Кипящее море

Безоблачные ночи в интернате особенные, терпкие и сухие. Тянь смотрит в потрескавшийся неживой потолок. На руках у него умирает смятая домашка по математике, а в голове категоричность. Он помнит о тревожности сна ещё добрые полминуты, сколько осеннее небо, следуя привычке, помнит обещание не поливать ливнями. Прогноз погоды обещает угнетающую солнечность; исключительно специфический метод природы поиздеваться над метеозависимостью Тяня. Он нуждается в тройной дозе аспирина и разговоре о несправедливости. Прямо сейчас. Как нуждался ещё некоторое время назад: днём, на скучном уроке истории, за обедом и чашкой чая, за вечерней прогулкой, предназначенной для двоих, но проведённой в скупом одиночестве. Тянь возвращается к категоричности. Он думает, что это решительно не было его выбором: Чимин своим отсутствием почти оскорбительно поставил перед фактом. Тем не менее, обязанным отчитываться за каждый шаг он не является, и Тянь напоминает это себе всякий раз, когда ревнует несерьёзно Чимина к травке и компании полоумных друзей. Их почти традиционный обход территории перед отбоем (или слегка позже, как повезёт) Тянь начинает один, и заканчивает тоже. Он двадцать минут молчит, потом пишет жалкое сообщение и возвращается в корпус, не забыв передать нечто вроде доброжелательного прощания соседям. Убийственная вежливость, напугавшая мальчиков из двадцатой в достаточной степени, чтобы озаботиться статьёй в местном журнальчике о психически раскрепощённом (нестабильном) новеньком. Тянь смотрит в потрескавшийся неживой потолок и не видит ни черта, кроме намёков на приближающиеся проблемы: травяной дурман не дополняет сигаретный дым, и Хэ ощущает гнетущую мелочную подозрительность тонким стержнем внутри себя. Ему никто и ничем не обязан. Невозможность в шутливый шантаж удручает, но Тянь успокаивает себя практиками дружбы, даже если кажется, что в помещениях интерната интриги и лишние знания — приоритетнее. Всякие возможности к подлости рождаются из искренности. Стены стерильно пустой комнаты сжимают в тиски. Тянь морщится и скидывает тетрадь на пол. Соседа в компании недружелюбия давно не видно, но его запах смеси перцев и ночной вероломной свободы притягательно зовёт выйти куда-то за пределы человеческих возможностей, пресных категорий и правил интерната. Хэ поправляет комнатную рубашку и ищет в пледе потерянный телефон. Почему-то ужасающе хочется пить и отвечать на откровенно бессмысленные сообщения Чимина. Занять голову чем угодно, кроме глупых желаний набрать в карманы новых проблем и замучить подозрениями очередного вышедшего ночью в туалет юношу.

hetian:

Почему тебя так беспокоит эта концепция?

На ответ не уходит и минуты. Чимин оживляется, едва Тянь выходит в сеть, а от ответа длиннее сухого вопроса о состоянии его психического здоровья вообще сходит с ума.

augustintheattic:

оаоаоа ты не спишь, какая радость!!!

мало у кого хватает сил терпеть мои

теории без желания отключиться…

hetian:

Я их понимаю.

augustintheattic:

да плевать на всех!

парень, ты как вообще можешь отрицать эту мысль?

после стольких лет пропаганды культа

дарения плюшевых медвежат они стали чуть ли не символом

подростковой сексуальности

hetian:

Давай поговорим о виктимности плюшевых мишек.

augustintheattic:

душнота..

но если серьёзно, то я склонен доверять этому

я не понимаю саму идею дарить нечто настолько

культурно считающееся вызывающим

hetian:

Люди любят эту классику.

Я тоже в мишках и цветах мало что смыслю.

augustintheattic:

но бля, это дарят девочкам!

по всем признакам педофильское дерьмо

hetian:

Доброй ночи.

augustintheattic:

ужасно

надеюсь, ты просто устал,

а не считаешь меня идиотом

я этого не переживу

hetian:

К сожалению.

augustintheattic:

(((

Muse — City of delusion Вечеринка дерзко прерывается. Чимин фыркает и убирает телефон в сторону, стоит мерзкому скрежету двери поцарапать шёлковую подвальную тишину. Тянь ещё что-то пишет, определённо ощутив путь к кислороду после того, как возмутительно постоянный статус «печатает...» исчезает из-под ника Чимина, но это уже теряет всякое значение. Вечеринка, наконец-то, дерзко прерывается. Не то чтобы кто-то здесь рад видеть именно Шуи, рад созерцать серые волосы, рад вдыхать химический аромат его духов, но, Господи, из его рук валятся новые возможности развлечься, и это действительно то, в чём интернат в последнее время испытывает нужду. Чимин приподнимается не без труда.

