Солнце в каждом

Ты в эпицентре боли моей. — В эпицентре

V

После

      …Только теперь, ловя на себе пристальный, насмешливый, но жесткий, хлесткий взгляд Вадима, Леша понимает, что ему — и Кириллу тоже, и всем остальным вампирам с найденными соулмейтами — совсем скоро настанет конец.       А когда вскрикивает и валится, не удержавшись на ногах от боли, Ира, опрокинув за собой скатерть и перебив c грохотом всю стоявшую на столе посуду, вцепившись ногтями себе в волосы и громко, высоко и звонко воя на одной ноте, а потом истерически, надрывно смеясь, он осознает еще и то, что бежать, скрываться и искать помощи просто бессмысленно.       Ведь Ира всегда знает, что будет, а видящую будущее переиграть и победить невозможно.       — Какой… — хрипя, надсадно произносит ведьма, часто и глубоко дыша ртом, когда крик стихает. Будь Леша человеком, он давно заледенел бы от этого дьявольского тона. — Какой… умный мальчик… Умный, молодец… Все, как надо, как я сказала… Сережа, ну какой же ты молодец…       …А потом, медленно поднявшись, одернув рукава и до побеления костяшек ухватив край столешницы, Ира поворачивает голову, игнорируя Лешу, встречается взглядом с Вадимом.       И говорит дальше.       — Теперь дело осталось за… малым, — с одышкой, с паузами, все морщась, как от вспышек головной боли. — Мне… нужно… чтобы ты… начал делать свою работу.       Вадим начинает широко улыбаться, и от этой улыбки у Леши по коже проходятся жуткие мурашки.       — Ну неужели. Я уже думал, ты не попросишь.       — Найди его, — она кивает и, вроде бы, наконец встает ровно. В руках ее, Леша лишь сейчас замечает, та самая карта, которую он передал ей по просьбе Игоря. Носит ее с собой, не показывает, но и не выпускает… Ира продолжает:       — Найди его и убей. Теперь… ничего не помешает.       — А мальчишка? — Спокойно наклоняет голову Вадим.       — Он мне не… интересен. Как получится. — Пошатываясь, она начинает идти к креслу, опускается туда, медленно и не теряя осанки, но устало вздыхает и запускает руку в распущенные волосы. Мелькают в свете ее длинные острые ногти, в полумраке кажущиеся окровавленными. — Не хочу ссориться с его защитничком. Но если сам сунется…       И когда Вадим снова кивает, равнодушно ведя плечом, будто говоря: да какая разница, одним меньше, одним больше, Леша, не удержавшись, выпаливает, тут же жалея о том, что вообще привлек к себе внимание:       — Почему?.. — спрашивает он тихо, кусает щеку, вздрагивает под взглядами двух пар глаз. — Почему просто не оставить… их в покое?.. Они же… и лекарство есть, и если он станет человеком…       — Нет-нет-нет, малыш, — мягко перебивает его Ира, хотя и тон ее, и остекленевший взгляд говорят об обратном: она зла за этот вопрос. — Не говори о том, в чем совсем ничего не мыслишь. История должна быть закончена. Должна быть поставлена точка. И лучше тебе мне не мешать.       Еще хоть слово, понимает Леша, и он сам может отхватить, а потому послушно затыкается, делая осторожный, тихий, незаметный шаг назад, в спасительную полутень.       Ему нет до них никакого дела, повторяет он себе.       Только бы Вадим не рассказал ей о Кирилле.

