не замечает:       — Стой, — и, как по команде для собаки, его тело останавливается и застывает против его воли на одном рефлексе.       Сережа хрипло вскрикивает, роняет от неожиданности телефон, и тот, вылетев, падает боком на каменный пол.       Фонарик гаснет.       А потом загорается другой свет, по периметру всего большого зала, мягкий и теплый, когда окликнувший Сережу человек, непонятно как очень быстро обойдя каждый постамент, зажигает свечи. Когда он останавливается прямо перед ним, Сережа пытается безрезультатно отшатнуться — сам не понимает, почему тело, ватное, заледеневшее, не дает пошевелить даже пальцем, а сознание от такого горит и плавится самым сильным ужасом.       У человека перед ним яркие синие волосы и красные глаза, почему-то знакомые; он улыбается, а потом качает головой.       — Тебе же сказали до утра поспать, ну? Чего не слушаешься.       И Сережа снова отключается по щелчку чужих пальцев.       …В следующий, третий раз, Сережа подрывается все на той же кровати с рассветом, и помнит все, что случилось ночью.       — Ну вот, как и планировали, — голос уже знакомого парня весел и равнодушен, и Сережа подскакивает, отползая от него назад, ударяясь спиной о стену позади и глядя во все глаза. — Доброе утро, спящая красавица.       В комнате стоит полумрак, но видно все гораздо ярче и лучше, чем ночью: окно перекрыто, занавешено плотной, едва пропускающей свет шторой. Избавиться от холода внутри это все же не позволяет. За ночь в отключке тело перемерзло и опять дрожит, видимо, не только от поскакавшего галопом сердца при виде человека перед собой.       Даже одеяло, теперь скинутое обратно на пол, не помогло согреться.       Но все это не имеет никакого значения по сравнению с тем, что парень — никакой не студент, понимает Сережа — стоит у края кровати и улыбается.       — Кто вы та… — Сережа неожиданно закашливается, прикрывает рот подрагивающими руками, ловя озадаченный хмурый взгляд, и хрипло продолжает, — кто вы такой? Где я? Что вам от меня…       — Помолчи, — парень примирительно поднимает руки, но Сережа замолкает вовсе не потому, что соглашается выслушать; что-то заставляет его закрыть рот силой.       Сердце колотится все быстрее.       — Ой, прости, на тебя внушение что-то прямо сильно действует, — тот округляет глаза и мотает головой. — Впрочем, так даже лучше. Не паникуй. Смотри-ка… меня зовут Шура.       Шура, повторяет про себя Сережа и громко сглатывает. Его чем-то накачали, да? Какими-то наркотиками… Внушение, глаза эти напротив, линзы…       — Ты не бойся, — продолжает Шура, наблюдая за ним внимательно и смотря очень странно. Так… Сережа вспоминает, так смотрят, когда очень голодны, только вот… В голове совсем не складывается, туман снова начинает заползать на мысли опутывающими паутинками. — Мне просто нужно, чтобы ты ответил нам на пару вопросов.       Сознание бьется в клетке, запирающейся прямо перед Сережей. Щеки горят так, что становится плохо, на глазах выступает слезная пелена, а он даже сказать ничего не может: язык не поворачивается, вялый, мягкий во рту, не чувствующийся, как после наркоза.       Пусть это закончится, господи, пусть это просто закончится…       Это заканчивается резко — чувствительность возвращается, Сережа рвано выдыхает и ошарашенно раскрывает глаза, дергаясь в сторону, стоит Шуре двинуться хотя бы на полшага.       — Вопросов? — переспрашивает он.       Хочется закрыть глаза и притвориться, что все происходящее — страшный сон и иллюзия. Ничего этого на самом деле нет, Сереже просто снится кошмар, сейчас он ущипнет себя и проснется и все станет…       — Да, вопросов, — согласно улыбается Шура, подходя ближе и садясь на кровать. — Несколько легких, а потом будешь свободен, как птица.       Глаза его сверкают после фразы, и у Сережи внутри, в желудке, что-то переворачивается. Не будет, думает он. Не при этом взгляде. Такой… господи, такое же только в фильмах ужасов было возможно, но не в реальной жизни, не с ним, но он действительно сидит напротив маньяка, накачавшего его наркотиками. Телефон… как же глупо Сережа расстался с телефоном.       — Сережа, ответь нам, пожалуйста, — невозмутимо продолжает Шура, рассматривая с чрезвычайным интересом черный маникюр на собственных ногтях. Почему у него глаза красные? Линзы?       Стойте, нам? Кому — нам?       — Только если ты сейчас снова начнешь истерить, никакого диалога у нас с тобой не получится, боже, — Шура закатывает глаза. — И мне снова придется стирать тебе память, а я, честно, задолбался это делать. Давай-ка быстро, ты знаешь, где сейчас Шарлотта, или кто мог бы это знать?       Сереже кажется, что он пропустил что-то очень важное — или фрагмент вопроса, или целый разговор, потому что сейчас все смешивается еще сильнее, чем раньше. Перескакивая от одного слова к другому, он не может собрать осмысленного предложения в голове, именно эта разрозненность — причина, почему он замирает, пялясь в одну точку впереди, в стороне дверного проема.       Как будто там кто-то есть.       — Отвечай, — приказывает Шура, и Сережа закашливается. Изнутри будто тянет, язык перестает слушаться его самого:       — Я не знаю… я не знаю, кто это, — он затыкает себе рот ладонью, дышит громко прямо в нее, судорожно пытаясь сдержать хотя бы что-то. Не выходит. — Я не знаю, честно, не знаю, я не понимаю, что вам нужно от меня.       — Так, понятно, — все снова заканчивается быстро. Шура щелкает пальцами, и внутри больше ничего не тянет. — Не истери. Как это ничего не знаешь? А кто дружит с охотником, я?       Сережа мотает головой.       — Каким… охотником?       Психопат. Сумасшедший. Надо… господи, мозг не соображает, что там в тех книжках-то было написано, первое правило, если находишься в заложниках, делать, как сказали?       Шура, коротко угукнув, кивает, и еще с минуту в комнате наступает тишина. Он словно ждет продолжения, развернутого ответа, который Сережа, даже если очень постарается, дать не может.       — Что ж, ладно. Это всяко лучше, чем прошлый раз, — заключает он вдруг и поднимается — и Сережа с захлестывающей сознание паникой видит, как он подходит ближе.       А когда он улыбается, то, если присмотреться, Сережа замечает острые, выдвинутые вперед клыки, незаметные до сих пор.       Ему кажется. Это все галлюцинации. С ним не может такого происходить взаправду.       — Давай так, обойдемся без истерик, я не накладываю на тебя внушение, быстро завтракаю и ухожу, а тогда вечером везу тебя домой, усек? Если ты, конечно, точно ничего не знаешь про Шарлотту, может быть, про то, что твой дружок с ней дела ведет или…       Дальше двинуться некуда, позади, за спиной, стена, по бокам — другие, только если оттолкнуть, ударить ногой в пах и выбежать, и…