Шуи смотрит скучающе, отряхивает кеды от грязи, прячет товар в карман и снова поднимает усталый взгляд.

Шуи не нравится подвал. Никому не нравится подвал и его рыжие стены коррозии и демонстративного разложения, но все сюда от безысходности холодно-осенней ходят. Топят и топятся в чувствах смешанных беспокойства и гниения. Шань называет лиловый от бликов телефонных фонариков подвал «гадюшником», и Шань в чём-то прав. Только на самом посредственном рейве, только в самом жалком притоне не подадут к столу с деланным пьяным изяществом пёрпл дранк. На пёрпл дранк у них должно хватать и сил, и бюджетов. На превращение бетонно-ржавой коробки в маленькое чистилище же хватает. Шуи не видит зеркала спиной, но знает, что с волосами своими пыльно-фиолетовыми тоже немного пёрпл дранк и тоже немного гад из аквариума-чистилища. Шань ждёт над головой, пока он в холодном и душном куске «Божественной комедии» торчит (почти во всех смыслах, кроме прямого). Пристанище, последняя точка на карте, безнадёжный неутешительный итог. С запахом сигарет, осени и удушья. Таким, если бы удушье имело аромат, и если бы имело, то: розмарин, морская соль, шалфей и кофе. — Спаситель наш, — миролюбиво тянет Дяо, — а мы уж заждались. Чимин разминает запястье и полной грудью вдыхает самоубийственный смрад с привкусом осени за дверью. Стандартное зрелище наркоманского любопытства просыпается и в остальных парнях, спящих по бетонным стенам, дырявым коробкам и холодному полу. Хуан неестественно машет ладонью и тушит косяк. Здешний мир не тронут ни проповедями извне, ни лаской, ни дружелюбием, ни нежностью. Когда Шуи делает шаг внутрь на него обращают излишнее внимание даже, кажется, Боги. Он мнёт край пакета в кармане и задумчиво кусает губу. Местечко не из приятных. В Шуи просыпается умерший вместе с родительской благосклонностью мизофоб. — Привет, — хрипит, поднимаясь, Хуан, — принёс? Шуи торопливо кивает. Оглядывается и снова шагает вперёд. — Не останешься? — ласково спрашивают слева. Лизеру за свою наглость стыдно бывает лишь раз в голубую Луну. Он прижимает неестественно бледные колени к лицу и щурится. Белая чёлка рассыпается по глазам. Весь светлый, словно бумажный лист, словно песок на пляже, словно сошедший с глянцевых страниц журналов девяностых идол героинового шика. Шуи смотрит на него нечитаемо. Норовит сказать что-то в ответ, непременно желчное и грубе, но думает, что Лизер просто выкурил всё из головы. Лизер — не Шэ Ли, ему не нужно пытаться надавить на кровоточащие раны. Он просто идиот. И этого объяснения вполне достаточно. Хуан подходит ближе и отряхивает ладони о колени джинсов. Шуи с секунду ожидает и протягивает пакет в раскрытые руки, исполосанные рисунками, по обыкновению свойственными Чимину на особенно скучных уроках. Хуан задумчиво пересчитывает в уме, но сдаётся и поднимает суровый испытывающий взгляд: — Тут всё? — Всё, — с готовностью отвечает Шуи. — Точно всё? — Абсолютно. В ответ Хуан только смиренно кивает и оборачивается. Чжу не глядя пинает пол под ногами и мельком смотрит на Чимина. Тот неотрывно пялится на него самого, придерживая Лизера за тонкое белоснежное плечо. Слабый свет несчастного телефонного фонарика скрывает его полуулыбку во тьме: — Он серьёзно, — шёпотом объясняет Дяо из пространства грязных стен, — ты ведь останешься? Ради меня.

hetian:

Ты там умер?