V

Сейчас

      Когда он напоследок берет с собой розу, выходя из комнаты на лестничную площадку, то случайно укалывается о шип.       Капля крови, совсем маленькая, проскользнув, падает на дощатый пол, и сразу после Сережа, ойкнув, прижимает палец ко рту, а второй рукой, аккуратнее, чтобы не повторить, удерживает цветок у основания бутона. Оглядывается на Олега, на взгляд его, пригвожденный к пустоте где-то в воздухе, на секунду бросается к нему, то ли чтобы проверить, что все в порядке, то ли от вспыхнувшего запаха крови. Его рука на плече ощущается приятной, пусть и холодной, тяжестью, и во взгляде той бесконечной бездонной тоски уже не так много.       Это радует.       — Ты как? — тихо спрашивает он, ведя его чуть дальше. Несмотря на разговор и (предположительно) найденный предмет, в деле дальше одного шага они не продвинулись: Сережа все еще понятия не имеет, что конкретно может помочь Олегу снять проклятие. Судя по его виду, ни воспоминание, ни их прошедший разговор не возымели должного и достаточного эффекта, а значит дело совсем не в том, как предполагал Сережа раньше, чтобы отпустить — значит, дело в чем-то другом.       Другие проемы с открытыми настежь, местами висящими на одной петле дверями, открывают собой пустые, истлевшие комнаты. Запах пыли за это недолгое время пребывания здесь почти въедается в кожу, заставляет чихать, пока Сережа бегло осматривает нетронутые никем, застывшие во времени убранства, старинную мебель, брошенные, словно впопыхах, подушки.       Огромная кровать с балдахином в большой спальне приковывает взгляд, заставляет остановиться и непроизвольно представить, как когда-то давно Олег — его, но совсем другой — уставший от работы, вернувшийся в поместье после нескольких дней в городе, ложится здесь, отдыхает, спит, видит сны… живет — и ненадолго кажется, что на подушках, приставленных к спинке, до сих пор можно увидеть небольшой мятый след от тяжести тела.       Олег двигается за его спиной все так же бесшумно тихо, Сереже даже периодически приходится оглядываться, не решил ли он пропасть из виду, смыться, и опять его ищи по всему лесу; но мертвый взгляд рассеянно продолжает блуждать от предмета к предмету, от одной запыленной картины к другой.       — Ты помнишь что-нибудь еще?       — Все, — спокойно отзывается Олег, и, Сережа видит, прежнего ужаса в глазах действительно больше нет.       Рука холодная. Запястье — вдвойне, и все же Сережа, когда перестает кровить, подбирается ближе и стискивает его своей ладонью, согревает, одновременно заканчивая осмотр комнат. Не заметив ничего важного или подозрительного — и тем более, не получив от Олега реакции, — медленно отводит его к лестнице, чихнув в очередной раз от пыли, решает сделать передышку.       …На улице снег не успокоился, просто идет чуть медленнее, оседая огромными хлопьями на лице, голове и руках, на яркой — в дневном свете кажущейся кровавой — розе, сбросившей еще пару лепестков от рванувшего ветра. Снег хрустит под ногами, снег уже успел замести их следы, и они заново прокладывают путь до небольшого перекрестка на участке. Замок высится над головами громадой, ветер мешает обзору, и — Сережа опять ловит взглядом то место — вдали фиолетовым пятном на белом пространстве в отдалении виднеется что-то, приковывающее все внимание. Там они точно пока не были.       — Что там? — спрашивает он.       В этот раз Олег не отвечает ничего, но и не сопротивляется, когда Сережа, не удержавшись, идет в эту сторону. Его тянет магнитом: тянуло в первый раз, до дома, да и время идет, а они так ничего и не обнаружили.       Фиолетовым пятном оказываются цветы, проросшие сквозь снег и не подвластные ни погоде, ни времени.       Замерзшая старая дорожка, открывающаяся под его ногами, местами уже сломанная, где от старой кладки не осталось почти ничего, не заканчивается перед подступами к могилам: виляет дальше, ускользая и огибая дом, оставляя их и цветы стоять в стороне, «мимо проходящей» мертвой композицией.       Если бы не снег, было бы лучше видно, что одна из могил разворочена, давным-давно заросла цветами, накрывшими собой яму. Вторая куда выше — холмик, усыпанный фиолетовыми лепестками аконита.       Гиацинты под его ногами едва шевелятся от порывов подуспокоившегося ветерка.       Здесь как будто бы даже тепло.       