«Нет»

      — Александр, — прерывает все третий голос, раздающейся из проема.       Паутина в мыслях опадает, сожженная и обратившаяся в пепел, и в голове, наконец, становится одиноко и пусто, свободно, как было раньше. Сережа распахивает глаза и не сдерживает вскрика, когда видит второго человека, зашедшего в комнату.       Такое чувство, что с его появлением уходит даже солнце, и так скрытое шторами.       — О, — тянет на фоне Шура, отстраняясь от Сережи на несколько шагов. — А я как раз уже заканчивал. У меня есть две новости, Олег, хорошая и плохая.       Молчание.       Сережа не сводит взгляда.       — Но сначала позволю себе вас, наконец, познакомить нормально, а то ты в прошлый раз учудил, — несмотря ни на что тот продолжает. — Олег, знакомься, это наш свидетель. Охотник все окучивал его, а узнаем, где он, найдем и твою…

«Тихо»

      — Тихо, — прерывает Олег хриплым, безжизненным голосом, и Шура вмиг затыкается. Он не двигается со своего места, остановился и замер изваянием, пустой ледяной статуей сразу, как вплыл в комнату незаметно, как невидимка. Сережа не может и пальцем пошевелить, только не потому теперь, что что-то держит: отчего-то в эту самую секунду тело не останавливает ничего, но не получается отвести глаз с чужого бледного лица со шрамами и… и золотисто-желтых глаз с вертикальным черным зрачком.       Как у хищника — и в то же время как у мертвеца.       Олег смотрит, и непонятно, сколько времени проходит с тех пор, как голос Шуры умолк, и он не рискнул возобновить свой монолог; спустя, наверное, минуту Сереже все-таки удается немного успокоить бешено колотящиеся руки и перехватить полы пальто, чтобы сомкнуть их на груди: холодно, температура такая, что дышать трудно. Сереже ясно только одно: тот, кто стоит сейчас прямо перед ним, гораздо, гораздо опаснее, чем Шура (хотя бы потому, что тот беспрекословно подчиняется одному малейшему слову).       — Пожалуйста, — хрипло, шепотом говорит Сережа, не надеясь особо, но и не сдаваясь. — Я… я сделаю, что скажете, просто…       — Ты же не знаешь, — прерывает его Шура.       — …я ничего не знаю, — заканчивает он жалко.       Его же просто убьют тут. Сам того не желая, Сережа сознался, играть в дурачка сейчас поздно и просто бессмысленно. Какой черт его дернул вообще выходить вчера утром из дома?!       — Не знаешь, — повторяет вдруг Олег и делает плавный и бесшумный шаг в комнату.

