Четыре всадника Темного Лорда

Чужие мысли всегда кажутся запретным плодом, сочным и манящим… Такое умозаключение, по личным убеждениям Малфоя, мог сделать только законченный идиот. Чем ближе к тебе человек, тем страшнее заглядывать в его разум. Не рулетка, а прыжок в бездну, где на кону вся ткань ваших отношений, которая может мгновенно расползтись по швам. Людям всегда есть что скрывать. Даже самый прозрачный и светлый человек носит в себе тёмные секреты и имеет потайные комнаты, куда доступ чужим глазам заказан. Погружение в чужое сознание, особенно когда хозяин отключён от реальности, — акт безумной самонадеянности и угроза для обоих. А если у этого волшебника, в довесок ко всем прочим рискам, ещё и открытые врата в подсознание... тогда шансы выиграть лотерею и сохранить рассудок можно смело делить не на сто, а на тысячу. Силу и размеры второго «Я» невозможно переоценить. Что бы ни думал легилимент о предстоящем ему «веселье», он едва ли мог хотя бы приблизиться к пониманию истинного масштаба того, что его ждёт. Сидя на стуле рядом с Теодором, Драко стеклянным, пустым взглядом уставился на неподвижное тело. Он не испытывал никакой дилеммы, лишь грызущее, холодное чувство вины и единственный вопрос: как он мог ничего не заметить раньше? Быть паршивым другом один раз — досадная оплошность. Дважды — уже отвратительная закономерность. Малфой поджал губы, наклонился вперёд, вогнав локти в колени, будто пытаясь сложиться пополам, спрятаться от самого себя. — Надеюсь, ты прибьёшь меня хотя бы не сразу, — почти беззвучно выдохнул он, опуская голову и закрывая глаза, чувствуя, как привычная реальность уплывает из-под ног. Разум — это гигантская, хрупкая и нестабильная вселенная. Одни эмоции сметают другие, воспоминания недельной давности рассыпаются в прах и уносятся ветром забвения, зато какая-нибудь дурацкая песня Селин Дион всплывает с кристальной ясностью, едва кто-то нелепо разведёт руки. А если представить, что существует некая сокрытая кладовая, пыльный архив, который с маниакальной точностью собирает и хранит каждую крупицу информации, когда-либо нами воспринятую? Все страхи и разочарования, самые постыдные пристрастия и самые тёмные фантазии… Всё это лежит здесь, под замком из кости, в тесной черепной коробке. Драко открыл глаза. И замер. Привычное ощущение хаоса сменилось лёгким шоком от неестественного, пугающего порядка. Никаких размытых образов, никакого привычного калейдоскопа беспорядочно всплывающих воспоминаний. Он оказался в иной реальности: стерильный белоснежный лабиринт с идеально ровными стенами, уходящими в бесконечность. Четыре извилистых коридора, расходящиеся по сторонам света, и несчётное количество абсолютно одинаковых гладких дверей без каких-либо опознавательных знаков. Белизна слепила, идеальная геометрия и полное отсутствие декора наводили на мысли о педантичности, граничащей с безумием, или о холодном, расчётливом перфекционизме. Но таких качеств у Теодора он никогда не замечал. «Прямиком в подсознание? — мысль проскользнула ледяной мурашкой по спине. — Слишком чисто для сущности, которая обожает разбрызгивать кровь по потолку». Стоять на месте не имело смысла. Привычные законы здесь не работали: время течёт иначе, пространство преломляется по желанию обладателя. Стены могут вспениться, а пол под ногами исчезнуть, и каждый шаг — риск. Не раздумывая, Драко потянул за ручку ближайшей двери. Она поддалась без малейшего усилия, беззвучно поплыв внутрь. Контраст с белым коридором был ошеломляющим. Комната была тесной, с кривыми, будто измятыми, тёмными стенами, на которых у самого потолка расплывались бурые старые кровоподтёки. Воздух был спёртым и пыльным. Немногочисленная мебель и вещи покрылись толстым слоем грязи и забвения. Малфой поморщился, делая пару осторожных шагов внутрь. Притворяя дверь, он не заметил, как рукав его пиджака зацепился за старую покосившуюся вешалку. Та, зловеще качнувшись, с глухим стуком рухнула прямо ему в руки. И мир перевернулся. Краски смешались, звуки исказились, зрение помутилось, выбросив его на берег чужого прошлого.

19 апреля 2001 г.