Сережа не часто бывал на кладбищах. Иногда приходил к родителям, иногда замечал, как ведут себя другие люди на соседних участках: разговаривают, приносят вещи, прибираются, поливают цветы, подравнивают их, если те совсем разрослись… Сейчас, при взгляде на могилу, начинает эфемерно ныть метка, нагревается, пробуждая желание накрыть грудную клетку ладонью, расчесать вокруг рисунка кожу до покраснения. Потом почти сразу проходит, оставляя после себя ком в горле и жжение в груди, в области сердца.       Сережа и не думал, что увидит собственную могилу. Или… могилу того, кем он когда-то был.       — Я… — выходит хрипло, снова через пелену перед глазами. Погода не помогает, теплый верх хочется снять, остаться без нее, от вспыхнувшего и прошедшего жара сразу после бросает в холод, и тогда уже наоборот хочется прикрыться. Сережа неосознанно делает шаг назад, хватая ртом воздух, натыкается спиной на Олега, прижимается к нему, как к чему-то более надежному, чем земля под ногами, стискивает крепко его руку, прячет, наконец, лицо — собственное неуемное любопытство, в итоге, разорвало его на маленькие части.       Если на втором этаже глоток воздуха нужен был Олегу, теперь дышать трудно уже ему.       — Сереж, — зовет Олег, и хватка его руки начинает ощущаться на плече. Розу Сережа так и не выпустил из рук: замечает лишь сейчас, что крепко сжал бутон, выпустил еще несколько кровавых лепестков, надавил пальцем на стебель, чуть не уколовшись снова.       Оставаться здесь становится невыносимее с каждой секундой, сознание относит волной куда-то в сторону, и, думает он, если с ним такое происходит, то каково Олегу?       Они не могут уйти, прерывает он себя. Не сейчас.       — Почему… ты? — выдавливает он еле-еле. Он знает, что никто не ответит, и знает, что ответа на этот вопрос нет. Не будь это Олег, был бы кто-нибудь другой; кто-то другой бы сделал то, что сделал, кто-то другой бы вызвал гнев Шарлотты, молодой ведьмы, поддавшейся негативным, захлестнувшим ее эмоциям. Кто-то другой оказался бы проклят, а после убит и перерожден вампиром, и не Сережа, а кто-нибудь другой пытался это исправить.       Как было в сказках? Что может снять проклятие?       Ира ему ничего не сказала — кроме того, что он поймет, когда придет время.       Олег снова зовет его, только голос слышится издалека. Ему остается лишь осязать: чувствовать руку, плечо, тело позади, собственную взмокшую, горячую спину, прижимающуюся к его груди. Смаргивая пелену перед глазами, он вдыхает морозный плывущий воздух, жмурится, отгоняя наваждение, больше не смотрит ни на усыпанные цветами могилы, ни себе под ноги — и разворачивается последним усилием воли, напрочь забывая про смятую розу.       Смотрит в больные желтые глаза, поднимает ладонь, через ткань касаясь его груди, в месте, где у самого Олега должна быть метка, стискивает рубашку, сминает ее пальцами.       Запинаясь, говорит:       — Ты же тоже это чувствуешь, да? Ты же можешь… Ну давай, просыпайся.       Олег внезапно моргает. Почти незаметно, если бы Сережа не стоял так близко.       И дышать становится легче. Подобранная фраза кажется… правильной, — как когда еще не знаешь точного ответа на вопрос, но предполагаешь, и есть предчувствие, что твой ответ правильный, но слишком боишься произносить его вслух.       Сережа ничего не смыслит ни в магии, ни в проклятиях, но точно помнит, что даже самое необратимое, на вид, колдовство, даже самая надежная дверь все равно имеет ключ. Даже самая защищенная и многоуровневая система шифрования может быть взломана, если пораскинуть мозгами. Нужно немного подумать. Еще немного.       Он столько времени общался с Олегом, следил за его реакциями, за ответами на свои вопросы, действиями и редкой, но мимикой. За прошедшие пару месяцев жизнь перевернулась не просто с ног на голову — она потеряла свою орбиту и улетела куда-то в непонятное, хаотическое движение вперед, да, с целью, но с разветвленной системой путей. Древние проклятия, вампиры, магия, странные сны, сказки, воплотившиеся в реальность, но завязанные, в конечном итоге, на их с Олегом связи…       На связи соулмейтов, на которой повязан, словно на нити, весь их мир и все их существование.       И упомянутые сны он тоже видит не просто так.       Вы раньше танцевали?