Дверь вновь пронзительно скрипит.

augustintheattic:

не-а, отвлёкся немного ахах

Рыжий измеряет шагами пристрой и взглядом — гнилую крышу. На потрескавшемся экране телефона трудно разглядеть время, но по звёздам на небе Шань читает, что близится третий час ночи и очередные испытания недостатком сна. Лес покрыт впечатляюще чёрными красками, глубже, чем сама Бездна, покрыт пылью и беспечностью сна. Рыжий думает об огне и его опасности. И снова думает о бесконечном покое лесного мира. Потяжелевший от вековой влаги пристрой должен отвалиться от интерната и утонуть в море. С концами и всеми подвальными жителями. Может, быть русалками окажется увлекательнее, чем наркоманами. Не так больно, во всяком случае. Интересно, а сливается ли золото волос с огнём? Шань отмахивается и старается не желать конечного сожжения этому кривому миру, но взглядов на море достаточно, чтобы возжелать тому цунами. Рыжий выключает музыку в наушниках. Выбирать трек для геноцида он пока не готов. Ветер сентября шелестит над головой, морозит под курткой и зовёт домой. Так, если бы подобный у Шаня когда-нибудь был, и если бы там в действительности было спокойно и тихо. Тише, чем в их с мамой ветхой квартире на отшибе цивилизации даже большем, чем интернат. Так вот, думать о массовых смертях оказывается не так плохо. На фотографиях пожары выглядят даже в некоторой мере чарующе. Рыжий и сам такой видел однажды. Шуи из подвала почти вываливается. Громко топает, матерится и поднимает лиловую голову. По глазам Шань читает не боль, не злость, но однозначную неоднозначность. Читает отражение небес и листьев. — В пизду их, — шипит Чжу. — Радикально, — соглашается Шань, вытаскивая сигареты, — что там? У Шуи на спичечном коробке нарисовано девичьей рукой море, полыхающее огнём, будто занавеска на ветру во время масштабного пожара. Шань от рук друга отвлекается на скорбный лесной пейзаж и попытки холод от близости с волнами и пляжной солью обуздать. Где-то в комнате должна валяться кислотная толстовка всех оттенков жёлтого. Их лес похож на труп большого ребёнка. Разлагающийся, как подвальные стены, мокрый, как песок калифорнийского пляжа, печальный, как лица здесь живущих, на которых почти кисточками выведена улыбка грустного клоуна. Неотпетый труп. — Да всё как обычно, — отвечает Шуи, овладев замёрзшими пальцами. — Ну и хорошо, если всё стабильно, — Шань затягивается. — Ага, — бормочет Чжу. Рыжий выжидает, потому что знает, как тяжело даются слова. Он ковыряет ногтями короткими, как у музыкантов, обёртку сигаретной пачки, и напевает в голове мотив «Meds» Placebo. Под ногами неприятно бьётся жизнь. Шуи молчит достаточно: — Меня Чимин попросил остаться. — Пиздец. Птицы и шорохи вторят мыслям Шаня: я знал, что так произойдёт. Шуи невесело смеётся, потому что чувствует, как проёбывается, как теряет покой и что-то воссозданное самим собой. В руках он редко держит что-то тяжелее Сян, но сегодня ими поднимает вес собственного достоинства. — Прямо. Словами. — Пиздец. — Это точно издевательство. — Пиздец. — Он играется. — Пиздец. Они замолкают. Дяо Чимин становится камнем преткновения в их разговорах ровно в пятый раз. И никто от этого не счастлив, но они упрямо продолжают делать вид, будто его высокое общество не только не мешает, но и вызывает на душе исключительный восторг.

Как всякая небезразличность сердечная.

— Это невыносимо. — Я понимаю. — Спасибо, — Чжу заправляет непослушные пряди за уши, поднимает взгляд к звёздам и осторожно сжимает губы на фильтре. — Проехали. Им пора прощаться с нежным апрелем и чарующим августом, им пора отпускать потребность в самовыражении и надевать глупые толстовки и свитера с высоким горлом, им пора забывать каких-то там незнакомцев, неловко встреченных на пороге интерната в далёкие дни.

— Я сожгу этот ад.

Это проблема Шуи. Он для этой чуждой Вселенной немой скиталец, обречённый оставаться незаметной тенью за спинами. Он — безразличное пятно со своими страстями, для других абсолютно незримыми.

— Я с тобой.

Они тушат бычки о кривую отсыревшую стенку. Проблема Дяо Чимина заключается лишь в том, что Чжу Шуи его опасливо признаёт страстью. Беспомощно бескомпромиссно ненавидит.

augustintheattic:

но я реально

детям нынче серьёзно достаётся со всей этой

порно-культурой

hetian:

Тебя это беспокоит?

augustintheattic:

а тебя нет???..

hetian:

Я не думаю об этом по ночам.