Пьюси лежит на спине, его грудь ходит ходуном, из разбитого рта вырываются хриплые, захлёбывающиеся смешки. Он с большим трудом поворачивает голову, сплёвывает на пол сгусток крови и злорадно скалится, сверкая побелевшими от ярости глазами. — Разве можно винить меня за то, что она такая внушаемая? — ядовито бросает он, и каждый звук пропитан ненавистью. — Пэнси никогда не умела выбирать себе мужиков. Теодор, молодой, с перекошенным от бешенства лицом, хватает ту самую вешалку — и обрушивает её со всей силы в нескольких сантиметрах от головы Эдриана. Дерево с треском, похожим на выстрел, разлетается на куски. Оставшийся в руке обломок заостряется, превращаясь в подобие кола. Нотт наклоняется над ним, и тень от его фигуры полностью накрывает лежащего. — Ещё раз рядом увижу — не промахнусь, — рычит он и ударяет наотмашь по челюсти Пьюси ножками вешалки, с отвратительным хрустом выбивая зубы, и швыряет обломок рядом с хрипящим телом. — И я плевать хотел на приказы. Никто даже не почешется, если ты подохнешь.

___

Малфой резко закрыл глаза, мотнул головой, словно стряхивая налипшие видения, и отпустил деревянное основание, которое жгло пальцы, как раскалённый уголь. Он отшатнулся, огляделся. Снова та же убогая, застывшая в ожидании комната и давящая тишина. Драко попытался осмыслить произошедшее и для проверки догадки осторожно прикоснулся к стоящему неподалёку запылённому столу. Реальность вновь поплыла, закружилась вихрем.

2 декабря 1997 г.

— Неужели ты думаешь, что можешь творить всё, что вздумается? — шипит Эдриан, с силой вдавливая Теодора в деревянную столешницу школьной парты. Его дыхание, злое и горячее, обжигает щёку. — То, что ты нравишься Лорду, не меняет твоего положения, придурок.

___

Драко отдёрнул руку, как от огня. В этом тусклом, паршивом свете он даже не понял, что это была грубая имитация мебели Хогвартса из класса ЗОТИ. «Значит, каждый предмет — воспоминание, а комната — целый архив, посвящённый человеку, — он медленно повёл взглядом, замечая теперь множество мелких пыльных вещиц на полках. Их количество уже не казалось скудным — оно было пугающим. — Что ж, Эдриан всегда был слишком амбициозен. Говорил же Паркинсон, что он мудак». Малфой заметил, что помещение можно пройти насквозь. Не испытывая ни малейшего желания задерживаться в этом месте, он направился к выходу, стараясь идти так, чтобы больше ничего не задеть. Помнить всё — это не дар, а самое настоящее проклятье. Как с такой памятью можно вообще жить, Драко представлял с трудом. Он впервые почувствовал странную благодарность за собственную способность забывать и не ведать, какие чудовища прячутся в потаённых уголках его собственного подсознания. Вновь ослепительно-белый, безжизненный коридор. Возникало жутковатое ощущение, что этот лабиринт, усеянный идентичными дверями, не имеет ни начала, ни конца. Однако рано или поздно хозяин должен был обнаружить незваного гостя. Если обычно грубое вторжение в сознание требует подавления воли владельца, то здесь всё было иначе: Малфоя впустили без малейшего сопротивления. А значит, «второму Я» Теодора сейчас было совершенно не до гостей. Открыв очередную дверь, Драко непроизвольно приподнял бровь. Комната была просторнее предыдущей, залита мягким, тёплым светом и поразительно чиста. Напрашивался вывод: антураж помещения напрямую связан с впечатлениями о человеке, которому оно посвящено. Недолго думая, легилимент коснулся первого попавшегося под руку предмета. Им оказалась изящная миниатюрная фигурка совы из хрусталя.

16 июня 2003 г.

Блейз с диким, исступлённым криком смахивает с камина стоящие на нем статуэтки. Стеклянные фигурки, сверкая на лету всеми цветами радуги, разлетаются по гостиной, разбиваясь об пол с сухим, болезненным треском. Звон бьющегося стекла сменяется отчаянным, срывающимся на фальцет воплем. По всему телу Забини пробегает крупная дрожь, он судорожными движениями вцепляется пальцами в собственные волосы, будто пытаясь вырвать их с корнем. — Нет-нет-нет-нет... — его голос звучит надломлено, почти истерично, а в глазах, широко распахнутых от ужаса, уже собираются слёзы, готовые хлынуть ручьём. — Он же не мог так со мной... — его ноги подкашиваются, и он, опёршись спиной о стену, медленно сползает на пол, словно подкошенный. — Драко не мог... — Это был приказ, — с трудом сглатывая ком в горле, тихо, почти шёпотом отвечает Теодор. — Я соболезную... Мы никак не смогли бы этому помешать... Лицо Забини застывает маской неверия, лишь губы мелко и часто дрожат. Он прикрывает глаза, склоняясь вперёд, и пытается сделать глубокий вдох. Выходит надрывно, тяжело, с хрипом. Руки, словно плети, бессильно шлёпаются на колени. — Он убил не всех… Я знаю, — его губы дрожат, по щеке скользят слёзы. — Скажи, что она жива… — умоляюще, с последней надеждой подняв взгляд на Нотта, шепчет Блейз. — Пожалуйста...

