Солнце в каждом

Мой дом горит,

И сердце матери плывёт, как синий кит,

Но океан так ядовит.

— vsebydett

Я снова убью всё живое в себе,

И я перерождён.

— ТЕППО

V

      Солнце, до того бившее и слепящее, заходит за тучи, стоит переступить порог и оказаться в комнате.       — Садись. В ногах правды нет, — говорит Ира, не дернувшись, когда он заходит через открытую дверь. — Чаю не предложу, тебе, — смешок, — не понравится.       Она не поворачивается лицом, ей это, разумеется, не нужно.       — Я думала, ты заглянешь пораньше, верховный маг.       Собственный «титул», которым его увенчали, звучит с плохо скрываемой издевкой.       — Получила мою весточку? — спрашивает он весело вместо того, чтобы отреагировать.       Ира наконец оборачивается, и в руках ее, зажатой между пальцев, он видит карту.       — Перевернутый Дьявол, — медленно произносит она, растягивая губы в улыбке, и чуть ведет картой в воздухе, чтобы мелькнул перед глазами рисунок. Ира чуть клонит голову, прежде чем спрашивает. — Ты правда думал меня им напугать? Игорь, Игорь, я была о тебе лучшего мнения.       Игорь пожимает плечами и, глянув в сторону свободного кресла, садится, расслабленно вытягивает ноги. От нечего делать смотрит на рабочий, усеянный барахлом стол: свечи, безделушки, не заряженные амулеты и примостившаяся на углу колода карт самой Иры. Несколько красных яблок в вазочке с фруктами, в стороне — букет роз и разложенная шахматная доска: как будто партия остановилась на середине, не закончившись. Все, кажется, такое будничное и простое.       Только в воздухе пахнет воском и жженой бумагой.       — Не было интересно сделать с ней расклад? — спрашивает он, наконец возвращаясь взглядом к ней. Ира, грациозно опустившись в кресло напротив, подпирает голову ладонью, другой рукой медленно, пальцем, вытягивает карту по столу вперед к нему ближе.       — Нет. Ждала тебя. Не думал перерисовать? Поистрепались уже, — чуть улыбается.       — Я же не таролог, Ир, — хмыкает Игорь.       — И все же. Им сколько, лет пятьдесят? — Ее палец постукивает по карте: раз, два, три, острым ногтем, окрашенным красным лаком, чуть отколовшимся на кончике. Кого-то еще это бы начало раздражать. — Ее же Константин делал, если я не ошибаюсь.       — Около того, — не отнекивается он. — Поговорим? — Наконец, начинает, понимая, что иначе здесь можно просидеть целую вечность: у Иры настроение поиграть и позубоскалить.       Вмиг маска доброжелательности и насмешки спадает, Ира возвращается на кресле обратно к спинке, закидывает ногу на ногу, пальцами постукивает по подлокотникам.       — Ну давай поговорим, — на выдохе. — Попытался переманить моего Лешу на свою сторону, отказываешься сотрудничать, хотя мы коллеги, Игорь, ай-яй. Я бы на твоем месте не стала ссориться. Я догадываюсь, зачем ты пришел. Но ты же сам понимаешь, что я не буду этого делать.       — И все же я скажу, — отвечает Игорь, не отрывая от ее глаз собственного взгляда.       Для этого он ведь сюда и пришел — лично, понимая, что первое предупреждение в виде карты вряд ли подействовало. Если бы она завершила расклад и увидела все своими глазами…       А Игорь видел.       — Остановись, пока не стало поздно, — говорит он.       Секундная пауза замирает, звенит в тишине, но потом стремительно и ожидаемо сменяется тихим, мягким смехом. Не будь он таким ледяным, можно было бы спутать его с чем-то красивым.       — О, верховный маг города пришел просить меня прекратить… что? Справедливое возмездие? — Ира откровенно потешается: улыбается, прикусывает губу, хотя и, нельзя не увидеть, нервничает: крепко сжимает руки в замок на животе, до побеления костяшек и красных полос от ногтей на ладонях в местах, где она касается их кончиками кожи. — Ты все больше и больше меня разочаровываешь. Константин бы…       — Но Константина здесь нет, — мягко перебивает Игорь. — И пока что я прошу. По-человечески.       Ира хмурится. Естественно, ей не нравится, что варианты будущего, связанные с ним, от нее скрыты.       — Какое тебе вообще дело до мальчишки и этой твари? — выплевывает она. — С Сергеем, ладно, понятно, твой клиент… неужели он настолько много заплатил?       Игорь в ответ на это качает головой. О, Ира, ты себе даже представить не можешь. Радуйся, что ты для него — того, кто за мальчишку впрягся много лет назад и продолжает приглядывать до сих пор, не считает тебя первостепенной целью. Пока.       — Сделай расклад, Ира, — говорит Игорь. — Иначе наш разговор пойдет попусту.       Почти с минуту напряженной тишины проходит, пока Ира думает: стоит или не стоит прислушаться. Игорь не торопится, он может подождать — а потому спокойно переводит все свое внимание обратно на шахматную партию, на вазу яблок, на ткани, развешанные по всей комнате.       В конце концов Ира сдается.       Слышится шорох ткани: Ира тянется к собственной колоде. Рисунки на картах видны только мельком: жуткие, как изображения больного, психопатичного мозга, они не могут не привлекать к себе внимание, завораживают своим ужасным внешним видом и проработанностью деталей, выцарапанных на бумаге вручную.       Игорь помнит, что отец говорил: одна из самых сильных и заряженных колод принадлежит именно Ире.       Или Шарлотте, что более корректно.       Ира молча тасует, переворачивая половину колоды. На столе свободное место прямо перед ними, его достаточно, чтобы сделать расклад: по центру, первой, остается карта Игоря.       Снова молча, она наконец заканчивает подготовку. Медленно, как в трансе, погасив подушечками пальцев пару рядом горящих свечей, тянет руку, раскрывает карточный веер — и вытягивает вторую карту.       Игорю посмотреть не дает — но Игорь видит по ее лицу, внезапно закаменевшему, что вторая карта ей совсем не нравится.       — Триплет? — уточняет она.       — Как тебе угодно, — не ограничивает ее Игорь.       Она мешкает, прежде чем взять третью карту. Первая — лицом наверх, перевернутый Дьявол, в свете полумрака из-за прикрытого тучами солнца и собственной потертости кажется такой маленькой и несуразной: рисунок отца почти стерся, их и вправду, наверное, стоило бы подлатать.       Картам Иры куда больше лет, но выглядят они как новые.       И третья карта, последняя, по-видимому — Ира решила не распаляться — в ее руках слегка подрагивает.       