Я вообще по ночам сплю.

augustintheattic:

а сейчас?

hetian:

И сейчас не думаю.

augustintheattic:

идиот

я говорю чё не спишь тогда

hetian:

Покурить вышел.

Muse — Micro cuts На улицах интерната, мимо сада и рядом с общежитием — за окном собственной комнаты с внешней стороны, — оказывается успокоительно прохладно и тихо. Тянь по нескошенной траве и бурьяну ходит сокровенно невозмутимо и стойко, потому что пыль на ногах перестаёт пугать слишком рано. Рядом пляж и лунная дорожка. Рядом глухая неважность. Тянь забывает свои сны и не может понять навязчивые воспоминания. Под подошвами растут цветы. Небо кажется слишком звёздным, но городской, до мозга костей городской Тянь находит это нормальным. Он рассчитывает на то, что за пределами многоэтажек и заводского дыма люди живут в единстве с природой и первозданным миром, неизнасилованным грязью человеческой жизнедеятельности, и в этой непоколебимой чистоте видят все её прелести. Он потуже натягивает на плечи пиджак. Удовлетворению его потребности покурить не мешает ничего — ни соседи, ни двери, ни закрытые окна. Он выходит наружу потому что может, потому что не доверяет и потому что, быть честным, предпочитает заледеневшие лодыжки пропахшей никотином комнате с паническим ощущением полусмерти. Чимин лжёт в первую очередь потому что иначе жить не умеет. Он обманывает, когда говорит соседу по столику, сколько кубиков сахара бросил ему в чай, он кривит, отвечая на вопросы о настоящем времени, и удивляться тому, что вся его биография сплошным обманом писана Тянь даже не пытается. Он исключительно знает о том, что Дяо не бывает честен, и верит одной лишь интуиции. Она ведёт его нахуй из корпуса. По тропинкам для диких животных и стрекочущих тварей. По тропинкам не для людей — для странников или идиотов. Почти без отличий. Снаружи в обувь лезет вездесущий песок, а в глаза блеск луны. Хэ всё чаще думает о том, что дождь ему по душе и характеру. Дождь — почти как Чимин. «Мальборо» красные греют карман и душу изнутри. Пока невинная утомительная ложь Чимина не мешает жизни Тянь готов не терпеть — подыгрывать со всем актёрским мастерством, заложенным когда-то Богом. Сигарета тлеет до фильтра, и он наслаждается каждой затяжкой как последней. Растягивает удовольствие, впервые никотиновый голод таковым осознавая полномерно. Ведь в итоге ничего не длится вечно. Никогда не длилось, и Дяо Чимину тоже свойственно должно быть легендарно, значимо ошибаться. Тянь знает, что виктимность плюшевых медвежат — что-то из области фантастики, что-то из разряда пьяных рассуждений одного его старого друга, и Чимин сейчас либо перечитывает запрещённую литературу из библиотечных недр, либо особенно интенсивно и, определённо, не в одиночестве и не у себя — курит. Мысль о том, что он это себе так свободно и так часто позволяет оказывается почти мучительной.

hetian:

Ты когда собираешься ложиться спать?

augustintheattic:

что за вопросы начались, мам????

сейчас закончу с ивентом в геншине

и пойду

…

может быть

Интернат, где интернет тянет едва ли синхронизацию с серверами. Тянь нелепо закатывает глаза и пытается понять, почему на улице так блядски хорошо, а в голове — пусто. Как после первой затяжки сигаретной в не очень далёкие четырнадцать. Чимину определённо нравится над ним так зло шутливо издеваться. И он уж точно не играет в геншин в такой час. Тянь заглядывает в его окно и ухмыляется, обращаясь к темноте и приоткрытой форточке за тонкими решётками. Бохай однозначно свернёт соседу шею к пяти часам утра. Сигарета кончается, как и всякое тяневское терпение. Он хрипло дышит на ледяной воздух жалким облачком ручного пара и собирается возвращаться обратно в комнатный невозмутимый покой с последней затяжкой. Обратно в стерильный запах антисептиков, махровых полотенец с ниточками-лезвиями, больничных стен. В одичалость с цветочками по периметру коридоров. В невозможность. Ветер ловит руками его идеальное лицо и целует скулы солёным бризом. От чистоты воздуха и его помыслов Тянь почти задыхается.

hetian:

А завтра уснёшь на математике, да?

augustintheattic:

не беспокойся, я с этим и без недосыпа справляюсь))

сплю где угодно

как угодно

с кем угодно

hetian:

Избавь меня от подробностей.