___

Малфой выронил стеклянную статуэтку, и та, звеня, покатилась по полу. Он жадно, с присвистом захватывал воздух ртом, отшатываясь назад, пока спиной не упёрся в какой-то стеллаж. По рукам прошла судорога, когда он взглянул на упавший хрусталь. Холодная, липкая испарина проступила на лбу, а неприятный ледяной импульс пронзил всё тело, от макушки до пят. Драко зажмурился и резко выдохнул. Из тысяч, миллионов воспоминаний, хранящихся в голове Нотта, он наткнулся именно на это. Собираясь с духом, легилимент сжал зубы до хруста. «Сука... — сильно сдавив виски пальцами, он попытался взять себя в руки. — В конце концов я здесь не для этого». Громкий, пронзительный рык быстро вернул его к цели путешествия. Малфой открыл глаза и застыл, как вкопанный. Когда Теодор говорил про внутреннего зверя, Драко никогда не воспринимал это буквально, что было его огромной ошибкой. Меньше чем в двух метрах от него стояло Нечто. Очертаниями оно напоминало громадного барса, но на этом сходство заканчивалось. Его полупрозрачный, мерцающий силуэт был заполнен клубящимися сгустками энергии, которые пульсировали и непрерывно перемещались вдоль всего тела, словно ядовитая кровь по венам. Вряд ли эту субстанцию можно было отнести к животному миру. Оно больше напоминало образ дикой, неконтролируемой древней магии, принявшей пушистую форму. — Здравствуй... — нерешительно протянул Малфой, плохо понимая, какой этикет принят в общении с воплощённым подсознанием. Зверь лишь повторил свой низкий вибрирующий рык, всем видом показывая, что его внимание приковано к упавшей фигурке. Драко кивнул, подавляя охватившее его острое нежелание снова прикасаться к этому воспоминанию, но всё же наклонился, поднял вещицу и водрузил на место. Спазм, похожий на удар током, прокатился по его телу, но, понимая необходимость сохранять полный контроль, Малфой лишь криво, неестественно усмехнулся, получив в ответ беззвучный, но оттого не менее страшный оскал. — Так... — закусив губу, легилимент попытался разглядеть в этих мерцающих звериных чертах хоть какое-то подобие понятных эмоций. — И как же нам с тобой найти общий язык... Животное зарычало с такой неистовой силой, что стены комнаты содрогнулись, а воздух затрепетал. Сомнений не оставалось: именно так выглядело самое сердце подсознания Теодора. И Драко ему явно пришёлся не по вкусу. Втянув воздух сквозь стиснутые зубы, он медленно и демонстративно приподнял раскрытые ладони перед собой. — Как бы тупо это ни звучало, — Малфой сам удивился своей попытке объяснить ситуацию сгустку первобытной магии, — я здесь с самыми что ни на есть мирными намерениями. Гермиона переживает за твою... — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — за вашу общую целостность. Сущность, казалось, заинтересовалась. Она медленно, с некоей хищной грацией села на задние лапы, слегка склонив набок голову. Легилимент счёл это положительным знаком. Ему на голову не обрушился потолок, что уже было неплохо. Однако отсутствие сознательной, «человеческой» части Теодора напрягало. Драко не исключал, что подсознание просто-напросто отрезано от внешнего мира, захлопнуто изнутри. Внутренние конфликты всегда слишком сложны и жестоки, чтобы посторонний мог в них хоть что-то понять. — Я, без сомнения, рад твоему обществу, — пытаясь говорить как можно мягче и обходительнее, протянул Малфой, — но, полагаю, если бы к нашему увлекательному диалогу присоединился ещё один собеседник, он стал бы куда продуктивнее. Легилимент мог поклясться, что зверь с немым презрением закатил глаза, хотя разобрать хоть что-то в этом мельтешении энергетических сгустков было решительно невозможно. Сущность демонстративно, с холодным величием развернулась, явно потеряв всякий интерес к собеседнику, и направилась к выходу из комнаты. «Салазар, ещё более капризный, чем в обычной жизни, — опуская руки, с обречённостью подумал Драко, покорно следуя за ним. — Надо срочно завязывать с шутками про его воображаемый хвост». Но едва он сделал пару шагов в сторону удаляющегося зверя, как его собственное тело словно скрутило пополам. Он отлично знал, что не может чувствовать физическую боль здесь, но ощущение было отвратительным: внутренности сжало чудовищной невидимой силой, в глазах потемнело, а в ушах раздался звон. Всё его нутро дрогнуло, и он распахнул веки, вынырнув