Губы поджаты, брови нахмурены, а пряди темных волос, снова перекрашенных, слегка прикрывают глаза.       — Ну? — интересуется Игорь, расслабленно потянувшись за одним из яблок в вазе.       — Ты точно в этом уверен? — спрашивает Ира куда тише.       — Я видел это, — он кивает. — Неужели ты не заметила? Люди снова стали пропадать. Их стали убивать. Спроси у своего охотника, имеет ли он к этому какое-то отношение.       О, и Игорь не только видел, по правде говоря.       — И что же, зачем ты предупреждаешь меня? — она медленно, почти лениво, убирает карту лицом вниз рядом с первыми двумя.       — Ира, я не хочу войны, — отвечает он честно, серьезнея.       Молчание. Теперь слышно, как звучит мерный тик часов в другой комнате.       — Что ж. Я тебя услышала, верховный маг. Хорошо, — она напряженно откинулась на спинку кресла — снова — и переместила ногу. — Может быть, ты не такой безнадежный, как мне казалось, — смешок. — Но если ты думаешь, что я отступлюсь, то ты и вправду пришел сюда зря.       — Мое дело предупредить, — выходит даже более хрипло, чем хотелось бы.       — Олег Волков умрет, — жестко говорит Ира. — На мальчишку мне плевать, пусть твой… — она кривится, — клиент не переживает. А там посмотрим. Но не смей вмешиваться в мои личные дела. Это все?       Это все.       Игорь поднимается, мельком глядит на наручные часы: с начала разговора не прошло и получаса, но на дольше оставаться действительно не было никакого смысла. Ира, как бы ни ошибалась, не глупа, и должна понимать, что к чему, без особых подробностей, которых он просто не смог бы ей дать.       — Мой тебе совет, Игорь. В благодарность за предупреждение… мое небольшое наблюдение, — говорит Ира с застывшей на лице улыбкой, напоследок уже, после паузы, когда он делает шаг в сторону дверей и подкидывает в руке яблоко. — Не разбрасывайся силой направо и налево. Ее не бездонное озеро, однажды она может закончиться и… — палец ее как бы случайно соскальзывает, ноготь попадает по шахматной фигурке на краю доски, и король, со стуком упав на ее поверхность, катится и слетает на пол. — …И кто-то займет твое место, — договаривает она.       Игорь держится спокойно, ничто в нем не говорит о том, прислушался ли он. Не пряча глаза, стоя на светлой стороне комнаты, загораживая спиной падающий из окна свет солнца, наконец вышедшего из-за туч, он кивает.       — Приму к сведению. Удачи, Ир.       Когда Игорь уходит, то слышно, как с тихим звуком стучат ногти по деревянной поверхности стола.

V

      Олег… другой.       Сережа ловит эту мысль на периферии сознания, когда, не в силах удержаться, стонет от поцелуев, перешедших с губ на шею, и плавится под чужими настойчивыми касаниями, под тяжестью тела, придавливающего к прохладной ткани постели в номере отеля, где они останавливаются на последнюю ночь перед утренним вылетом.       И не только останавливаются.       Олег целует; терзает губы, шею, не переходя на укусы, хотя на секунду в какой-то момент в сознании мелькает такая мысль: может, наплевав на боль от жжения крови, укусить, или все-таки нет? Он прижимает собой сначала к стене, стоит оказаться за закрытыми дверями комнаты, затем к матрасу, мягко опуская его и продолжая придерживать ладонь у затылка, будто бы о подушку можно удариться.       Он не раздевает, не касается оголенной кожи ни в каких местах, но и без этого Сереже достаточно, чтобы забыть обо всем и, не стесняясь, не зная, как и что лучше, потянуть его на себя, затем вбок, переворачиваясь и самому нависая сверху, перекинув одну ногу через его бедра, и остановиться на минуту, чтобы отдышаться.       Олег другой, и это одновременно радует и напрягает, потому что с таким Олегом Сережа еще не имел дела, и от такого Олега не знаешь, что ожидать, как когда они вернулись с имения обратно на дорогу к ожидающему их вампиру и он, ощетинившись, как агрессивный зверь, кинулся на Романа и прижал его к капоту, пригрозив, что убьет прямо сейчас, если тот не расскажет, что скрывает. Сережа едва успел попросить его остановиться.       Олег целует его, и воспоминание о том, что произошло пару часов назад, моментально вылетает из головы; Сережа подается вперед, укладываясь на него телом, обнимает руками за шею, замедляя поцелуй, чтобы оттянуть, успокоиться, поумерить бушующий пыл, а сам не может не чувствовать мурашек от чужих рук на спине, ощущающихся холодным, немного неприятным, но все равно желанным касанием через тонкую ткань одежды. Зато возникает следующее: как всю дорогу до отеля Олег смотрел на него, темным, ясным взглядом, как будто хотел сожрать.       — Постой, — стонет Сережа на выдохе, прерывая поцелуй, хотя какую-то секунду назад сам не отстранялся, подавался вперед, углубляя поцелуй и проводя языком по заостренным, но не царапающим, клыкам. Ровные, острые, да, но сейчас не представляющие опасности, если, конечно, целоваться так же осторожно.       Когда он говорит это, то открывает глаза и смотрит на Олега, замершего под ним. Красные глаза, сосредоточенные взглядом на нем одном, застывают кровавыми льдинками, смотрят будто в самую душу, стоит Сереже чуть приподняться и, оперевшись о его плечи ладонями, остановиться, сидя на бедрах.       Олег смотрит, лежит, оставив руки на его боках, слегка вытягивает шею, запрокидывая голову. Кажется, силится улыбнуться, правда, в очередной раз получается не очень удачно: клыки становится видно сильнее, отчего улыбка больше напоминает голодный оскал.       Может, это он и есть.       — Да? — уточняет Олег, и от этого голоса в очередной раз хочется вздрогнуть от пробежавших по спине мурашек: как будто он сам, едва ощутимо, касается оголенного позвоночника кончиками пальцев и ведет выше, кружит на лопатках.       Олег другой. Реагирует, думает, смотрит, отвечает, и хочет — так явно хочет, хотя нет тому никаких видимых физиологических признаков, да и, конечно, откуда бы сейчас. И все равно жарко и хочется открыть окно в холодную ночь, чтобы немного остудиться.       У него никогда такого не было. Ни с девушкой, ни с мужчиной…       Ни с Олегом, что хуже и того, и другого вместе взятого. Никогда не доходило, всегда оставалось на уровне симпатии и легкой влюбленности с, если перепадет, поцелуями, не дальше, и то, что теперь все заходит так далеко и — нет, не быстро — но вскоре после признания, проговаривания вслух, заставляет внутренности, особенно сердце и легкие, сжиматься.       