Кипящее море

вернёмся во времена,

когда мы были младше

и удушающе миловиднее?

верховенская [20:50]

Вода. Пламя. Вода. Пламя. Тянь не может всплыть. Детские ладони беспомощно бьются в космическо-океанской лихорадке. Лёгкие сжимаются до размеров карманной незначительности и море селится в паренхиме. Тяню недостаточно лет на объём подступающей паники. Он не видит. Не слышит. Целует хрупкие волны почти принудительно-насильственно, как в кинотеатре с эффектом присутствия. Как не с собой, фантомно, болезненно-эмпатично. Нет больше небес, паранормального кошмара звёзд, нет смыслов и запахов. В волосах гуляет морская ладонь, и мир перерастает голову, мир будто растворяется в воде с привкусом химической реакции. Тянь несмело закрывает крошечные детские глаза-прорези, светло-чёрные и глубоко несчастные. Океан — сжатый вакуум. Тянь и сам недалеко от влажного комка воздуха ушёл. Первичная паника становится объектом для глупых, действительно идиотских комментариев внутреннего голоса, надышавшегося гелием. Он пьёт эйфоретики и издевательски скребётся внутри черепа.

Тяню нужно биться.

Нужно биться.

Нужно биться.

Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться.Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно

биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться. Нужно биться.

Нужно биться.

Нужно биться.

Нужно биться.

Тянь содрогается на волнах и под ними. Он — хрустальный мальчик, умирающий в хрустальной воде, в стеклянном воздухе и тревожной темноте. Под ним тает дно. Утекает в сток. Здесь море из-под крана и ложные боги. За горизонтом белеет и давит немыслимой нежностью. Во рту, у корня языка, умирает соль. Несуразно безвкусная. Безразличная, как окрепший воздух. Ни-ка-ка-я. Пустая. Тянь моргает пару раз в несуществующей пустоте, гиперреальности, смежном мире. Под ступнями осязается пространство дивана. Тянь выпадает в абсурд бытия; кроватный шторм; и он всё ещё беспомощно маленький. Мама ласково гладит по голове и ничем не отличается от фотографий. Тянь давит воспоминания и осознанно льнёт в ответ к чему-то трупно-холодному и родному. Мама на вкус такая же безразличная как всё в этом стерильном полумраке с бледной каймой. Диван их вылизанной гостинной, неприкрытый лоск с невинными пылинками, материнские волосы на тяневских плечах и щеках. Он не хочет вновь моргать, щупает недееспособной избитой волнами ладонью краешек пледа и спрашивает безнадёжно: — Мам? Она никогда, никогда не отвечает. Тянь прикрывает глаза, дышит поверхностно, подставляет голову под ледяные касания и ведёт обратный отсчёт. Шесть.

Пять.

Четыре.

Три.

Два.

Один.

Волны снова лижут ступни. Песок царапает нещадно нежное лицо и забивается под складки сырой футболки, в самую кожу, в обласканные мамиными вымышленными, но ультрабережливыми руками. Тянь отряхивает их в первую очередь и ищет возможное тепло, натыкаясь на глухую пустоту и мокрую грязь берега. Он в пространстве с отсутствующим светом. Здесь его не видели столетиями, но за минувший год достаточно таким подразнили. Сейчас оставили только холод и немилосердную тьму. Тянь отжимает тяжёлый край футболки и поднимается с колен. Его побережье, отдающее духом нестерпимо калифорнийского, туманного, воздушного и неосязаемого. Что-то безнадёжно осознанное. Сон, который испытывает на прочность хуже кошмара. Сон, где час считается за мгновение, и целая ночь — почти жизнь, почти часть, почти история. Красить небо воображением высшая степень дурновкусия, но никто и никогда не проникнет в голову, в самые мысли, в эту замкнутую клетку чинов, имён и ошибок, никто не рискнёт вгрызться в костный мозг или пробить ювелирно затылок. Не рискнёт, но непременно полюбопытствует. Тянь думает о маме, измеряя шагами волны. Думает, как её хрупкости хватило на весь отцовский характер, как она согласилась только вскрыть собственную грудь и преподнести сердце трофеем, как согласилась, как добровольно выложила себе путь жёлтыми кирпичами к гильотине? Как только внутрь впустила? И кого? Тянь брезгливо озирается. Ничего живого и светлого, но это дом, который есть. Без крыши и чувства даже параноидально-ложного покоя, уюта на грани истерики, без лишней паники и суеты. Девственный дом. Туман, спокойствие, песок, тишина, безграничное ничто, возведённое в квадрат. На песке, ветвях, не пойми чём ещё сидеть не больно, входит в привычку и крошечный секрет простого бесчувствия сна. Тянь устраивается, подбирает длинные ноги, устремляет взгляд за горизонт и задыхается местными туманами. Готовится. Безжизненная ночь. Бессмысленная. Пустая, глупая и никчёмная, но она принимает в свои почти смертельные малахитовые объятия и держит Тяня в заложниках до пробуждения. Он снова подозрительно оглядывается, живо ощущает себя страннее обычного, но не видит за молочной пеленой ничего, кроме кромки леса и скорбного дрожащего верхушками деревьев ветра. Одинокий мир без намёка на расшатанность внутренней карнизной полоумности. Тянь гладит колени и обнимает сам себя устало. Ничего нового. Пресный воздух, неощутимая влажность, несолёная соль и сомнительная тяжесть. Бережок-ни-о-чём. Внутренний-мир-пустота. Пристанище-умирающего-дружелюбия. Изматывающее хуже любого, абсолютно любого кошмара ебучей надеждой. За сизым сливочным туманом шатается знакомой усталой поступью по лесенкам силуэт худощавый и высокий. Бледный, отливающий неземной синевой, серебряными искрящимися звёздами. Тянь обещает себе не срываться с тормозов нахуй снова. Обещает, но об этом совершенно не заботится. Он тащит взрослое тело на надежде маленького ребёнка, поднимается осторожно, опасливо и бережно. Смотрит со всей существующей в его мире нежностью, делает слабый шаг и отчаянно срывается, чтобы открыть глаза в болезненно ощутимом запахе дешёвого порошка, свете кислотно-белых лампочек, с сообщениями о бессмыслице в руках, за недописанной домашкой по математике.