Кипящее море

Is everyday for all I care.

And I'm not scared. Light my candles.

In a daze cause I've found god.

Ранним утром, за пятнадцать минут до подъёма, влажно и бледно. Место, куда в такую рань Чимин приводит Тяня, веет сыростью, затхлостью и, самую малость, ненужностью — их трудно не замечать, особенно когда клочки дымных облаков целенаправленно заползают во множественные дыры и трещины в стенах и потолке. Безнадзорность подобного масштаба поражает. Хэ внимательно и сосредоточенно наблюдает за вопиющим уродством и грязью, за восседающим на куче ящиков неясного происхождения Чимином и вездесущим дымом — при одном взгляде в горле и носу жжёт фантомным запахом сигарет. Ломка. Синдром отмены. Недостаток.

Доза, доза, доза.

— лепечет Дяо, и Тянь чувствует, что за этими пустыми рассуждениями скрывается хитрое и жестокое развлечение — выяснение чужой потребности и острой нужды. Это не просто очередная из миллиона подобных история о диспансере, о травмах и похождениях Хуана, это — попытка прощупать и понять, где особенно больно, где нажимать нельзя, где становится противно, тошнотворно и омерзительно. — Какую марку куришь? — интересуется Чимин между делом. Попадает прямо в цель. — Как получится, — не задумываясь отвечает Тянь и замирает. — Ох, — начинает беспокойно Дяо, но в движении, с которым он стряхивает пепел, сквозит удовольствие от найденной разгадки, — а какую привёз с собой? — Никакую, — безынициативно и глухо говорит Хэ. — Досмотр? — сам предполагает Чимин, Тянь не пытается его переубедить, — понимаю, печально… Я бы мог помочь тебе. Помощь от Чимина, и до этого вызывающего определённые подозрения парня, а сейчас лишь очерняющего себя игрой в садизм, явно не входит в начальные планы выживания в интернате, и Тянь отвергает предложение: — Не-а, спасибо, в кружок наркоманов мне пока рановато. — Ну, знаешь ли, — только и фыркает он, — я, может, знаю где сигареты достать. Полный заинтересованности взгляд Хэ перемещается с потолка на чужие пальцы, мягко сжимающие остатки косяка. Чимин довольно усмехается: — Если правда хочешь, — уточняет он, — то и ты мне помоги. Тянь понимает, к чему всё может привести — Чимин имеет больше свободы, чем остальные ученики, чем дежурные, так что в помощи не нуждается, и призыв к ней, тем более в обмен на запрещённые здесь сигареты — определённо приглашение на небезопасную авантюру. Но, как сказал всё тот же Дяо — недостаток. Четвёртый день без сигарет рискует стать последним спокойным. — Слушаю. — Хуан, — начинает Чимин, — имеет не самые лучшие отношения со своим соседом, так что частенько уходит ночевать в другие комнаты. То он ходил к нашим парням, то в коридоре на подоконнике откисал, то ко мне заваливался под проклятия Бохая, — тебя то он ещё радушно принял! — но, в итоге, взял за основу тусоваться в библиотеке на задних диванах. Они помирились до твоего приезда, но вчера, — с досадой и обидой продолжает Дяо, — Хуан снова попытался заставить функционировать замок на двери, за что получил. Ты не мог бы… хоть на одну ночь…

приютить проблемного торчка у себя в комнате?

— Так ты поэтому меня позвал сегодня с утра? Чимин виновато улыбается и кивает. — Одному здесь немного одиноко. Обвинять его в решении провести утро в своё удовольствие, не беспокоясь о комфорте другого человека, Тянь не может — сам уже дважды согласился на чиминовское общество, установив тем самым странное подобие связи между ними. Он задаёт последний волнующий вопрос: — Почему я? — Ну твой сосед же… Осекается. Отворачивается. Прикусывает губу и открывает рот. Оправдаться не дают: — Мой сосед? На каждого внимательного всегда находится ещё более наблюдательный. На каждого игрока всегда находится превосходный соперник. Строить иллюзии долго не получается:

Чимин впервые лажает.