У стен есть уши. У подвальных стен — все остальные органы чувств. Они жрут радужки в глазах, разглядывают полосочки на кедах, трогают спины. Шуи ощущает на себе последствия травы после воздержания, а Шань нервно отмахивается от облаков дыма в натуральную величину. Его тошнит. На телефоне заканчиваются крайние девять процентов заряда и миссии в случайном шутере, которые Рыжий скачивает каждые вторники и удаляет по воскресеньям от скуки. Он не умеет в дружелюбие в чатах и усидчивость на заданиях. Ему достаточно выбивать мозги наружу нарисованным олигархам, сублимируя больше, чем наслаждаясь геймплеем. Его щекочет аллергия на мудаков и пробивающаяся из-под потрескавшегося пола трава. Становится слишком утомительно наблюдать за чужими приходами и поверхностным кайфом, разве что состояние расслабившегося Шуи, так и норовящего заговорить с Дяо Чимином, и волнует. Шань трясёт его за плечо и отворачивается обратно к меркнущему экрану телефона. — Что-то произошло? — невнимательно интересуется Шуи, потирая виски. Его волосы шатаются полоумно. — Нет, просто раздражаешь. — А, — хихикает он, несвойственно себе, — м-м, прости. Может, просто пойдёшь к себе? Шань хочет ему вмазать. Почему-то прочность дружеских связей с Шуи его от потребности пролить грязную кровь не останавливает. — Нет? А ко мне? — Спасибо, — фыркает Рыжий, — мне и тут неплохо. — А так и не скажешь… Рыжий клянётся перед Богом (в своей голове, и тот этому тихому обещанию рад едва ли) разбить голову Шуи, если ещё раз застанет того за травкой и таблетками. Почему-то назвать их наркотиками язык не поворачивается. Шаню страшно признавать напрямую. Он не боится смерти — ни чужой, ни собственной, но боится её даты, а кислый дизель и таблетки скомканного наслаждения явно её не отсрочивают. Да и Шуи, чуть ли не единственный человек, с которым он может это обсудить, в редкие моменты ощущается удивительно тупым. Когнитивный долбоебизм. Подвальная предсмертность. Шань разглядывает всех, и среди знакомых лиц особенно за лизерово цепляется. Чимин умирает справа от него, а Хуан слева. Лизер в центре, и явно не собирается проиграть. На коленях у него рваные джинсы, маленькая вселенная синяка и таблетки. Что до таблеток, то у Рыжего смутные представления о том, кто в состоянии этим количеством себя вознести к кайфу, а не Богу. Чимин на его глазах закидывался гораздо меньшим количеством, а остальные будто к упаковке и не прикасались, разве что Хуан несмело что-то с чем-то смешал и отключился раньше, чем сообразил принять внутрь. Шаню неспокойно. Ему не нравится гниль и запахи, душнота дыма и чародейская пустота сегодняшней ночью слишком полного подвала. Он вхож в этот круг с определённого знакомства, которое за пару человек от него самого сидит, и явно такой близости не рад. Дяо Чимин действует на нервы и безупречно этим пользуется, а Шуи от этой больной созависимости своего первозданного чувства и чиминовой потребности в обожании явно болеет и потихоньку сходит с ума. Лизер хохочет о своём и трясёт бледными ладонями в царапинах гитарных струн. Шаню хочется такие же и подышать свежим кислородом. Он на улицу почти рвётся сквозь дурман и ноги в тёмных джинсах. Свалить мечтается неимоверно, и Шань с превеликим трудом принимает данность, что, да, действительно может желать что-то также сильно, как покоя своей маме перед сном. Он растягивается по уцелевшим перилам у парапета и перечитывает сухо всё, что успел ей за дни пребывания написать. Мама не оказывается грубее и холоднее, она, вопреки всем слухам и тяжестям, принимает Шаня подбитой псиной у своих ног, но не верит, и этим своим стыдливым неверием ранит хуже, чем перочинный нож в кармане Шэ Ли нерадивого новичка. Она осторожна в высказываниях, и это ни разу не успокаивает, Шань решительно думает, что было бы проще, если бы мама его просто ненавидела, а не собиралась с силами всякий раз, набирая ему сообщение. Он устаёт, и о том невыносимом ужасе, что мать без своей опоры выносит, даже думать боится. Его принимает к себе домой осень, и это далеко не гостевой визит. Рыжий не хочет жить в интернате, но сказать об этом оказывается выше его сил и возможностей. Интернат не прощает радикальность и неуважение, а проявлять его Шань не готов. Бесконечное «не». Интернат играет в прятки и словесную эквилибристику. Если бы здесь все говорили без излишней драмы, то давно бы научились лучшему пониманию, а не игре в иерархию, и Шаня снова тошнит, и снова рядом нет никого, кому можно было бы на своё недомогание пожаловаться без лжи о несварении и дерьмовой погоде. Он достаёт новые сигареты Шуи.

hetian:

Я всё думаю о твоих словах.