«Не знает»

«Шарлотта»

«Страх?»

      Глаза его на секунду раскрываются, словно в узнавании — и вмиг эта эмоция, единственная проступившая на безжизненном равнодушном лице, пропадает обратно. Человек не может смотреть настолько пусто, не может, так не бывает, — гремит в голове.       Так смотрят уже ушедшие, пока им не закрыли глаза, будто они спят.       Сережа не замечает, как губы начинают дрожать.       — Олег, так и все-таки, что с ним делать? — слышится вопрос, как под водой. — Стереть память и отвезти обратно? Или попробуем через него заставить приехать сюда охотника? Как я понял…       Олег игнорирует, подплывая все ближе, тесня Сережу обратно к дальнему концу кровати. Пальто мешает, ужасно мешает двигаться, но без него, Сережа уверен, он бы окоченел тут еще с пару часов назад, если не раньше.       Он смотрит.

«Лицо»

Голова…

…болит

      — Ты, — говорит он еще спустя некоторое время. Растягивает паузы между каждым единственным сказанным словом, а произносит отрывисто, будто не совсем понимая, что именно говорит, воспроизводит лишь давно знакомый набор звуков, как… как дети, которые только учатся.       Сережа сходит с ума или скоро сойдет, либо это еще один эффект от наркотиков: если приглядеться, сквозь бледную кожу можно увидеть, как проступают на шее и в сосудах глаз черные тонкие линии вместо синих вен. Шрам на лице перекрывает висок и идет дальше, рваной полосой к глазу, но Олег ужасен не столько даже внешне, сколько исходящей от себя атмосферой. Стоит ему оказаться рядом, горло сдавливает похлеще шарфа-удавки.

…Имя?

      — Как тебя… — Олег запинается, поворачивает головой в сторону, как когда человек забывает, о чем только что говорил; вероятно, он пытается вспомнить слово. Голос вблизи слышится не просто хриплым, не как после долгого сна или болезни, а как… как будто он вообще не разговаривает и теперь решил напрячь голосовые связки впервые за много лет.       — …зовут? — шепотом подсказывает Сережа, и Олег дергается так резко, что он отшатывается и вжимается спиной в стену.

…зовут

      Олег выглядит так, будто ему не составит труда просто взять и свернуть Сереже шею, если что не понравится. Не просто выглядит.       — Сергей, — заканчивает он, представляется, тут же укоряя себя за глупость.       — Сергей, — повторяет Олег. Сережа, помедлив, медленно кивает. Чужие глаза притягивают к себе, как когда смотришь куда-то очень глубоко в бездну, на что-то страшное, ужасное, но не можешь перестать.       Когда Олег поднимает руку и пальцами тянется вперед, Сережа зажмуривается и дергается в сторону: хочется ударить, откинуть чужую ладонь, схватиться хоть за что-нибудь и врезать так, чтобы отлетел, но тело, в отличие от сознания, ощущается ватным и тяжелым.

«Цвет»