А если Олег теперь вампир, пусть мало чувствующий эмоции, а не тот… тот, что был раньше, пусть он изменился, но он все еще остается — и тогда, и сейчас — мужчиной, который с ума сводит одним своим голосом. И, по правде, Сереже останавливать что-либо уже совсем не хочется.       И все-таки он говорит, пытаясь одновременно отдышаться:       — Ты… мы… Уф, боже, — он выдыхает, подается вперед, утыкаясь носом Олегу в шею, почти ложась на него собой, зная, что он прекрасно выдержит: может хоть сейчас подняться, держа его на руках, только скажи, от этой чертовой сверхсилы никуда не убежишь. Сережа чувствует, как, пока лежит, Олег поднимает руку с его бедра и опускает на голову, гладит по волосам, мягко и ненавязчиво убирает мешающие растрепанные пряди за спину. — Ты как?       — Я? — раздается совсем рядом. Олег, если повернет голову, уткнется своим носом ему в ухо. — Все хорошо, любовь моя.       От обращения сердце снова падает куда-то вниз, больно-приятно в живот. Вспоминается сон, кажущийся теперь таким давним.       — Мы просто… нам, наверное, лучше… немного успокоиться, да? — пробует он снова.       — Ты хочешь? — прилетает в ответ, и Сережа поднимает голову. Снова смотрит в глаза.       Опускается и мягко, не отдавая пока инициативу, целует, потому что с Олегом неожиданно очень приятно целоваться: даже с учетом холодных губ, он не отталкивает ни в каком больше аспекте, хотя мог бы, Сережа, пока они ехали в отель, долго думал, каким вообще, по идее, должен быть по ощущениям поцелуй с вампиром.       Губы как губы, мягкие, кожа на щеках слегка колется, но это поправимо, а тепла Сереже хватит на них двоих.       А вопрос действительно интересный, и Сережа пытается прислушаться к себе. При мысли о том, чтобы продолжить, сделать что-то, выходящее за рамки простых обнимашек на кровати и, пусть и горячих, но поцелуев, его начинает потряхивать, от картинок в голове и возникающих бесконечных знаков вопроса скоро может заболеть голова, а Сережа уверен, что такого быть не должно.       Но вместе с тем та же самая мысль заставляет сердце биться сильнее и, что ни говори, желать чуть сильнее сдавить чужие бедра собственными в попытке свести колени, притереться ближе, чтобы почувствовать… Что?       Последнее отрезвляет, и Сережа отметает не работающие сейчас видения.       — Я… — голос срывается, Сережа прокашливается и продолжает. — Сейчас, наверное, не время, да и… — он тушуется под чужим внимательным и спокойным взглядом. Поднимается, проезжаясь по бедрам, сжимает своими ногами его и поджимает губы, отводит взгляд, как будто бы говорить об этом неловко.       — Мне уйти? — По-своему понимает Олег, но Сережа, округлив глаза, быстро мотает головой и крепче стискивает его плечи.       — Нет! Ты что?       Олег тихонько смеется, а потом, сдвигаясь, сам приподнимается, оказываясь близко, на расстоянии нескольких сантиметров, и прижимает к себе ближе, руками опустившись на спину, садится на постели, мазнув носом по его носу.       В уже ночной темноте, среди горящего освещения на улице и — не очень яркого, полутемного — здесь, в комнате, кажется, что глаза у него темнее, чем есть на самом деле. Сережа безуспешно пытается разглядеть там крохи его настоящего цвета.       — Не надо никуда уходить, — шепотом говорит Сережа, крепче стискивая его коленями. — Но мы явно оба сейчас не готовы на… большее. И вообще, — он чувствует, что краснеет, а потому быстро старается или сменить тему, или разрядить обстановку. — Тебе твои манеры и воспитание, офицер или как там твое звание, позволяют?       Он улыбается, давая понять, что это, конечно, шутка, однако уже спустя секунду понимает, что Олег, прочитав это, все равно отвечает всерьез:       — Наши с тобой души повязаны перед богом, — отвечает он, глядя в глаза. — Я все еще твой законный супруг.       Сережа теряется. Моргает, глупо, как рыбешка, открывает рот, издает странное нечленораздельное «а», кусает щеку, прежде чем находит, что спросить, и то выходит нелепо:       — А как же «пока смерть не разлучит нас?» — получается слишком высоко.       — А она разлучила? — резонно спрашивает Олег.       И Сережа, не найдя ответа, растерянно кивает, пережидая, пока утихомирятся бабочки в животе.       Ого, они настоящие.       И возбуждение тоже, но вот с ним лучше поскорее что-то сделать, пока Олег не догадался сам.       — Давай все же… — На выдохе, пока продолжает восстанавливать дыхание. Олег мирно держит руки у него на спине, холодит, но от Сережиной температуры как будто греется сам. — Повременим? Я не…       — Я понимаю, — говорит Олег мягко и меняет тему. — Завтра на рассвете у нас… возвращение.       Олег не говорит «самолет», хотя, когда буквально приказал Роману перебить билеты на что-то более быстрое, чем поезд, уже слышал это название, наверняка не в первый раз. Он также не говорит, что они будут делать, как вернутся: пока что, с того, последнего момента, Сережа помнит лишь, что его взгляды на себе, прикосновения и поцелуи, как от изголодавшегося, давно не получавшего ласки и соскучившегося человека. Он и сейчас не отлипает, обнимает, не давая отстраниться, но уже не перебивая инициативу на себя, и Сережа позволяет ему эту вольность делать все, что тот хочет, пока сам медленно успокаивается.       Они вернутся домой, знает Сережа, и Олег, как уже говорил, займется решением парочки незаконченных дел. Что еще он знает, так это то, что обещанный приз принести Ире не получится: он вернулся к могиле, но так и не нашел ни розы, ни ее лепестков. Как на это отреагирует ведьма, он пока не знает, но, может быть, что-нибудь да придумается.       И, судя по всему, раз Олег не обмолвился про розу ни словом, ни вопросом, его мало это волновало, а поэтому впутывать его и в это Сережа не собирается.       Их ждет долгая дорога домой, но впереди целая ночь, которую он, все-таки, хочет провести в объятиях и целуясь, пока не переходя на нечто большее, а он тратит ее на пустые разговоры.       А потому, снова прокрутив в голове разговор, Сережа улыбается и тянется к Олегу, целует его, медленно, тягуче и долго, пока опускает спиной на кровать, и поддается, когда его тянут набок и заваливают на подушки.       До самолета девять часов.

