Моя милая Сью

***

POV/АЛФИ Придерживая рукой шляпу, я выбрался из своего автомобиля с тяжелым гортанным рыком. Глотнув холодного октябрьского воздуха, я выпрямился, ударяя тростью о мощеный булыжник. — Будь оно все неладно… — облако пара вырвалось из моих уст, прежде чем я устало зашагал по пустынной улице, освещаемой мраморным светом первых зажигающихся фонарей. Знакомый запах застоявшейся воды в канале, смешанный со сладковатым шлейфом функционирующей винокурни, настырно проникал в носовые пазухи. Треск лодок, тесно пришвартованных друг к другу, и угасающий гул рабочих для меня олицетворяли моё главное место работы: разрастающееся бутлегерское дело. При других обстоятельствах я мог бы остановиться, чтобы поприветствовать знакомых, перекинуться парой дежурных фраз с работниками или отвесить им очередное предупреждение, но сегодня у меня не было ни времени, ни желания. Отрывистые блики уголька тлеющей сигареты и быстрые движения моей прихрамывающей тени, играющей на серых кирпичных стенах завода, свидетельствовали о глубине моего гнева. Стиснув задние зубы, чтобы не зарычать, я пробрался через узкий коридор, выстроенный из бочек. Войдя в свой кабинет, затененный плотными шторами, я смерил взглядом моего племянника, что растянулся на новеньком диване. Сглотнув, прежде чем заговорить, чтобы сдержать гнев в голосе, я сказал: — Вставай, Олли. Есть разговор. Застонав и приоткрыв левый глаз, молодой человек нехотя перекатился на спину. — В чем дело? Наблюдение за Оливером напомнило мне, что уже пора перестать думать о двадцатилетнем племяннике как о неуправляемом мальчишке. — Я сказал просыпайся, — повторив это более настойчиво, я пихнул Олли тростью в бок, — Просыпайся, ведь этим славным вечерком против тебя, мой мальчик, выдвинули очень серьезное обвинение, и я, как твой дядя и покровитель, хочу, мать твою, с этим разобраться! — выкрикнул я последние три слова. Реакции не последовало, и я огрел племянника тростью по плечу так, что звук удара металлического сплава о кожу тут же разлетелся по комнате. Олли вскрикнул. — Черт тебя побери, Алфи, разве мы не можем обсудить это позже? Выпятив подбородок, я мысленно отсчитал три секунды в попытке успокоиться, но ярость одолела меня, и я схватил юношу за клок вьющихся волос на макушке, оттягивая назад, как за гребень. — Джоэл Гроссман только что нанес мне визит. Его дочь Сьюзан была изнасилована, и свидетели утверждают, что это, сука, сделал ты! Чувствовалась, что Олли принял кокаина, смешанного с виски, и это сильно повлияло на его реакцию. Только когда я грубо стащил его с дивана, он начал просыпаться. — Порочный ублюдок! — удары моих ладоней, утяжеленных печатными кольцами, стали расходиться по лицу юноши. — Гребаный ты изувер! На этот раз ты зашел слишком далеко. Это, казалось, привлекло внимание Олли, и он поднялся на ноги, стирая кровь с разбитой губы. Последняя надежда, что моего племянника оклеветали, таяла, как лед на мартовском солнце, с тем неприятным для слуха треском. Ни один мужчина из семейства Соломонс ещё не опускался до такой тесной низости, чтобы навязывать свое внимание женщине, не говоря уже о такой беспомощной девушке, как Сьюзи Гроссман. Несмотря на то, что ей было восемнадцать лет и она уже давно вышла из девичества, Сьюзан часто бродила вдоль Риджентс-канала в бесформенном сером платье, иногда босая. Она бросала камни в воду, наблюдая, как осколок гравия или щебня разбивает водную гладь. Сердце на миг сжалось, когда я представил себе тревожное выражение на ее маленьком личике, когда темная фигура Олли нависла над ней, прервав почти детский покой. Поскольку моя матушка была частым гостем в доме Гроссманов, я знал, что Ната всеми силами старалась удерживать свою дочь в стенах дома, но Сью так часто сбегала, что в конце концов это стало причиной трагедии. Поскольку девушка часто исчезала из поля зрения, пребывая у воды, ее родители были вынуждены отправлять на ее поиски нянь или слуг. Иногда среди ночи им приходилось поднимать на уши целую общину, что по меркам их воспитания было жутко невежественным тоном, чтобы отыскать Сьюзан. Я знал, что ее ругали, если она пропадала, сливаясь с тенью от моста, и не отзывалась, когда ее звали. Ее отец не щадил розог, не учитывая