      Волосы щекочет прикосновение. Пальцами подцепив прядь, Олег тянет ее на себя, не больно, но страшно от близости человека, его рук рядом с шеей и лицом. Сережа даже дыхание задерживает, боясь пошевелиться — но проходит тянущаяся патокой минута, и Олег переводит замерший взгляд с пряди волос обратно Сереже на глаза.       В его лице снова ни капли эмоции, хоть сколько-нибудь живой, дающей возможность понять, о чем тот думает. Это даже страшнее, чем если бы на нем читалось безумие.       Ничего нет.       — Ты пойдешь домой, — говорит вдруг Олег, и Сережа запоздало, тупо моргает. Это было неожиданно, он молчал, ни было никаких предпосылок, что он хочет что-то сказать. — Вставай.       — Я… что?.. — переспрашивает он ошалело, но выходит еще и сипло. Перед глазами все начинает плыть. Сознание даже не соображает послушаться, сделать, как сказали, хотя это был бы лучший вариант; Сережа настолько теряется, что не двигается.       Только не начинай рыдать, только не…       Он рвано выдыхает, когда Олег отстраняется, резко, как щелкает в голове, и в момент оказывается вдалеке; Сережа закрывает рот кулаком, чтобы сдержать всхлип, и мотает головой. Облегчение от чужого действия делает общему состоянию только хуже.       — Ну вот опять, — выдыхает Шура, качая головой. — Снова-здорово. Олег, чего ты…       Он замолкает. Сережа всхлипывает несдержанно, в замедленной съемке наблюдая за тем, как они переглядываются друг с другом — Шура пораженно, Олег… нечитаемо, пусто, но с промелькнувшим на мгновение ужасом в глазах. Нет.

Аня?

«Нет»

      Они убьют его, господи, они же…       — Не… не надо, я… — начинает он тихо, мотая головой. — С…слушайте, я м-могу заплатить, — чем заплатить, тряпка? — Д-давайте мы просто…       — Олег, — игнорируя, перебивает Шура.       — Внушение, — произносит Олег. Потом он вдруг морщится, как от головной боли, пораженно выдыхает и смотрит, не подходит, но смотрит столь пристально, тяжело и страшно, что Сережа начинает мотать головой.       Истерика подступила и не собирается отпускать.       — Погоди, ты что… — тянет Шура, выступая вперед. — Имеешь в виду, не сработало? Как не сработало? В смысле…       Из-за пелены перед глазами уже ничего не видно; пошевелиться не удается, в голове, в движениях, стоит как блок, приковывающий к месту, созданный чужими руками и словами.       — Так, в прошлый раз ведь тоже… Ну нихуя себе! — последнее, что говорит он прежде, чем, щелкая пальцами, добавляет: — Ты же понимаешь, что это значит? Сережа, поспи пока еще немного, мы сейчас со всем…       В очередной раз тьма поглощает все и сопротивляться этому у него не выходит, только что и слышится последним, что звон в ушах и наступившая за этим тишина.       … — Так, попытка номер… какая вообще по счету? — доносится через пелену голос Шуры сначала совсем глухо, но постепенно приобретая силу.       — Пятая, — коротко отвечает второй. «Олег», вспоминает Сережа, медленно промаргиваясь, но и не стремясь двигаться, чтобы показать, что он очнулся.       Ничего — пока что — вроде не болит, а состояние у него все равно странное, даже не ватное, но пустое и… зыбчатое, как песок. Тело подрагивает, голова кружится от большого количества сна, и сколько часов он вообще лежит так, без движения? Хочется распрямить ноги, разогнуться и потянуться, но сердце начинает биться быстро-быстро сразу, как удается согнать последние остатки сна.       Все происходящее не сон. Что этим людям от него надо? И… господи, что они с ним делают, пока он в отключке?       — Ну да, шестой мы уже точно не переживем, — говорит Шура, и Сережа сдерживает порыв сдавленно застонать на одной ноте. — Что делать будем?       — Тебе не надо было приводить его сюда.       — Но он все-таки уже здесь, что мне сделать, время перемотать? О, он проснулся.       Голоса замолкают. Сережа жмурится и приоткрывает глаза, пытаясь разглядеть в полутьме очертания хоть чего-нибудь неподалеку, за что можно было бы схватиться. Против двух ему точно не справиться, но хотя бы думать об этом ему ничего не мешает. Может, получится выждать, пока кто-нибудь из них уйдет, и тогда… Чем же они, господи, накачали его?       — Уже день, а ты все спишь. — Шура обращается к нему. — Хватит нас бояться, мы ничего тебе не сделаем. Иди сюда, тут кое-кто хочет с тобой поговорить.       Впервые за часы Сережа не чувствует, чтобы от чужого голоса его тело само, вопреки разуму, начало подчиняться словам. Он остается лежать, потому что сам не двигается, и, удивленный этим, все-таки медленно поднимается, закутываясь обратно в уложенное в ногах одеяло.       Похоже, на улице вечереет. Он пробыл тут сколько уже, весь день? Температура опускается, а еще, стоит подняться и бегло осмотреть комнату, начинает мутить.       Даже здесь голод просыпается, как по расписанию, никуда от него не деться.       — Что вам… что вам от меня нужно? — спрашивает он, стараясь дышать спокойно и размеренно. В носу щиплет, голос осипший, как при ангине, но хотя бы горло не воспалено; голову продолжает кружить, она отзывается эфемерной, уже прошедшей болью, которая наверняка была у него после той истерики.       …Которой?       Сережа снова не помнит чего-то: так и чувствуются эти пустые, белесые провалы, о которые он спотыкается всякий раз, как задумывается.       — Ну как тебе сказать, — улыбается Шура и разводит руками. — Забавное совпадение произошло.       Сережа ничего не понимает, сколько ни старайся вдуматься. Шура стоит перед ним, не предпринимая больше никаких попыток подойти и что-то сделать, но перед глазами все еще чужой оскал и острые, выдвинутые клыки, которых теперь не видно. Позади Шуры, в тени, скрывается второй.       Он не понимает.       А потом Олег все же показывается.       — Тут такое дело, — продолжает Шура, перекатываясь с пятки на носок. — Кажется, я поймал тебе соулмейта, Олег. Сережа, знакомься, тебе невероятно повезло найтись.