V

Февраль

      — Потрясающе, — медленно и неверяще тянет Шура, проводя взглядом сначала Олега, а затем обращаясь к Сереже. — Что вы… что ты с ним сделал?..       Первый день февраля в России, а в частности здесь, за городом, в глуши, встречает их очередным снегопадом, правда теперь не жутковатым и с воющим ветром, а падающим, как в танце, словно в сказке. Сережа за неделю как-то и не подумал, что соскучится по разрушенному имению так сильно, что будет рад видеть его, утопающем в снегу, белым, почти призрачным, неземным.       Когда они возвращаются, Сережа заходит в дом не сразу, останавливается у заросшего сада, почти в том же месте, что и в прошлый раз. Ничего, ровным счетом, не поменялось, конечно, кроме них самих. Тот же дом, почти развалины со скрипящими половицами и местами выбитыми стеклами в окнах, гуляющими по коридорам сквозняками, никаких удобств вроде банальной горячей воды, хотя ванна потрясающая, и три обитателя.       Сейчас, правда, тут шумно, как никогда.       — Нет, и все же, — шепотом спрашивает Шура, округлив глаза, когда Сережа возвращается в дом. Где-то на фоне, на втором этаже, раздается грохот, и они оба от неожиданности дергаются: Шура в сторону, Сережа — к лестнице наверх. — Я первый раз вижу его… ну…       — Более живым? — шепотом уточняет Сережа.       — Типа того, — говорит Шура, а сразу после буквально подскакивает на собственном месте, когда слышит громкое:       — Александр! — Со второго этажа.       — Твою мать, Разумовский, — тихо говорит Шура.       — Я десять минут назад сказал подготовить камин и горячую воду, — Олег оказывается рядом, в нескольких шагах, быстрее, чем Сережа успевает моргнуть. — Почему до сих пор ничего не начато?       — Я, э… ладно, — тушуется Шура, а потом, так же быстро, исчезает.       Это мельтешение спустя пять минут начинает напрягать.       — Нужен свет, — говорит Олег, обращаясь к Сереже: по крайней мере, смотрит прямо на него. Однако взгляд его смягчается, да и прекращается безумная деятельность, начавшаяся практически сразу, стоило им оказаться в доме, потому что, видимо, сил у Олега на двести лет вперед. — Скоро стемнеет, и тебе в темноте… — Он хмурится, оборачиваясь в сторону окон; на лбу пролегает складка, Олег явно чем-то недоволен, и в целом видеть такую гамму эмоций на его лице даже за прошедшие пару дней непривычно. — Скажи, я плохо… ощущаю сейчас температуру, ты не мерзнешь? Ты человек, и тебе…       — Нет, все хорошо, — быстро отвечает Сережа. Почти что замирает, когда Олег бесшумно подходит к нему, медленно, аккуратно поднимает руки, оставляет на его плечах в полуобъятии, а взглядом осматривает лицо, задерживается на волосах и не успевшим растаять снежинкам с улицы. — В комнате работает обогреватель, вернее… сейчас заработает, надо только включить от генератора и…       — Я скажу Александру, — мягко прерывает его Олег. — Отдыхай, ладно? У нас здесь много работы, нужно привести все в порядок. Тебе… — он снова оглядывается и неприязненным взглядом обводит комнату. Сереже становится даже немного обидно: его-то все устраивает, в принципе. — Тебе не пристало оставаться в таких условиях. Здесь недалеко есть деревня, я поговорю с местными и…       — Что? — переспрашивает Сережа.       — Отлучусь, любовь моя, я вернусь к ночи, — заканчивает Олег. — Отдохни. Тебе нужно поспать.       А затем исчезает — вот так просто, и все мельтешение на некоторое время прекращается.       — Может… не стоило его отпускать одного к людям? — спрашивает Сережа в пустоту.       Из пустоты Шура со второго этажа отвечает ему:       — Надо было оставить его там, откуда ты его притащил, Серый, верни все назад, мне не нравится! Почему меня воспринимают, как слугу в этом доме?!       В любом случае, надо, для начала, разложить все по полочкам.       …С аэропорта несколько часов, пока не добрались до поместья, машину, подогнанную Шурой, вел Сережа. Долгий-долгий день постепенно подходил к концу, небо серело, опускалось солнце, хотя было не так поздно, и, как Олег сказал, вскоре и вправду стало очень темно, и лишь свет от пламени разожженного камина отбрасывал тени на стены и пол.       Пока греется вода, пока отапливается спальная комната, в которую, Сережа планировал, он затащит на ночь и Олега, когда тот вернется, он остается в одиночестве: Шура, закончив с поручениями, ненадолго пропадает из виду, определенно оставаясь неподалеку, но не показываясь на глаза: может быть, на охоту отправился, Сережа точно не может сказать и не спрашивал, когда тот уходил. Разогретый на огне быстрый ужин сморил, Сережа успел подремать пару часов, но когда проснулся, время уже было позднее.       Вместе с уединением представляется возможность подумать. Олега все нет, и тот факт, что он мог пропасть так надолго, в своем новом состоянии, совсем не успокаивает. Да и планы на ближайшие несколько дней, если отбросить эмоции от событий и воспоминаний о поцелуях, остаются туманными, непонятными и немного пугающими. В голове так все легко не разгрести, а потому, устроившись на своем любимом месте у дивана, Сережа схематично рисует все в блокноте.       Надо же когда-то начать строить четкий план, так?       И из того, что уже было сделано, он пишет, как выходит, совсем мало: снятое проклятие и поездка в Париж — да, вся правда о случившемся, почти вся — да, если верить (а Сережа верит) словам Олега. Непроясненным, если утрировать до пунктов в задачах, остается лекарство и место, где его искать, и обещанный, но так и не привезенный Ире цветок, и, несмотря на то, что последнее Сережу не то чтобы волнует, но не дает о себе забыть.       