Я склонен считать, что это всё-таки символ, а не гарантия.

augustintheattic:

?аа

hetian:

Игрушка.

Это как наш разговор о природе ангелов.

Вроде сами люди романтизировали фигуру.

Едва ли раньше мишка имел то же значение, что сейчас.

augustintheattic:

очевидно, конечно

хочешь поговорить о том, насколько люди мерзкие?

уу, злые люди, превратили синтепон в тряпке в

грязный педофильский знак

hetian:

Когда ты так говоришь это звучит ещё хуже.

Но… да. Люди мерзкие.

augustintheattic:

ты тоже человек

hetian:

Я тоже мерзкий.

augustintheattic:

рад, что ты это признаёшь))

думаешь они во всём виноваты?

hetian:

Люди не осознают губительность своих действий.

Это не плохо, это не хорошо.

Это люди, и я не сильно от них отличаюсь.

Зная твою философию — ты тоже.

augustintheattic:

подлец ((

но спасибо

что сказал о своих мыслях

я был убеждён, что ты просто

мм проигнорируешь меня?.

я останусь при мнении, что создать мишку как символ

сексуальности подростка

было изначальной затеей

грязные сётаконщики!

hetian:

Лоликонщики.

augustintheattic:

они тоже

Тянь глухо усмехается. Чимин мыслит полярно ему, Чимин вообще не любит смотреть глубже своей поверхностной убеждённости, и Тяня это, вопреки злости, возбуждает. Дяо нестандартный до самого костного мозга, почему-то, неординарностью и каким-то незримым безумием своим привлекательный. У него всё получается безупречно и нескромно. Как и у Тяня, и это сближает их тоже вопреки. Сигарета всё-таки заканчивается, и он намеревается перестроить маршрут к своей неуютной спальне, кинуть номер Чимина обратно в блок, напомнить о том, что дружат они только пока в зубах у Хэ есть сигареты, когда ноги приводят его к парапету косой террасы у недостроенного (или развалившегося; это почти тест на пустой-полный стакан) садовнического сарая. Бонфор. Пансион для благородных мальчиков, без конного спорта, но с фехтованием и прочими радостями богатства. Тяня учили играть на фортепиано и этикету, хоть на важные вечера приводили лишь пару раз; обязанности европейских наследников ему видеть приходилось лишь по телевизору. Обслуживание территории, думает он, раньше не сами дети стригли кусты. Бедные мальчики из выпускного класса на его глазах страдали с секатором, обрабатывая колючки неизвестных растений. Тяню было их каплю жаль. А когда-то, представить трудно, на территории работал садовник. И учитель фортепиано. И преподаватель фехтования. И маленькая церковь. Там наверняка работал рыженький пастор. Тянь не осознаёт ни черта, когда запрыгивает в своём бесконечно дорогом пиджаке на парапет и отряхивает бедро от грязи. В ответ на него пялятся нечитаемо, но, предположительно, зло. Тяню катастрофически везёт. — Ты… — спрашивает Рыжий удивительно спокойно, — что тут, бля, делаешь? В голове тянется нитками и вьётся ленточками потребность спать, слова едва складываются в предложения, а губы — в дежурную ухмылку, но Тянь с нажимом напоминает самому себе быть твёрже духом и побеждать человеческие потребности. Парапет полон засохшей грязи и паутины, отпечатывающейся на штанинах пижамной одежды. На нём же сидит сосед; и этого достаточно. — Выходил подышать свежим воздухом, — почти не врёт Тянь, — а ты? Ему становится невыносимо хорошо. Он давно искал повод задать этот вопрос прямо. Тяню катастрофически, неприлично везёт с обстоятельствами и знакомствами. Шань скалится. — Гуляю, — уклончиво, но тоже лишь наполовину честно отзывается Шань. — Замечательная погода, да? — тянет Тянь и поправляет причёску, — чудесная луна. — Ты ведь узнал, что хотел? — отмахивается Шань, — гуляй дальше. Рыжий почти слышит под ногами шёпот земли и болтовню знакомых беззащитных торчков. Если честно, сдавать штаб во главе с фаворитом Шуи ему хочется в последнюю очередь. Он исправляется торопливо: — Не приноси мне проблемы. — Я ещё ничего не сделал, эй, — защищается Тянь, — дай мне спокойно посмотреть на лес. — Я не верю. — Что? Рекорд, считает Тянь. Так много слов в минуту ему сосед ещё не говорил. Даже не попытался ударить, двойное «вау». Десятикратное удивление. — Я не верю, что ты что-то можешь делать «спокойно». Окей, думает Тянь, Рыжий почти не ошибется. Со спокойствием у него с самого детства были какие-то трудности, врать об этом звучит и стыдно, и глупо. Крайне глупо, но он продолжает: — Насколько часто ты меня видишь, чтобы делать такие выводы? Шань мешкает: — Достаточно, — уклончиво, — первое впечатление самое важное, — прямо. — Ох, ну, — смеётся Тянь, — давай подработаю психологом. Хочешь обсудить это? — Иди нахуй, — противится Рыжий и отходит на шаг, — и где же, бля, хвалёное спокойствие? — Резонно, — соглашается