V

      мыслей много голова болит болит никогда не чувствовал он смотрит смотрит боится

боится он боится страх страх ужас

он смотрит он напоминает

глаза

      голубой знакомый синий старый давно не видел

как это возможно

потерял ее потерял навсегда навсегда ее нет нет нет

она убила она она убила ее нет нет нет

      больно       чувствую

этого не может быть.

V

      В детстве Сереже всегда было интересно, почему их мир, такой противоречивый, жестокий и неправильный, но в то же время прекрасный, работает именно так. Казалось несправедливым, что он понятия не имеет, делает ли он правильный выбор, идет наобум, вслепую, как в жмурках, хотя в отличие от них в правилах этой игры черным по белому была прописана возможность гаранта; им, маленьким, только-только начавшим осознавать себя, объясняли же, что все так, как должно быть.       Ты никогда не узнаешь, твой ли соулмейт тот человек, которого ты выбрал, пока он не умрет.       Всегда, сколько Сережа себя помнил, эта тема была для него важной и близкой; сначала он не мог объяснить, почему, только в голове постоянно, что в детдоме, что в университете, мелькали образы-воспоминания в голове о тех, чьих лиц Сережа уже даже не помнил.       Ему было пять, когда не стало родителей, и все, что осталось ему от них — не теплые руки, не голос или улыбка, а яркий, запечатлевшийся картинкой в памяти рисунок цветов у них на груди. Потом белые гвоздики и — рядом — яркие алые астры он рисовал практически постоянно, в каждой своей тетрадке.       В школе говорили, что найти своего соулмейта практически невозможно. Что это, особенно сейчас, в их время, стало светлой, доброй и красивой сказкой о настоящей любви, не имеющей ничего общего с реальностью. Об этом снимали фильмы и писали книги, но в настоящей жизни старались не говорить; это мешало, вгоняло в рамки и становилось… поводом для споров — если уж совсем мягко выражаться. Их учили не искать, все равно не получится. Им говорили — рано или поздно все произойдет само собой и не стоит даже думать об этом, потому что ты не узнаешь правды, пока не станет поздно.       Но из головы все никак не уходили изображения, картинки-фото раннего, беззаботного детства. Сережа правда не знает, почему он запомнил именно метки — из всего остального, что можно было бы вместо. Он бы очень хотел помнить мамино лицо, например.       А маме с папой повезло. Мама с папой были соулмейтами — и их могилы, неубранные, брошенные и, казалось, никому не нужные, утопали в бело-красном цвете, переплетенном и сросшимся в один небольшой, но нетронутый ни одной живой душой сад. Сережа потратил очень много времени и сил, чтобы найти адрес, где они похоронены, нашел только, когда сам повзрослел — но он понятия не имел, что… все будет так.       Когда он только ступил на землю за калиткой огороженного участка и увидел все собственными глазами (он ведь читал, читал, что так бывает, но очень, очень редко!), у него защипало в глазах и перехватило в груди почти до боли. Он практически не знал, не помнил этих людей — но его родители любили друг друга так сильно, что и после смерти эта любовь проросла цветами, устлав собой все вокруг.       Ему казалось, что даже собственная метка эфемерно горит на груди, посылая теплые, проходящие мягкими щекочущими кожу иголочками, ощущения.       Это сначала было навязчивой идеей. В пятнадцать, когда вовсю гремели гормоны внутри, он читал по теме все, что возможно было найти в сети и в литературе в принципе; расспрашивал преподавателей, наблюдал за знакомыми, уже находящимися в отношениях, искал что-то, что могло бы позволить разгадать сложную, почти что нерешаемую загадку с поиском.       Естественно, он потерпел поражение в своих попытках. Сколько он ни старался, все в итоге сводилось к одному простому и очень, очень печалящему: если такой способ и есть, то Сережа его не нашел, а уходить в лженауку с головой не позволяла бьющая ногами по земле гордость. Постепенно эта гиперфиксация — а иначе ее нельзя было назвать никак — спала на нет.       