Вообще, последние мысли о ведьме отдают неприятной горечью на языке, так что, как бы они ни старался не думать, раз за разом болезненно возвращался. Ученица Шарлотты, так? И шутки с ведьмами плохи, он знает, а потому некоторое время думает, как, вернувшись в Петербург, не попадаться ей на глаза.       Он думает о проклятии и всем, что с ним связано: о себе, своей (Ее, вообще-то, но она ощущается, как собственная) могиле, о жжении на метке, когда думает об этом, о воспоминаниях о своей (нет, нет, Ее) смерти и о том, как же, господи, им обоим было больно.       Он думает, что его друзья, из того, реального мира, мира его прошлого, такого понятного, места себе не находят, куда он пропал в который раз. Не имея возможности ни связаться, дозвониться или написать, ни прийти по адресу, как минимум Юля точно начнет копать и, не дай боже, докопается до чего-нибудь опасного.       Он думает, что если Саша не полный идиот, то убережет хотя бы их, не даст влезть в это дело. А еще, что если Саша, как и другие охотники, в курсе про лекарство, то или они, или Игорь смогут ему помочь и в этом. В конце концов, Игорь ведь сказал, что он не задал свой главный вопрос.       А потом он думает об Олеге. О том, что тот не вернулся, и черт знает, что могло произойти за это время; в том, что никто до Олега не доберется и что он в безопасности, он, конечно, не сомневается, однако гадливое и свербящее в груди беспокойство срывает это на корню. Олег теперь другой, Олег — полноценный вампир, только кровь не пьет, и что именно может прийти ему в голову сейчас, когда он полон решимости закончить начатое, закончить дела, какими бы они ни были, не дает умиротворения.       Он снова рисует его в блокноте, мелкими штрихами намечает овал лица, первое, что выходит ярче и точнее — глаза, простым карандашом, правда, бесцветные. Рисует и думает, что первым пунктом в намечающемся плане стоит вернуться в город; однако как это сделать, чтобы не попасться на глаза Саше? Раздобыть лекарство, понять, как его использовать, убедить в первую очередь самого Олега, что это необходимо и Сережа хочет помочь?       Болезнь отошла, но не исчезла насовсем. Сережа отодвинул ее немного дальше, впервые за сотни лет. Работы очень много.       …И все мысли прерываются, когда он слышит, как рядом гремит входная дверь, и следом первое, что врывается в комнату, ветер со снегом. Мерцает огонь в камине, не гаснет, но света становится куда меньше, и почти задремавший Сережа подрывается на месте.       — Олег? — спрашивает он.       Но это не Олег, это Шура, отчего-то очень напряженный, забывший дверь за собой закрыть. Почти сразу становится очень холодно, и Сережа тянет на себя плед.       — Что такое?       — Олег не возвращался? — перебивает Шура, стаскивая с себя куртку. Внешне с ним все в порядке: если бы случилось что-то страшное, Сережа почти уверен, что были бы хоть какие-то… ну, следы. Дождавшись ответа, Шура выругивается, исчезает в другой комнате, не давая никакой информации.       И все же, когда возвращается, явно намереваясь покинуть дом снова, Сережа останавливает:       — Объясни, что произошло. Что-то с Олегом? Шура!       Он чувствовал, что нельзя его отпускать. Просто… малодушно поверил, что теперь-то все, вроде как, должно быть в порядке, да и не может же он каждую минуту быть рядом, как курица-наседка, Олег не маленький неразумный ребенок.       — Нет, нет. — Шура мотает головой. — Даже хорошо, что его пока нет…       — Так что произошло?       — Ты говорил, что Шарлотта мертва, — говорит ему Шура, в тон и одновременно с его фразой. — А я… мне тут птичка напела, что это не так. И это очень, очень плохо, Сережа.       Сначала он молчит, растерянно глядя на него в свете отблесков огня. Синие волосы теперь кажутся темными, цвет почти смылся, и Сережа впервые замечает проступающую местами серебрящуюся седину кое-где: совсем мельком, кажется, что это игра света. Шура хмурится, впервые он видит его настолько недовольным, а потому этот настрой передается и ему: сворачивается глубоко внутри неприятное вяжущее ощущение тревоги.       Все должно было быть хорошо. Хотя бы в этот день.       — С чего ты взял? — спрашивает он тихо. — И куда Олег пошел? Он говорил тебе?       Сказал — недалеко, а теперь кажется, что…       — Сережа, кто, — медленно говорит Шура, идя к нему, — сказал тебе, что Шарлотта мертва? Охотники? Ведьма? Кто именно?       — Ведьма, — Сережа неосознанно, нет, не в испуге, конечно, подается назад, ближе к спинке дивана. Холодно, очень холодно из-за открытой настежь двери. — Шура, я не понимаю.       Шура не дышит, но если бы дышал — по взгляду видно, что выдохнул бы раздраженно.       — Послушай, — бросает он, как будто напоследок, перед тем, как уйти. — Во-первых, не выходи никуда из дома…       — Ну нет, если вы оба планируете бросить меня здесь, нет.       — Тише, — Шура мотает головой. — Я должен найти Олега. Вернуть его сюда. И тогда мы поговорим. Может быть, даже все втроем.       — Может быть?!       — Ну, может и не может! Серый! — повышает голос Шура. — Не надо со мной спорить, я сейчас отберу у тебя твой кулон зачарованный и вырублю, если ты не прекратишь, скажи спасибо, что не поужинаю, а я бы…       — Отойди от него, — звучит третий голос позади, и у Сережи, сразу его узнавшего, на мгновение стынет кровь в жилах от ледяного тона.       Шура, резко затыкаясь, отходит, и Олега становится видно в дверном проеме, тенью, быстро оказавшейся воплощенной.       Олег не сводит своего взгляда с Шуры, Шура, сглотнув, поднимает руки: мол, да ничего не происходит, все нормально. Сережа спешит вмешаться, пока у этого Олега, у Олега, у которого башню может снести вполоборота, не появилось желания что-то сделать.       — Олег, где ты был? — спрашивает он. — Так давно…       — Кое-что узнал, — отвечает он мягче.       — Я пошутил, — коротко говорит Шура, но Олег одним взглядом затыкает его на полуслове.       — Да я же… Олег, у меня есть новости, — не спорит он и сразу переходит к делу.       — У меня тоже. Сережа, — обращается Олег к нему. — Мне… нужно, чтобы ты какое-то время остался здесь.       — Один? Вы оба что, издеваетесь?       — Мне нужно в Петербург, — говорит Олег, проходя чуть вперед. Наконец, из тени, освещаемое теперь лучше, выступает его бледное лицо, только глаза как два ярких пятна. — И тебе там не место.       — Люди снова стали пропадать, — тихо добавляет Шура рядом, и, кажется, знают они об одном и том же. — Я встретился с П… с доверенным лицом, он говорит, что охотники на ушах стоят. Думают, что вернулся кто-то вроде Прилучного, продолжает его дело. Похищают и убивают соулмейтов, теперь вместе с парой. И поэтому…       — Ты останешься, Шура присмотрит за тобой, — заканчивает Олег. — Я уже достаточно засиделся здесь, чтобы закрывать глаза на то, что происходит.       Карточный домик, выстроенный за пару дней, рушится прямо на глазах.       — Я, — начинает он медленно. Специально медленно, чтобы хоть немного остановить движущийся на максимальной скорости локомотив событий, сошедший с рельс. — Один здесь… не останусь. Олег, если ты поедешь в город, то и я с тобой.       — Есть еще кое-что, — подает голос Шура. — Связанное… с этим. И, Сережа…       Наступает недолгая пауза, и Сережа, не выдержав, все же поднимается с дивана. Холодно, да, становится сразу, но сидя смотреть на то, как Олег и Шура с чего-то решили, что он будет слушаться их и сидеть в одиночестве в лесу как заколдованная принцесса, невыносимо.       Петербург, в конце концов, и его город тоже. Современный Петербург в первую очередь.       — Имя той ведьмы, которая рассказала тебе про проклятие, — говорит Шура тихо, и Сережа внезапно видит, как у Олега меняется выражение лица.       Побледнеть он физически не может, но вот закаменеть, застыть — вполне, и потому смотрит, бросает на него долгий, внимательный взгляд, будто стараясь вытянуть ответ тотчас прямо у него из головы.       — Ира, — говорит Сережа. — Она… сказала, что Шарлотта мертва. Что она ее… типа, ученица? И сказала, что знает, как снять наложенное ей проклятие. И поэтому…       — Ты встречался с ней? — спрашивает Олег. — Она… видела тебя?..       — Ну да, но…       Шура, прикрыв глаза, качает головой.       Теперь дураком себя чувствует сам Сережа.       — Что? Что вы оба так смотрите?! Все же получилось! Да, прости, что ходил к охотникам! — вспыхивает он. — Но от тебя, Олег, ответа было не дождаться, ты ходячей мумией был, ты понять не мог, что мы едем куда-то, пока мы не приехали! А ты, — бьет он словом в Шуру, — вообще никогда ничего не знаешь, что нужно. Ира помогла же, так? Проклятие снято! И, Олег, я знаю… теперь моя очередь делиться информацией, — он улыбается на выдохе. — Есть лекарство, и мы…       — Серый, — останавливает его Шура. — Ты ничего не знаешь.       Олег смотрит на него так, как будто… как будто Сережа только что умер и воскрес перед ним, честное слово — и от этого скручивается уже не тревога, а зачатки самой настоящей паники.       — Сережа, нет никакой ученицы Шарлотты, — говорит Шура. — Шарлотта жива. И это она сказала тебе, как снять проклятие.       Сережа моргает. Раз, второй.       — Нет, — говорит он. — Еще раз. Ведьму звали…       — Ирина-Шарлотта, — глухо произносит Олег.       — Ира, — кивает Шура. — Она обманула тебя. Скорее всего, очаровала, чтобы вбить тебе в голову мысль, что ты должен ей за помощь, что ты должен слушаться ее без вопросов. Чтобы ничего не заподозрил, — он фыркает. — Какой же ты… смертный.       Сережа останавливается, опираясь поясницей и обеими руками о подлокотник дивана позади. Дышит чаще, но спокойно: повода для волнений даже с новыми обстоятельствами, он считает, нет.       — Ну, в любом случае, — он облизывает пересохшие губы. — Все же в порядке, так?       — Она могла тебя убить, — говорит Олег.       — Но не убила же! Вот, я живой! — он взмахивает руками. — Абсолютно целый. Эй. Олег. И Шура. Люди пропадают, да, с этим разберутся охотники. А Шарлотта… — Сережа, правда, прикусывает щеку: горечь разочарования и иголка страха все же просачиваются под кожу. Ира обманула его, какие бы ни были ее цели сейчас. И Ира… сделала то, что сделала, с Олегом. И живет до сих пор, не зная расплаты за содеянное.       — Ира никогда ничего не делает просто так. И уж точно не из сожаления, — говорит Шура. — Сережа, ты… значит, ей не было резона убивать тебя тогда. Ей было нужно, чтобы ты снял проклятие.       А вот это уже звучит совсем не хорошо, и Сережа закрывает рот, молчит, чувствуя, как подрагивают пальцы, сомкнутые в кулак.       — Все, чего хочет Шарлотта, — тем временем продолжает Шура, пока непогода на улице разыгрывается с новой силой и заметает снегом пол, — это убить его. — Он кивает на Олега. — И теперь это возможно. Понимаешь?       — Нет. — Мотает он головой. — Я бы… я бы не стал ей… помогать…       — Никто и не говорит. — Шура зеркалит движение. — Но… ей было нужно.       — Олег, — выдыхает Сережа, бросая на него взгляд, и ловит ответный: так и не сошедший с него уже которую минуту. — Я… правда…       — Чем ты думал, — спрашивает Олег неожиданно ледяным, низким тоном, и делает шаг вперед.       — Что?..       — Чем. Ты. Думал, — повторяет он, оказываясь рядом. Миг, и Шура пропадает из виду: как будто в комнате остаются они вдвоем. Предатель. — Когда отправился к ней?       — Я… прости. — Он прикусывает щеку. — Я же просто хотел помочь…       А потом Олег оказывается совсем рядом, хватает его за плечи, мягко, но настойчиво и сильно. Сережа вздрагивает, а затем слышит:       — Она могла убить тебя, — повторяет он уже сказанное, заглядывает ему в глаза. — Она могла…       — Я тебя подставил, — вырывается изо рта самовольно.       И теперь, хотя не стоит давать волю чувствам, Сережа думает: все это время он был пешкой в чужой хитрой игре. Думал, делает все сам. Все свои ходы, просчитанные или нет. Всю информацию, которую собирает от разных людей. Вся помощь, полученная от них. Да, ему много помогают, но если не начать двигать собственными руками камни, ничего не придет в движение.       Он думал, что сможет помочь. Что снимет проклятие — и не жалеет об этом — а после, узнав, где получить лекарство, поможет ему снова.       Вот только все, что он делает, на руку древней ведьме. Если лекарство получить удастся, Ира убьет Олега без всяких колебаний и трудностей. Пока Олег вампир… он куда более неуязвим.       — Прости, — говорит он. — Но… я не мог иначе. Ты же не заслужил быть… таким.       А Олег держит его за руки, сжимает плечи, осматривает, как будто на предмет невидимых травм. И говорит:       — Ты вернул меня, — говорит он. — Не смей извиняться. Я не мог понять, откуда тебе известно про имение, про координаты, про… все. Теперь понимаю, когда… — Пауза. — Когда больше нет тумана в голове, когда я могу видеть тебя. — Тихо. — Она воспользовалась тобой. Я не допущу, чтобы она еще раз к тебе подобралась.       И не давая ответить:       — И поэтому ты должен остаться здесь, — говорит он. — Я скоро вернусь. Я тебе обещаю. Я покончу со всем этим, и ты будешь в безопасности.       — Нет. — Сережа округляет глаза. — Нет, Олег, я же сказал… Если едешь ты, то и я тоже.       Олег качает головой. А потом хватка на плечах становится сильнее.       — Ты остаешься здесь, любовь моя.       — Ты правда собираешься просто оставить и запереть меня?! — На выдохе. От возмущения и голоса повысить не выходит.       Ну нет. Нет. Сережа не согласен. Олег не посмеет.       — У тебя не получится, — цедит он. — Я все равно приеду за вами, но добираться буду попутками и пешком, вам ясно?       — Александр, — зовет Олег. — Сережа. Я не позволю тебе снова с ней увидеться.       — Ты… — он давится воздухом. — Олег!       — Александр, запри его в комнате, — говорит Олег, не отпуская из рук. — Останешься с ним. Пока я не вернусь…       — Шура! Не смей, — рычит он, пытаясь вырваться. Ну конечно. Конечно, из его рук просто так не выберешься. Олег вампир, и Шура — тоже, и тут защитный амулет от внушения бессилен. — Олег!       — Я убью ее. И все закончится. Прости, Сережа.       — Олег! Олег, даже не думай!       И имя, и столько возмущения, и несправедливости, и злости крутится в голове и в груди, и этим чувствам совсем, совсем нет выхода — потому что еще минута, и, как бы он ни сопротивлялся, дверь собственной комнаты захлопывается с громким звуком.       Он остается в теплой освещенной комнате один, и только гудит позади работающий обогреватель.       Сережа закопает их обоих, когда выберется отсюда.       …И проходит не так много времени.       Кулаки, правда, болят от ударов по двери, да и под пинок ноги она не поддается, хотя должна бы, какого черта такая крепкая?       Горло саднит: от криков и приказов открыть немедленно, однако за прошедшие… сколько, минут десять? никто так и не подходит.       А время все идет, и если не выбраться прямо сейчас, затащенным сюда Шурой и выкинутым, как мешок с картошкой, прямо на кровать, то он попросту не успеет и Олег действительно уйдет. Нет, Сережа не отказывается от своих слов: он выберется и пойдет, да пусть пешком, следом, уже не страшно, уже ходили ночью по этим сугробам и лесам, уже натыкались на вампиров.       Но для Шуры и Олега последствия в таком случае будут еще хуже.       И он передать не может, ни словами, ни действиями, насколько он зол. Нет, не разочарован, не чувствует себя преданным, конечно, нет — Сережа не идиот и понимает, что в нынешнем положении сам бы с удовольствием запихнул Олега в какой-нибудь подвал, чтобы Ира никогда его не нашла, но.       Проблема в том, что это инфантильно и глупо, и Олег инфантильный и тупой, и никакое снятие проклятия, по-видимому, этому не помогло.       — А! — орет он, когда в очередной раз пытается выбить чертову дверь плечом, вскрикивает и отходит, потирая его. — Олег! Если ты прямо сейчас не вернешься и не откроешь… Я знаю, ты слышишь, ты за километр услышишь, козел. Я через окно прыгну!       Нет, не прыгнет. Сереже дороги его ноги. И шея.       — Шура! Шура, я тебя придушу! — новый удар по двери.       — Прости, Сережа! — наконец слышится со стороны, как вдалеке, его ответ. — Но, уж давай честно, угрозы от Олега будут пострашнее!       И смех.       Господи, он что, смеется над ним?       — Да вы издеваетесь, — выдыхает он, откидывая волосы с лица назад, и оглядывается.       И на глаза ему попадается — как вовремя и хорошо — тяжеленный обогреватель, работающий, горячий, но, самое главное, все же тяжелый.       Тяжелый и горячий, да, но дверь, наконец, с грохотом поддается, валится, поднимая клубы пыли в воздух, и Сережа, откашливаясь, вылетает из комнаты. Хорошо, что не взорвалось ничего — думает, обогреватель бы мог, но сейчас становится так все равно, так наплевать, пока он летит, чуть не поскользнувшись на лестнице, вниз — и, надо же, успевает словить удивленные лица обоих придурков.       Олег, вцепившись руками в дверной косяк, так никуда и не ушел, и взгляд его, брошенный на Сережу, на короткую секунду чуть успокаивает: слушал и мучился совестью, видимо, прежде чем уйти?       — Ну ты монстр, — тянет Шура, делает шаг, и Сережа в последний момент успевает схватит приставленную к камину кочергу, выставить ее перед собой и процедить.       — Только подойди и я ударю тебя так, что восстанавливаться от перелома как смертный весь месяц будешь. И ты тоже! — повысив голос.       — Сережа, — говорит Олег тихо.       — А я говорил, — Шура чуть улыбается.       — Не. Подходи. Ко. Мне, — по словам и с паузами, переводя предмет с одного на другого. В груди продолжает клокотать ярость: она вместе с несправедливостью и чувством страха, самого настоящего ужаса, поселившегося глубоко внутри.       Нет, не к Олегу, конечно. К тому, что сам Сережа по незнанию натворил. А если бы он успел с лекарством? Шарлотта бы просто убила его и…       Нет, не думать.       — Теперь я буду говорить, — продолжает он, сдувая прядь волос с лица, потому что обе руки заняты.       — Сереж, положи кочергу, — просит Олег.       — Да, Сережа, она даже не серебряная и не деревянная.       — Да мне плевать, какая, бьет все равно больно, — он щурится. — Не подходи. Не смей. Расшатывать. Мое доверие. Олег, — он замирает.       Он не подойдет. А Сережа, конечно, и не подумает ударить. Они оба знают, что угроза ненастоящая. А вот последнее, что он сказал, вполне себе.       Олег не подойдет. Сережа знает. Шура может, но Олег нет, он же… Сережа уверен.       И Олег не подходит, замирает, чуть войдя в ареол света, и смотрит так, будто так виноват перед ним.       Конечно, злиться долго не получается.       — У меня из-за вас, идиотов, рука болит, а еще сломался обогреватель, — произносит он уже тише. — Я не останусь здесь.       Он медленно, оглядываясь на Шуру, опускает кочергу и тяжело, полной грудью дышит, как от долгого бега. На эмоциях часто моргает, ругая себя: на нервах долго не проедешь, надо успокаиваться.       Просто за эти… десять минут… он уже успел надумать всякого. И потерять его снова.       — Я не останусь здесь, ничем ты меня не заставишь, ты никакого права решать за меня… не имеешь, — говорит он, глядя прямо ему в глаза. — Еще раз тронешь меня так, еще раз… — он отталкивает не глядя кочергу в сторону, и та с громким стуком ударяется о пол. — Еще раз попробуешь заставить меня или ему прикажешь, больше никогда меня не увидишь, ты понял?       Голос на последнем срывается.       Сережа сам не знает, врет он или нет.       — На первый раз прощаю. Ты… тебе страшно, — выдыхает он. — И мне тоже. Но ты не подумал о том, что по отдельности будет еще хуже. Мне сидеть и гадать, убьет она тебя или нет? А если бы они пришли сюда, каким-то… не знаю, образом узнали, а здесь только я? Ты об этом подумал? Олег.       — Нет, — глухо отвечает Олег.       — Шура, уйди, пожалуйста, — просит Сережа.       Шура ему не отвечает. Видимо, ему и самому не хочется быть свидетелем личного разговора, ссоры, как угодно можно это назвать.       Шура тут вообще ни при чем, это касается их двоих.       — Тебе после… всего, — он обводит рукой помещение, — многое надо вспомнить. А ты собрался идти на ведьму умнее и сильнее тебя. Она эти триста лет не сидела, периодически закрывшись в доме.       И он будет говорить, хотя это жестоко, и может, потом извинится.       — Сережа…       — Не. Перебивай. Меня, — снова злится. — Дай договорить. Я… я тебя люблю, — последнее — совсем тихо. — Не знаю, с какого момента и… чего так быстро, хотя уже три месяца прошло, и ты мне жизнь перевернул, с ног на голову, и мне не нравится, но я не оставлю тебя. И я не буду сидеть, ждать, прятаться, пока ты в опасности, тем более, что это… и моя вина и…       — Это не твоя вина.       — Это я пришел к охотникам и рассказал Ире про тебя! — вскрикнул он, зажмурился, мотая головой. — И она теперь знает и… Я мог иначе догадаться мог заставить тебя говорить а вместо этого господи Олег… Так.       Выдох. Отставить истерику.       — Короче, — говорит он глухо. — Я еду с тобой. Это не обсуждается. Мы едем ко мне домой, в мою квартиру, она съемная, но хорошая, там… про тебя нельзя знать охотникам и Саше особенно, и там… мы что-нибудь придумаем. Мы… пойдем к Игорю, к магу, в конце концов. Он… должен нам ответ на вопрос.       Он наконец поднимает на Олега глаза и думает, что если снова увидит в них протест, то точно взорвется.       — Ну?       Олег молчит сначала.       — Есть, что сказать? — он шмыгает носом.       Олег медленно кивает и делает осторожный шажок вперед.       — Прости меня, — говорит он тихо. Тянет руки, и Сережа охотно делает в них шаг.       В прохладных, почти холодных объятиях становится все равно комфортно, и пусть игла сомнения и страха, что это очередная уловка, чтобы запереть его тут, колет грудь, он не позволяет ей пройти дальше. Сережа утыкается носом в чужую шею, вдыхает запах: так с отеля и не выветрился, когда Сережа заставил его принять душ с пахучим гелем, не исчез даже спустя почти сутки.       — Я больше никогда не сделаю тебе больно, — говорит Олег.       — Я знаю. Ты и сейчас не… — он осекается. — Ты боишься.       — Я боюсь за тебя, — говорит Олег.       — Как в прошлый раз не будет, — отвечает Сережа. — И ошибок ты своих не повторишь.       Он целует его ледяную шею, угол челюсти, колючий от щетины. Обнимает: наконец так, как хотел, пропуская через себя и отталкивая далеко уже прожитые эмоции.       Первая ссора, так? Она случилась бы рано или поздно.       — Мы едем вместе, — говорит он шепотом напоследок, прежде чем коротко поцеловать губы. — И обо всем говорим. Тоже вместе.       Сережа не видит, но чувствует: Олег коротко кивает, и только хват объятий становится крепче.