Тянь, — вот, во всей красе. Я бы мог въебать тебе, а тут, смотри, даже благосклонно предлагаю помощь. — Следи за словами, — миролюбиво просит Шань, — себе помоги, уёбок. — Ауч, — хихикает Хэ, — как неприятно. В ответ ему грохочут из подвала. Шань потирает плечо и уже никому не молится, а в глазах Тяня мелькает первобытный интерес. На сердце воспламеняется любопытство. Он спрашивает издалека: — Мы не одни? — Как видишь, — Шань устаёт от разговора и жизни, — с галлюцинациями рекомендуется идти в лазарет. Тянь пытается что-то ответить, но натыкается на омерзение и игнорирование. Сюрреалистичный сон, где он силой непомерной удачи приходит ровно в тот час, когда всему должно встать на свои места. Тяню кажется, что он театральный актёр без суфлёра, но с безупречностью. И он забыл свою роль, но точно помнит намерения. Тянь открывает рот и тут же замолкает. Из подвала странно шумят, а в лицо говорят лишь: — Тебе не стоит тут находиться. — О-о, — его губы растягиваются в улыбке, — а то что? Рыжий вымученно вздыхает. Бессонница растекается под глазами. — Получишь пизды. — Я учителю пожалуюсь. На лице Шаня рисуется вселенская ненависть и ещё дьявол-разберёт-что. Секунда до взрыва Сверхновой, да большой вспышки и поверки теории о загробных жизнях. Тянь трясёт головой и просит самого себя не хоронить людей раньше времени. — А, знаешь, — отвечает Рыжий и выкидывает окурок, — мне похуй. Ты — он тычет пальцем в грудь, — долбоёб, но это не моя проблема. Это беда неосторожности твоего дружка. Объяснять концепцию их странного подобия дружбы Тянь не решается. Он вдохновлён уже тем, что выясняет что-то эксклюзивно новое от человека, от которого испокон веков ждал исключительные неприятности. Не точность, не сплетня, но определённый интерес. Сокрытое Чимином. Возможно (маловероятно) и от Чимина. У Рыжего не горят глаза. В школе, на свету интерната и в кромешной тьме предрассветной комнаты — всегда безоговорочное «да», десятикратное удивительное. Но сейчас строго категоричное «нет». Пугающее. Тянь вслушивается и пытается поймать в себе подавленный с восходом луны здравый смысл. А из подвала шумят. Из тихого, незаметного подвальчика-пристанища шумят и панической дрожью голосов зовут на помощь. У Рыжего на лице отражается зеркально тянево лицо. — Какая-то хуйня, — решает он и идёт на звук, — проваливай. Тянь следует за дверь тенью, отражением, беззвучным пятном. На полу образуется круг дьяволопоклонения. Знакомые смутно по завтракам-обедам-ужинам в столовой лица организуют человеческого крысиного короля и цепляются конечностями вокруг объекта на полу. Шань подходит ближе решительно, а Тяню хватает осторожности. Чимин течёт по стене, Шуи ладонью придерживает его за спину, чтобы не упал, и сам готовится обратиться лужей. Хэ они игнорируют, а он сам зрелищем цирковым почти озадачен, едва напуган. На алтаре наркоманском окурки и фантики. На алтаре неметафорическая полусмерть. Рыжий рвётся вперёд смело. Тянь хватает его за плечо и оттягивает назад. Лизер жуёт язык и вьётся в конвульсиях. У Лизера глаза на всех конечностях и больной видок снежной бледности. Тянь не сталкивался с ним в коридорах и на тусовках, но знает, что даже альбиносы не выглядят так мёртво. Лизер в агонии, но не предсмертной. Чимин хватает Тяня за пальцы и видом всем выражает не панику вездесущую, но злость, испуг и решимость. У Лизера нож в рукаве и кровь на нём же. Он несёт откровенную чушь о проклятиях самоубиц и других вселенных, где каждый вдох рождает новую реальность, где всё происходит иначе. Лизера натуралистично кроет, и Тянь со скорбью понимает, что смешение травы и таблеток с пола играет здесь последнюю роль. Шань сжимает его запястье, сбрасывая с плеча, а Чимин ногти. — Долетался, ангелок, — объясняет он, — сейчас вообще улетит. — Пизда, — комментирует Рыжий, — и что делать? — Нож, — прямо инструктирует Чимин, придерживая дрожащую реальность и тремор рук, — отберите нож, пока он не отъехал окончательно. Никто не нуждается в дополнительных задачах. Тянь вслушивается в пьяные речи ни о чём и обо всём сразу, а Шань разгоняет любопытных торчков над душами. Лизер не даётся в руки одичало. Мо тянется снова. — Нет, нет! — визжит Лизер, — ты не можешь! Я так не могу, и ты не сможешь! — Да чем ты, блядь, лучше меня?! — злится Шань, — заканчивай концерт, придурок. — Здесь же все больные, — заговорщическим шёпотом объясняет Лизер, — и ты, ты тоже. Вы все. Почему вам… так хорошо? — Не неси хуйни, — Шань обходит его слева и берёт отчаянно за ладонь. У Лизера по глазам ползёт паника. — Тогда зачем ты вернулся? — он трясётся, встревоженно дрожит, — всё кончено, да?