Но что-то теплое, щемящее внутри при взгляде на собственную метку, маленькие, тонкие веточки с переплетенными фиолетовыми цветками на груди все равно осталось и никуда уходить не собиралось. Она была у него с самого рождения, не так даже, как у многих других детей, у которых свои проявились куда как позже.       Это стало дорого оберегаемой, не имеющей ничего общего с реальностью, глубоко личной тайной.       Теория осталась теорией, и, не глядя на нее, ему нужно было продолжать жить дальше. Судьба обязательно познакомит его с родственной душой, она не могла просто взять и разделить их по разным сторонам земного шара — однако спустя время ожидание этой встречи как второго пришествия перестало дурманить голову и отвлекать от реального положения дел.       А у Сережи в последние годы, сразу после поступления, никакого времени на лирику и романтику не оставалось.       Он думал, что он просто перерос.       Сейчас, глядя, как за окном, закрытым темной шторой, медленно поднимается солнце, Сережа только и может, что бездумно пялиться вперед.       Комната пуста. В ней холодно, отогреться все же поднятым в который раз пледом еле удается, мышцы от долгого нахождения в одной позе гудят, что еще немного, и начнут собираться слезы в уголках глаз. Пока что подняться он не рискует. За дверью — вернее, за ее отсутствием — в темном провале прохода постепенно тоже становится не так беспроглядно. Постепенно, как поднимается рассвет, утекают из головы и кошмары, мерещившиеся ночью; но это не значит, что остальные мысли, тяжелые и давящие своим весом на грудную клетку — дышать сложно — уходят вместе с ними.       По примерным подсчетам, судя по погоде и времени суток за окном, с того самого разговора прошло уже около дня, меньше или больше — не суть важно. Когда Сережа, наконец, смог трезво думать собственной головой, а не чужим направляющим шепотом вместо мыслей, стало легче и следить за временем несмотря на отсутствие хоть каких-либо часов.       Однако большую часть времени он спал, или кто-то просто помогал ему засыпать.       Сережа не помнит очень многое из того, что было до — это он понимает, когда пытается восстановить в памяти события в хронологическом порядке с того злополучного выходного; детали воспоминаний путаются, мешаются между собой, потом, после долгих усилий, начинает болеть голова. То, что есть не просто пробел, а огромная дыра в происходящем, ему ясно, как день, хотя никогда раньше провалов в памяти Сережа не испытывал.       Все бывает в первый раз, решает он с усмешкой.       Уже одно то, что он не испытывает никакого чувства голода или желания, ну… сходить в туалет — уже говорит либо о том, что в стрессе организм попросту отказывается воспринимать сигналы мозга, либо… либо что Сережа просто не помнит, что он уже это делал.       Холодно.       А солнце продолжает подниматься, как ни в чем не бывало, и медленно, но верно темнота переходит в сначала темный полумрак, и после, наконец, удается немного, без рези в глазах, тихо приподняться и осмотреться заново.       Темный провал коридора все еще пригвождает к месту, но бесконечно сидеть здесь, на кровати, и трястись Сережа не может. Он понятия не имеет, что тем двум от него нужно, а… последнее, что остается в голове смазанным, обрывочным, но заставляющим замирать сердце воспоминанием, это чужие слова.       Соулмейт?       Сережа отмахивается от назойливой бредовой мысли, как от комара, и поднимается, болезненно выдыхая, когда затекшие от отсутствия движения и холода ноги касаются пола и перенимают на себя вес тела. По крайней мере, он одет; бегло осмотрев себя, заворачивает шарф плотнее и старается согреть дыханием замерзшие щеки и нос. Ладони подрагивают. Телефона с ним больше нет. Толку от него, конечно, было бы мало, но он хотя бы малость успокаивал своим наличием и тем, что руки можно занять.       