Мы уже на таком уровне отношений?

      К…кт-то вы такой?.. Вы… друг?       Пожалуйста… Я… я сделаю, что скажете, просто…

…зовут? Сергей…

      — Я не понимаю.

— Ты поймешь, любовь моя.

      — А теперь проснись.       — Поцелуй меня.       «Сhéri, embrasse-moi enfin» — подсказывают ему тихо, шепотом в ухо.       Он выдыхает. Поднимает голову, заглядывая Олегу в глаза: тот зафиксирован, не сводит взгляда, смотрит, и руки его покоятся на плечах тяжело и надежно.       — Олег, поцелуй меня, — просто просит он, и сказать это в реальности оказывается так легко и правильно.       Олег снова моргает, медленно, непонимающе: думает, наверное, что ослышался или что не так понял, или что сам себе надумал, может, в глубине души хочет переспросить, но уплывающее сознание не дает дойти до этого самостоятельно, проклятие замыкает цепь, не доведя до реакции. Сережа ведет ладонью выше, от груди до ледяной шеи, до колкой щеки, скул, шрама на виске и прядей прикрывающих его волос. Между ними одно облачко пара — от Сережиного дыхания, судорожной попытки набрать в легкие воздуха.       Олег не отвечает, но кончиками пальцев Сережа чувствует, что тот подается вперед на прикосновения, тянется за ними, соскучившийся по этой незатейливой, мягкой ласке.       И ему не нужно наклоняться. Одного движения вперед с намерением хватает, чтобы Сережа, вопреки просьбе, сам потянулся и коснулся ледяных губ своими, зажмурив глаза.       Оказывается, ему так давно это было нужно.       Сначала Олег не двигается. Сережа движет губами, мягко целуя один раз, второй, обнимая ладонями чужое лицо, приподнимаясь на носочках и тут же опускаясь, потому что не позволяет рост; его губы не ощущаются по вкусу, но они мягкие, чуть обветренные, щеки и кончики пальцев колет от его щетины на лице. Хочется двинуться дальше, поцеловать выше, коснуться скул, прикрытых больных глаз, лба, виска, мазнуть легким прикосновением ниже, по шее к плечу, отстраниться, в конце концов, не ощущая ответных движений, и просто обнять.       Последний раз он целовал кого-то… и не вспомнит, было ли такое вообще. Во всяком случае — ни один прошлый не сравнится.       — Проснись? — шепчет он, повторяя, отстраняясь на пару миллиметров, прямо в губы. — Поцелуй меня. Пожалуйста, — говорит, уже не особо рассчитывая.       Глаза Олега закрыты, хватка на плечах, сильная и надежная, уже не ощущается так тяжело; он опускает руки, оставляя их в районе пояса, Сережа чувствует это периферией от давления на тело.       — Ты же здесь.       — Сережа, — зовет Олег, морщась, подается вперед и сильно — сильнее, чем Сережа мог ожидать — касается своим лбом его.       — Больно? — понимает он.       — Да.       — Очень?       — Невыносимо.       — Все будет хорошо. Олег, послушай меня… — голос срывается. — Ты не чудовище. Не монстр. Ты человек. Проснись. Олег, я…       И снова подается вперед и целует, и теперь, наконец, тихо стонет в губы, когда понимает, что хватка на собственной талии усилилась, когда чувствует грудью его прижатое в объятии тело.       И Олег слабо целует его в ответ, как будто только научившись.       — Я люблю тебя, — говорит Сережа, вспомнив, как дышать.       Олег раскрывает глаза.       …И в замерзшем воздухе снова становится тепло.