болезнь Сьюзан, держа ее жестче, чем двоих старших детей. Выросший в аналогичных условиях, я не считал Джоэла жестоким отцом. Он был обычным, схожим во взглядах со мной, мужчиной. К тому же, девочку с ограниченным интеллектом было трудно контролировать, и ее родители заслуживали похвалы за то, что вообще держали ее дома. Несколько семей в общине харедим некогда отправили таких детей, как Сьюзан, в приют. Олли моргнул, пытаясь переварить сказанное мной, указывая пальцем на рабочую зону. — Что тебе наплели эти жалкие уроды? Словно мокрые пальцы, слова юноши погасили последний блик веры в моем сердце. Какое-то время я просто смотрел на молодого человека перед ним, худощавого, с большими карими глазами, не наблюдая в их пустоте и тени жалости к пострадавшей девушке. Едкий запах спиртного ударил мне в нос, и я скривился. — Скажи мне, что ты этого не делал, ради Всевышнего, Олли? — потребовал я хрипло. Даже когда я говорил эти слова, то слышал нотки отчаяния в собственном голосе. — Я, блин, ничего такого не делал, Алфи, клянусь! В один большой шаг я преодолел расстояние и схватил юношу за шею, бросая взгляд на его левую скулу, покрытую царапинами от ногтей. — Не делал, да? Не делал, значит? — я сжал подбородок племянника, всматриваясь в его пустые глаза, которые он живо увел. — Всё было по согласию! — завопил Олли, стоило мне выдернуть из-под него испачканную кровью белую рубашку. — Что это, еб твою? А? Согласие? — выругался я, поднося пятно к лицу Олли. — Вот так теперь у нас выглядит согласие, черт возьми? — Я слишком много выпил, и всё вышло из-под контроля, Алфи. Это всё! — Это всё? — мне показалось, что свет настольной лампы пульсирует, отбивая ритм по линии нервов. — Это всё? Блять, Олли, как ты посмел изнасиловать ее? — Изнасиловать? — Олли искренне возмутился, как будто мое обвинение было самым нелепым из тех, что он когда-либо слышал, — По определению, изнасилование происходит тогда, когда мужчина навязывает свое нежелательное внимание женщине. Сьюзи сама подошла ко мне! Она хотела! — Чего? — я почувствовал, как кровь прилила к лицу, — Что ты сказал, мать твою? Резкий удар моей ладони пришелся ровно по нижней челюсти Олли, от чего он покосился в сторону. — Если бы ты только знал, как она одевается! На ней не было ничего, кроме тонкого платья, и абсолютно ничего под ним, а я был пьян, говорю тебе, Алфи. — выступал он в свою защиту, получая ещё один крепкий удар моей пятерней, обвешанной массой золота. — Чтоб меня, — прошептал я. — Ты сделал это, не так ли? Ты действительно изнасиловал эту бедную девушку? Олли дернулся в испуге, когда я громко выругался. — Она хотела этого так же сильно, как и я. А даже если и нет, какая разница, Алфи? Она не может вспомнить собственного имени, не говоря уже о том, что с ней случилось минуту назад. Так в чем же тогда твоя проблема? Я сердито рассекал пространство своего кабинета, обводя глазами общий беспорядок: сбитую со столика лампу, уже остывшую, клочки длинных русых волос, расползшихся по деревянному полу, и отброшенную рубашку племянника с пятнами крови. Больше всего меня тяготила мысль, что я мог спасти Сьюзи Гроссмман от горя, если бы только открыл глаза раньше; если бы не отказался принять вопиющую правду, что Олли, мой юный племянник, наследник самого сатаны. Когда-то люди в Лондоне утверждали, что я и мой брат были настоящими двойниками. Сходство, которым я всегда гордился, теперь стало грязным клеймом, потому что Олли был кривым отражением своего отца. Его мать, Дороти, оставила мальчика на попечении моих родителей практически сразу же, отправившись на завод, чтобы заработать денег. Я же всегда придавал большое значение кровным линиям и теперь ухватился за это как за оправдание, уверяя себя, что он, должно быть, унаследовал плохую кровь от Соломонсов, но что-то в глубине души подсказывало мне, что дело было в самом Олли. Горький привкус стыда подступил к горлу. Изнасилование. Какое же гадкое слово, и я никогда не думал, что оно может быть связано со мной, с моей фамилией, с моей семьей. Мой родной племянник? Я не мог в это поверить, но Олли, лежащий на смятой обивке и потирающий исцарапанную шею, подтверждал свое участие в этом омерзительном действе. — Как ты мог? — я принялся