обратно. Комната Теодора. Потолок. Постель. Всё тот же неподвижный и безжизненный друг. Драко откинулся на спинку стула, запрокинул голову и недовольно, хотя и с облегчением, выдохнул. — Упёртый засранец... — пробормотал он хрипло. — Не особо продуктивно? — голос Грейнджер донёсся сбоку, тихий и спокойный. — А ты наблюдаешь за мной или за ним? — лениво, почти не поворачивая головы, протянул Малфой. — Первые четыре часа здесь было не особо интересно, если тебе от этого станет легче, — Гермиона лукаво улыбнулась, но в глазах у неё читалась усталость. — Не особо динамичное шоу. — Прекрасно, а суммарно ты здесь уже?.. — сонно протерев лицо ладонями, поинтересовался он. — Около пяти часов, — сложив руки на груди, она сделала несколько шагов к постели. — Дерьмо, — буркнул Драко. — Там время идёт совсем иначе, с сознанием как-то проще работать. Часы здесь — минуты там... — Я могу? — Грейнджер коротко кивнула в сторону Теодора, спрашивая разрешения. — Всё, что угодно, — усмехнулся Драко, жестом предоставляя полную свободу действий. — Я могу даже выйти, если захочешь остаться наедине. — Вовсе не обязательно, — парировала она с лёгкой иронией, усаживаясь на край кровати рядом с Ноттом. — Мало ли что произойдёт… Малфой поймал себя на детском, почти школьном желании передразнить её, но сдержался. Гермиона аккуратно, очень бережно оперлась о спинку постели и что-то тихим шёпотом произнесла на ухо анимагу. Драко поморщился. Интимно. Неловко. Подташнивает. С одной стороны, это было слишком личное, с другой — легилимент только что вовсю шарился по уголкам подсознания Теодора без спроса. Для большей близости не хватало только обмена трусами. Закончив, Грейнджер оставила на губах анимага мягкий короткий поцелуй. Почти детский. Но… Это было что-то новое, чего раньше Малфой за ней не замечал. Открытая беззащитность и нежность. Больше чем просто «хочу тебя выебать в кустах и пойти дальше». Намного больше. Легилемент невольно поёжился. Как бы он ни относился к ведьме, но рядом с ней Нотт обрёл что-то хрупкое и настоящее, тщательно скрываемое ото всех. — Я думаю, что если ещё через три-четыре часа ничего не выйдет, — в голосе Грейнджер прозвучали нотки разочарования, — то тебе нужно будет прерваться хотя бы на ужин, а в идеале — на отдых. — Неожиданная забота, — скептически фыркнул Драко, поднимая бровь. — Пекусь об успехе нашей общей компании, — не моргнув глазом, съязвила она. «Лжёшь, Грейнджер, и лжёшь крайне неубедительно», — с трудом сдерживая ухмылку, Драко лишь молча кивнул в ответ. Когда она становилась стойкой, собранной и спокойной, то импонировала ему куда больше, чем та растерянная овечка из прошлого. Её решение остаться здесь, несмотря на все угрозы, вызывало уважение, её решительность в Азкабане — молчаливое одобрение и даже некую долю симпатии. Пожалуй, в своих поступках Грейнджер была куда лучше, чем в своих заумных рассуждениях. Ирония судьбы: самую умную героиню столетия очаровал самый придурковатый и безжалостный убийца их времени. — Я отдал Амелии твою мантию, — бросил Драко ей вдогонку, когда она уже открывала дверь. — Не думал, что она пригодится тебе именно здесь. Пока ты с чужим лицом. — Когда оно спадëт, у меня больше не будет причин прятаться, — бросила через плечо Грейнджер, прежде чем дверь бесшумно закрылась за ней. Драко усмехнулся и только сейчас заметил, что на тумбочке рядом скромно стоят стакан апельсинового сока и тарелка со свежими сэндвичами. Слишком уж по-домашнему, слишком заботливо для простого «успеха компании». Взяв стакан, Малфой сделал пару глотков прохладной жидкости и вдруг замер. Ему показалось, что его окликнули. Не вслух, а где-то внутри. Поставив бокал на место, он пристально, почти не дыша, вгляделся в тело на постели. Внешне ничего не изменилось, но в самой атмосфере комнаты, в воздухе, витало что-то новое, едва уловимое. Прислушавшись к внутренней эмпатии, к тому самому шестому чувству, Драко нахмурил лоб, пытаясь уловить непривычный, слабый стук в собственные мысли извне. Он закрыл глаза, и ему почудились лёгкие, настойчивые пошкрябывания где-то в районе темечка, словно кто-то осторожно стучится в дверь его сознания. Он удивлённо распахнул глаза. — Поразительно, — вырвалось у него само собой, и на губах появилась тень улыбки. — Значит, разговор всё-таки состоится.