Несколько аккуратных шагов на пробу на деле оказывается сделать трудно: тихо, еле переставляя ногами, Сережа движется к окну, прислушиваясь к каждому шороху снаружи комнаты. Половицы не скрипят, только штора, стоит ухватиться за нее рукой, противно шуршит старой тканью, повешенной на ржавые кольца, и, — Сережа едва сдерживается, чтобы не чихнуть, столько пыли сразу взлетает в воздух от осторожного движения, когда он тянет ее в сторону — он замирает, глядя наружу.       Вокруг, куда ни глянь, простираются высокие, загораживающие обзор сосны, густые и переплетенные ветвями, а двумя этажами ниже, там, где должна быть земля, все укрыто снегом. Он же и идет сейчас, от холода за окном иней осел на потрескавшихся старых стеклах.       Вот, почему холодно. Оконные рамы нисколько не защищают от непогоды.       Вот, что за свист Сережа слышал в полудреме ночью, когда просыпался и снова выключался. Ветер.       Господи боже.       — Куда-то собираешься? — раздается позади тихий, насмешливый голос. — Да тихо, тихо ты, не ори, я тебе поесть принес.       И Шура потрясает перед ним бумажным пакетом, полным и, по-видимому, тяжелым. Сережа сгладывает и не двигается с места, прижавшись спиной к окну. Если он сейчас подойдет, мелькает в сознании, выломать раму не составит труда, а падать со второго этажа, вроде, даже не очень и опасно… Чувствуя, как бледнеет и холодеет кожа, он затыкается, не давая мыслям продолжения.       Шура остается на месте, а потом медленно, выразительно выгибая брови, откладывает пакет на кровать.       — Ты бы сказал, может, чего тебе еще принести? Я без понятия, что вы сейчас едите, взял, что было.       Сережа тихо мотает головой и не смотрит на еду. Предательски урчит, так громко в полной тишине, живот, Шура усмехается, но Сережа не делает ни шага.       — Что вам от меня нужно? — говорит он, облизывая холодные пересохшие губы. Взгляд Шуры — Александра, так говорил тот, второй — останавливается на этом движении и заставляет снова замереть.       — Ты задаешь этот вопрос столько, что я уже сбился со счета. Может, придумаешь что по-оригинальнее? — улыбаясь, отбивает тот.       Он очень быстрый — в замедленном, тягучем и заторможенном собственном состоянии на сравнении это даже «слишком». Быстро отвечает, быстро реагирует, быстро сменяет эмоции на лице, все какие-то неправильные, какие-то неживые. Красновато-бордовые глаза, темные, как венозная кровь — Сережа сдавал, он видел, она очень темная, — бледная кожа, синие волосы делают ее еще светлее… сейчас, при свете дня из окна, Сережа может наконец рассмотреть его не во тьме подъезда или комнаты.       Александр… Шура не кажется ему сумасшедшим психопатом, похищающем людей. Встреть Сережа его на улице, только бы волосы и заценил, и серьгу в ухе, прошел бы мимо, может, подумал, что хотел бы познакомиться… Ни одной мысли в истину.       — Ладно, — после недолго молчания заканчивает сам Шура. — Там эти американские бутерброды, — он замирает, пытаясь вспомнить, а потом словно отмахивается, — лучше съешь сейчас, у нас согреть негде.       — Да это я заметил, — выпаливает Сережа прежде, чем думает, прежде, чем сигнал заткнуться успевает поступить в мозг.       Шура смотрит насмешливо.       — Скажи. Зачем я вам, — повторяет Сережа уже тише, не собираясь отступать. Уж это-то он может знать, разве нет? Поднимается внутри надежда, что, может, если они скрывают от него что-то, то планируют отпустить, так? Чтобы Сережа ничего не смог рассказать, потому что и сам не знал. А иначе зачем?       — Ты же уже слышал и точно запомнил. — Шура мотает головой. Смотрит, как на глупого ребенка, и от этого взгляда, пренебрежительно-умиленного, сводит зубы.       — Тот бре… — он вовремя прикусывает язык, чтобы не провоцировать. Вдох, Сережа, и выдох. — Про соулмейта? Слушайте, я не знаю, правда не знаю, с чего вы это взяли, но это точно какая-то ошибка, и…       — Нет, малой, — перебивает Шура. Перекатываясь с пятки на пятку, он с интересом осматривает комнату, как будто в первый раз ее вообще видит. Скорее, делает вид, что Сережи тут нет. — Изначально я хотел у тебя узнать, какого черта ты якшаешься с охотником, — какой еще охотник? — и что ты можешь нам рассказать про него и про Шарлотту. — И снова она, эта Шарлотта.       