ходить взад-вперед, чтобы успокоиться, — Что ты за чудовище эдакое, мать твою, а? Навредить беспомощной маленькой Сьюзи? — Она не маленькая Сьюзи. — Олли попытался встать, — А самая настоящая искусительница! Я сжал пальцы в пульсирующие кулаки, сдерживая себя, чтобы не нанести удар. — Хочешь сказать, ты не принуждал ее, так? Однако, по твоей исцарапанной роже, я бы сказал, что она боролась. Боролась с тобой, чтоб меня, изо всех сил! — на этих словах я поддался вперед и отвесил Оливеру еще одну крепкую оплеуху. Треск колец о кожу оповестил меня о точности и болезненности удара, от которого юноша ничком рухнул на обивку и застонал. — Сучонок, — встряхнув ладонь, я несколько раз сжал и разжал пальцы, что горели от тройки печатных колец. Сощурившись от света, Олли встретился с моим обвиняющим взглядом. — Сью — идиотка, не способная даже назвать свое имя, черт возьми. И я немного развлекся с ней. Не раздувай трагедию. Я не заметил, как дернулся с места и схватил своего племянника за горло, припечатав к стене. — Твоя рубашка вся в крови, ублюдок! Несмотря на высокий рост — отчаянные попытки Олли вырваться из моей хватки были напрасны. Только когда лицо его из бездыханно-красного превратилось в багровое, я понял, что делаю, и ослабил давление. — Ты, бля, осквернил еврейскую девушку, отнял у нее честь! — Я просто немного повеселился, говорю тебе. Чего ты от меня хочешь теперь, когда дело сделано? — Олли извивался между моим станом и стеной, а его бедра обнимали моё колено, угрожающе прижатое к его паху и обещающее передавить его достоинство. В конце концов я пихнул Олли, и вырвавшееся из его рта пропитанное ромом дыхание, ударив в лицо, внезапно довело меня до осознания, что этот молодой человек, которого я так горячо и необыкновенно любил, превратился в буйного ублюдка. Я отпустил племянника, ощущая отвращение. Никогда еще я не был так близок к тому, чтобы убить стоящего передо мной родственника. Хотя я видел Сьюзи не часто, в основном по выходным на молитве в Синагоге или в доме матери по праздникам, я продолжал представлять ее, маленькую и хрупко сложенную, волшебное, безобидное существо, часто посещающее каналы, прячущееся от прямого взгляда. Что могли чувствовать ее родители в этот миг, зная, что их девочка подверглась насилию? И не кем-нибудь, а Олли Соломонсом, состоятельность семейства которого всегда делала его неуязвимым для закона. — Что постыдного в том, что я познал безмозглую Сью? Я убрал руки от племянника, потому что прикосновения к нему оскверняли меня ритуальной нечистотой. — Тебя повесят, Олли. И в этот раз я буду в числе наблюдателей на Песенной площади. Я так часто раздавал взятки за себя, свои бандитские дела и непутевого племянника, поняв за долгие годы, что почти любого можно купить, если предложение было достаточно существенным. Но не в этот раз. Сегодня этот юноша перешел черту. Его преступление было настолько зверским, что даже такой человек, как я, не мог его оправдать — жестокое изнасилование девушки с ограниченным интеллектом. Оливер несмело покачал головой, облизывая прикушенную нижнюю губу, сдирая едва запекшуюся сукровицу. — Я могу дать ее отцу пятьдесят сиклей, и дело в шляпе, Алфи. Я сцепил зубы. — Ущерб, который ты нанес Сью сегодня, не может быть компенсирован деньгами, Олли, еб тебя. Как ты не можешь этого понять? Олли задергал губами. — Но я могу поправить ситуацию, женившись на этой маленькой идиотке. Ярость внутри меня пугала своей интенсивностью, и я знал без тени сомнения, что если Олли не исчезнет из поля моего зрения прямо сейчас, я сделаю с ним что-нибудь нехорошее. — Пошел нахер отсюда, — тихо отчеканил я. — Нахер? — вторил Олли, — Нахер? Как это понимать, дядя Алфи? Я посмотрел на резко точеные черты лица Оливера, такие не похожие на мои собственные, на его вьющиеся каштановые волосы и смуглую кожу. — Дядя Алфи? — лаконично спросил он, насупившись. — У тебя больше нет дяди, Олли. Исчезни из поля моего зрения, блять, прежде чем я сделаю это чувство реальностью. После этого я тяжелой походкой направился к двери кабинета. Дойдя до нее и потянув на себя, я внезапно остановился, чтобы сказать: — Я не позволю тебе жениться на Сью, Олли. Она уже, мать твою, достаточно настрадалась этой ночью.