V

      Это началось так давно, но он помнит все.       Первые годы он помнит так, как если бы они были только вчера.       Ярче всего — смерть.       Он помнит, как, взмыливая лошадь, молил успеть — зная, что она там, зная, что они придут туда и увидят ее.       Он помнит, как сознавал, что сам в этом виноват: не хотел, но донесением охотникам сломал им жизни. Он хотел сделать лучше.       Хотел защитить невинных жертв от вампира, охотившегося по ночам на прохожих, хотел разобраться, как такое вообще возможно. Привычная картина мира тогда рушилась, существа из детских страшилок обретали плоть, и он не знал, в курсе ли император, в курсе ли его генералы.       Когда оказалось, что его сослуживец, Павел, вампир, он рассказах охотникам. Вызвался помочь. В душе горело желание служить своей стране, своему государю, искоренить тварей, представлявших для их мира опасность. Когда загорелся в хаосе пламени их, Павла, с супругой дом, когда погибли люди, стало уже поздно поворачивать назад.       Ни она, ни их с Павлом ребенок были ни при чем.       Олег не хотел. Он заслужил наказание, готов был понести его, готов был быть убитым вампиром.       Но он не был готов, что они ответят ему той же монетой.       Он помнит, что было больно умирать. До того, еще больнее, было видеть, как умирает она, как гаснут глаза, закатываются, и слышится последний хрип и собственный вопль в попытке дернуться, ухватить, не дать повалиться на дощатый пол.       Укус он почти не чувствовал, только агонию впоследствии, злобные, сцеженные слова проклятия несчастной ведьмы, и боль, боль после пробуждения, после судорожных попыток разгрести землю, отплевываясь, пробираясь наверх, к свету солнца.       Боль, когда хоронил ее собственными руками на том же самом месте, рядом, и, не поднимаясь, смотрел за тем, как быстро, за ночь, земля прорастает цветами.       Постепенно воспоминания начинали затуманиваться. Боль никуда не ушла, стала постоянным спутником, поселилась в голове и пульсировала, била, пережевывала мысли. Боль пронзала все тело, когда со стороны стреляли, кололи и пытались убить, когда палило солнце, но ничего из этого не достигало цели. Самыми продуктивными способами существовать оставались воспоминания и фрагменты, кусочки внешних раздражителей, иногда таких сильных, что переключали на себя внимание.       Их было несколько. Их было много, и все были разные, все — по-своему, по-разному, запускали забытые ощущения и желания.       Но по большей части он не хотел ничего, даже крови, попробовав единожды, отказался от этого навсегда.       Потом один человек ему сказал, что если жить не получается — стоит попробовать хотя бы ради мести.       А потом он проснулся, ощутив: рядом скользнул, мимолетно мигнул перед глазами и снова исчез, огненно-оранжевый всполох заходящего заката.       Он думал, что потерял свою родственную душу, но встретил ее вновь спустя три сотни лет.       С е р е ж а. Имя смакуется на языке, кажется сразу чем-то знакомым, чем-то родным и близким.       Он так не хотел его пугать.       Он так хотел его защитить.       Рыжий всполох, страх в голосе, яркие, яркие глаза. Ее душа была в нем, она была им, целиком и полностью, единым, вернувшимся человеком.       А потом и это переменилось, и любые сравнения ушли, потому что он заменил собою все.       И любовь к нему стала сильнее, чем мир.       …Яркие краски, холод, жжение от солнца, чужой полуопущенный, полуприкрытый взгляд встречают его, когда он открывает глаза.       И на секунду ему кажется, что отмершее, иссохшееся сердце делает слабый удар по грудной клетке.