Шура несет откровенный бред, а делает вид, будто Сережа должен все понимать с полуслова.       — Но оказалось, — вдруг добавляет, хотя казалось, что он закончил, — что ты мало того, что не знаешь о них ничего, так вообще ничего не смыслишь о происходящем. Бедный, бедный ребенок.       Вдох, выдох.       Сережа только сейчас с замершим от осознания сердцем понимает, что за все это время, пока Шура стоит здесь, прямо перед ним, он не дышит. Не видно тех облачков пара от дыхания и вырывающегося изо рта тепла, что есть у других людей, что есть сейчас, стоит Сереже шумно выдохнуть и отшатнуться.       Взгляд Шуры из насмешливого становится скучающим и уставшим.       — Ну нет, только не снова, давай ты не будешь истерить, а… Стой… Вот так, молодец. Дыши спокойно. Ты чего испугался?       Туман в голове мешает почувствовать, как бьется сердце и сживаемся в болезненных спазмах живот от голова и ужаса. Почему он не дышит? А тот, второй, он…       — Дай ты договорить. Расклад такой, — Шура оказывается в секунду рядом, аккуратно, едва касаясь бледными тонкими пальцами плеча, передвигается ближе к кровати и садит Сережу. Нависает, передает пакет, всовывая его прямо в ослабленные руки, помогает удержать. — Ты останешься тут, пока мы с Олегом… вернее, пока Олег не поймет, что с тобой делать. Тебя тут никто не тронет, окей? Хотя я хотел бы, — он скалится. — Шучу, пока что нет. Кивни, если это понял?       Тяжелая голова делает мелкий кивок.       — Сейчас я договорю, отпущу внушение, будешь свободен гулять по всему имению и делать, что хочешь, ходить куда угодно, только не за двери дома. Тут полно всяких вещей, так что заняться тебе будет, чем. Еду я буду привозить. Так, ну вроде все моменты прояснил… — он отводит взгляд.       — Мне холодно, — вырывается из побледневших губ. Сережа даже не осознает сначала, что это его собственный голос. Жалкий, тихий и высокий, он никогда так не разговаривал.       Шура хмурится.       — Как это тебе холодно? Я же… — потом замолкает.       Потом хмурится сильнее. Отводит взгляд, поворачивается к окну, открывает рот в немом понимании, чуть ли не тянет глупое, такое человечески привычное «а-а-а» и кивает.       Широко улыбается.       — Я забыл, что вы мерзнете. Про Олега вообще молчу, хрен знает, что у него в голове. Ладно, я придумаю что-нибудь, сейчас скажу ему, потом привезу обогреватель, что ли…       — Просто отпустите меня. Пожалуйста. Я… честно, я никому ничего не скажу.       Шура вздыхает.       — Слушай. Если б это от меня зависело, — он вдруг опускается перед ним на корточки и заглядывает в глаза. — Честно, я бы поел немного, ну так, знаешь, интереса ради, а потом шел бы, куда хотел. Но тут такое дело… ты пойми, — он взмахивает руками. — Ты очень многого не знаешь. И тебе пока что будет безопаснее тут.       Безопаснее.       Сережа не сдерживается и хрипло, истерически смеется. Маленький смешок вдруг перерастает во что-то большее, всего пара секунд — и вот он уже не может остановиться, мотает отрицательно головой, а смех все не проходит и не проходит, Шура поднимается, говорит что-то, трогает за плечо, в голове снова туман и лед, и замерзшие мысли, на смену которым приходят чужие, чья-то рука, движение вниз, они идут…       Тепло.       …В камине весело потрескивает огонь, прогоняя, наконец, и онемение, и внутреннее, пугающее обморожение органов. Сережа не может оторвать от него взгляд.       Он не помнит, как тут оказался. Не помнит и то, как и кто разжег камин, как он очутился рядом, протягивая замерзшие руки к теплу, сидя прямо на выщербленном, местами облупившемся полу. Единственное, что ощущается даже сквозь бредовое влияние то ли вновь вколотых наркотиков, то ли того, во что Сережа верить отказывается, так это чужой пронзительный, мертвый, но почему-то болезненно-странный и непонимающий взгляд.       А за окнами свистит ветер и поднимается метель.