Бесконечное «не». Интернат играет в прятки и словесную эквилибристику.

Рыжего бьёт реальностью по голове. Лизер опасно поворачивает к Шаню нож, но Тянь опережает его и хватает открытой ладонью. Пол и серебристый воздух пачкаются кровью. Нож из слабеющих ладоней в тяневы руки падает. Лизера тошнит на бетонный пол и неебически дорогой пиджак. Он поднимает голову. У Хэ на корне языка остаётся крик и соль. Лизер отказывается дышать и вытирать последствия: — Мне… здесь плохо. Я не хочу

тут находиться.

Висит тишина. Торчки молчат и не подают признаков жизни, а Лизера начинает трясти с новой силой. Он неласково трёт рассечённое запястье. Чимин подходит на трясущихся длинных ногах, садится рядом, бережно сжимая ладони и кладёт светлую голову себе на грудь. — Видок у подвала и правда не очень, — говорит он, — и ты постарался, ха-ха… На лице читается без труда беспокойство и паранойя. Кольца стучат в такт истерическому биению сердец, и тянево там тоже присутствует. Он смотрит на Рыжего. Тот глядит на него в ответ. — Ты выжрал пачку, да? Это была наихуёвейшая из идей. Лизер кивает. Шуи подходит ближе и тоже придерживает за спину. Вид его выдаёт не волнение, а потрясение, и Тянь сознаётся, что тоже некультурно ахуел. Беспокойное шелестение проходится по подвалу. Они помогают Лизеру подняться и встать на ноги твёрже. — Спасибо, — коротко шепчет Чимин под ноги. Лизер оборачивается. Тянь смотрит на лицо его удивительно правильное и незнакомой тяжестью утомлённое. Тянь смотрит на его лицо болезненно знакомое, а Лизер боится сказать пресловутое «привет». Тянь не зовёт Цзянь И по имени. — Люди и правда мерзкие, да? — шутит Чимин. Шань тушит чей-то косяк о бумажную кучу и мечтает о её скорейшем возгорании. У него болит от шума голова. Тянь его десятикратно понимает. Разъёбанная, по его подозрениям далеко не в последний раз, рука болит намного хуже, но это не кажется настолько важным. Мир переворачивает ориентацию в пространстве. Визгливая дверь открывается навстречу миру и толпе восставшей. На интернат опускается мотыльковый рассвет.

Вселенная не слышит частицу «не».