V

      Его радужка больше не болезненно-желтая.       Ядовито-красный — первое, что бросается, когда Сережа открывает глаза и сталкивается с чужим осознанным, прямым и глубоким взглядом.       Черные и круглые зрачки, разлившаяся в радужке кровь, темная, уходящая оттенком в багровый. Глаза, широко раскрытые, останавливают от дальнейших действий, пригвождают к месту и заставляют задержать дыхание.       Впрочем, и это отодвигается на второй план, когда Олег, притягивая его к себе вплотную, целует глубже, сильнее, чем во сне, прижимаясь губами к губам и сжав руками спину.       Через секунду, ошалев от не прекращающегося поцелуя и приоткрыв рот, чтобы постараться отвечать, поспевать за бешеным темпом, но так в него и не попадая, Сережа с усилием, сам того не желая, перемещает ладони Олегу на плечи, аккуратно, не особо сильно, отстраняет от себя, тут же вдохнув глоток воздуха, и с широко открытыми глазами смотрит.       — Твои глаза… они…       Олег, не ответив, клонит голову — медленно и плавно, по-хищнически осторожно.       Сережа едва слышно охает, когда его рука перемещается со спины выше, к голове, и запускает пятерню в волосы. Это не больно — просто очень неожиданно, немного жестко, это на какую-то долю секунды заставляет ощутить себя трепыхающейся бабочкой, пойманной в ладони, но сравнение это пропадает так же быстро, как и появляется.       Потому что взгляд Олега смягчается, алые, кроваво-красные глаза перестают казаться чужими, дикими, а пальцы, проведя по волосам, остаются, замерев, на затылке.       Сережа не чувствует, что у Олега бьется сердце, но и такого мертвецкого холода больше не ощущает. Олег все еще холодный, но… не ледяной, словно каменная, неживая статуя.       Он прижимает его к себе, он только что целовал его — боже, так сильно и так голодно — и держит, и клонит голову, и делает столько маленьких действий одновременно, и произносит, неожиданно хрипло, но не пусто:       — Сережа… привет.       — Привет… — растерянно отзывается он, успокаивая заколотившееся сердце. Олег наверняка слышит его громче, чем колокольный звон где-нибудь неподалеку. — Ты…       Олег смещается. Пальцы, погладив по волосам, опускаются, отводят прядь волос от глаз, заправляют за ухо… пока вторая крепко, не отпуская, держит за талию, он словно сдерживается, возвращает частям своего тела контроль, и Сережа понимает это перед тем, как Олег подтверждающе хрипит:       — Прости. Не удержался. Не… рассчитал силы.       И опускает руку, оставляет на шее, касается, всем собой касается — и внятно, спокойно, осознанно говорит.       — Ты проснулся? — тихо уточняет Сережа, просто чтобы спросить и разбавить чем-нибудь наступившую тишину.       Олег все такой же бледный, изменился только цвет глаз, его выражение лица, действия, движения, мимика… Олег тот же — и вместе с тем кардинально другой, переменившийся за какие-то пару минут.       Сережа держит руки на его плечах и чувствует, как они расслаблены, как не напряжены мышцы, как он стоит, спокойно, как человек, и не пугает резкими поворотами головы или тела.       — Да, — отвечает Олег, наклоняясь вперед.       Еще один поцелуй — Сережа не успевает сообразить, как уже начинает отвечать, цепляясь за него, будто за спасательный круг, даром, что прикосновение уносит куда-то так далеко, что он забывает делать вдохи. В перерыве только, насилу отстраняясь, быстро глотает воздух опухшими губами.       Он и не помнит, где они вообще и зачем тут оказались, и почему руки подозрительно пусты, почему ничего не колет пальцы, почему не продолжают осыпаться вниз лепестки. Розы в руках нет, только пыль от нее, и Сережа с каким-то равнодушием, лишь подметив, забывает и о ней, и об Ире, и обнимает за шею.       …Когда отстраняются снова, когда губы чуть саднят, а внешне падающий снег начинает падать и забираться за шиворот, он, не отходя, неловко улыбается. Хочется сказать — «не верится, что ты живой» — но тут же поправляет себя, осекаясь, ведь это не так. Не совсем так. Олег стал… вампиром. Просто вампиром — который вдруг, подняв голову, щурится и неприязненно морщится.       — Солнце…       — Больно? — дергается Сережа.       — Нет, — говорит Олег быстро. Реагирует быстрее, быстрее обдумывает фразы… Опускает голову (мелькают красные глаза, так непривычно, так странно), и Сережа, не терпя возражений, хватается за его шляпу и поднимает, прикрывая от дневного освещения. Солнце, похоже, все равно действует, даже когда прикрыто облаками, особенно на него, только начавшего его чувствовать в полной мере.       — Нет, — повторяет Олег, перехватывая его ладони своими. Косит взгляд, приникает, задержавшись, к проколу в пальце от розового шипа. — Теперь нет… не так.       — Олег? — осторожно зовет Сережа, медленно пытаясь высвободить руку.       Олег не дает.       Вместо этого медленно, хмурясь, подается вперед, притягивает к себе ближе, за талию, сильно в хватке, и касается губами и языком уже переставшего кровить места.       На этот раз Сережа задерживает дыхание непроизвольно.       — Жжется, — тихо замечает Олег, поднимая на него глаза, но не отстраняясь. Не взревев от боли, хотя, Сережа знает, его кровь должна… — Прости. Я хотел понять. Прости, — и целует внутреннюю сторону ладони. — Больше не буду.       А потом Олег улыбается. Сначала кривит губы, будто вспоминая, и выглядит это пугающе и неправильно, а потом — лучше.       Олег улыбается: мягко, одними кончиками губ, гладит пальцами запястье, опускает его, отпускает и отстраняется на шаг, дав очередную возможность вдохнуть.       Это не отменяет того факта, что ноги его не особо держат.       Сережа облизывает на ветру ставшие сухими губы, вспоминает, что только что было, смаргивает перед глазами эфемерные воспоминания и ощущения от поцелуя, и, наверное, мысленно все же благодарит Олега, что тот дал секунду передышки.       Теперь хочется прижаться с новой силой.       — Тебе больше не больно, — уже не спрашивает он, улыбаясь.       Олег, внимательно смотря на него, на его лицо, глаза и губы, кивает.       — Тогда… ты… ты как?       Теперь, правда, пауза. Олег думает над ответом: чуть хмурятся его брови, пролегает складка на лбу, дергается рука… Сережа, не удержавшись, снова становится рядом и касается кончиками пальцев его запястья.       — Я очень соскучился, — говорит в итоге Олег. — По тебе. Спасибо.       Тебе не за что говорить спасибо, хочет возразить он в ответ. Хочет попросить замолчать, раз он думает, что Сережа делает это за благодарность, за «потому, что должен».       Но, не дав ответить, Олег продолжает, меняя тему, и глаза его становятся темнее:       — Хочу завершить пару незаконченных дел. Сережа… мы должны вернуться.       — И… мы что, даже по Парижу не погуляем? — внезапно и самопроизвольно вырывается у него.       Олег, хмыкнув, мягко качает головой.       — Потом поедем, куда и насколько захочешь. Все, что захочешь.       И он обводит взглядом окружение: дорожку, снег и могилы, замок, возвышающийся над головами, аллею апельсиновых деревьев — и равнодушно, как в чужом месте, отворачивается, только протянув руку, чтобы приобнять и прижать к себе ближе.       Двигаясь плавно, неспеша, но больше не оглядываясь назад, лишь держа крепко и надежно, будто очень, очень сильно боясь вновь потерять.       Больше они друг друга не потеряют.