— Мы так и не поговорили о той потасовке за интернатом. Дяо молчит — реакция и без комментариев укрепляет подозрения. — А, знаешь, я согласен. Пусть ночует у меня. — Поверь, это всё не стоит твоего внимания. Я принесу "Мальборо" красные к следующему завтраку. Рассказывать о подслушанном разговоре Рыжего и Шуи, основным объектом обсуждения в котором был сам Дяо, он не собирается, но запоминает и приоткрывает дверь на выход, знаменуя завершение диалога: — Пошли в библиотеку, пока ещё не поздно. — Зачем?.. — Забирать твоего друга.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

О молитвах в этом маленьком мире прибрежного города и интерната определённо не шутят — когда слышится натужный звук сигнала (почти сирены, уточняет по дороге Дяо) Хэ понимает, что положение намного хуже, чем он думал. На верхнем этаже библиотеки, куда он раньше не поднимался, темно и прохладно, но определённо неспокойно — по местным не видно любовь к литературе и учёбе, а по полу и полкам заметно обратное — почти полное отсутствие пыли недвусмысленно намекает на популярность этого места. Тянь подходит ближе к окну и в рассветном блеске солнца видит открытую книгу на незнакомом языке. — Немецкий, — поясняет Чимин, подошедший сзади, — "Gliederung der Kritik der reinen Vernunft" Иммануила Канта, — говорит с кошмарным акцентом и буднично продолжает, — осталось от прошлых поколений в наследство. — Здесь кто-то увлекается подобной литературой? — Вроде как, — задумывается Дяо и подходит вплотную к окну, отрываясь от поисков друга, — "Критика чистого разума". Ты читал? — Нет. Не интересуюсь философией. В школе, на дополнительных курсах, куда он ходил от одной лишь скуки и отсутствия иного интереса, приходилось сталкиваться и с редкими отсылками к урокам истории и философским направлениям, и с прямыми цитатами из великих и, несомненно, чрезвычайно важных трудов. После полугода подобных занятий адекватное восприятие реальности пошатнулось, что вынудило Хэ покинуть опасные для ментального состояния курсы весьма оперативно. И без дополнительной нагрузки хватало утренних (больше ночных) внезапных пробуждений с вопросами о действительной необходимости посещать школу — после занятий причин оставаться дома, пить кофе и объяснять опоздания принятием философии солипсизма стало только больше. — И верно. Есть тут один малой, по погонялу философ, ты наверняка видел. У него отец профессор… был. Он тут на правах маргинальной сиротки. — Это тот, который без пяти дней четырнадцать? — припоминает нечто подобное Тянь. Да, случилось им на вторую ночь здесь столкнуться в пустом коридоре и обсудить совершенно внезапно внеплановые шумные ремонтные работы системы канализации как инструмент управления сознанием детей, неспособных теперь спать и, как следствие, отдыхать. Мальчик сказал, что это в итоге приведёт к новым дракам. И он не проебался — очаги конфликтов третьего дня затронули даже Тяня. — Да, он, — подтверждает Чимин и закрывает книгу. — Жаль. Знать немецкий на таком уровне в его возрасте довольно сильно. Дяо кривится и делает шаг назад, чтобы из-за книжной полки спросить: — "Жаль, его бы ждало большое будущее" — вот, что ты хотел сказать? Это является правдой, и Тянь непонимающе повторяет чиминовский жест — наклон головы в сторону. Тот на это реагирует неоднозначно. — Ха-ха, — усмехается он недружелюбно, — пойми, тут не у всех есть возможности, данные тебе с рождения. Не скажи нечто подобное при других, хорошо? Это рекомендация и предостережение, а не угроза. — Я запомню. Парень за стеллажом кивает и отворачивается. В последние сутки их разговоры заканчиваются на невесёлых и настораживающих нотах недосказанности, и звенящее напряжение крошится под пальцами стоит лишь протянуть руку. Чимину с прокуренными мозгами и забытым где-то в притоне социальным интеллектом тонкости межличностных отношений безразличны, а отягощённого местными ребусами Тяня ситуация, выходящая за рамки привычного понимания, беспокоит своим непостоянством и изменчивостью. Он не стремится подойти ближе — ни фигурально, ни физически, — и продолжает поиск Хуана по другую сторону книжных полок. — Серьёзно, будь проще. Совершенно не обязательно сидеть на скоростях, чтобы понять, насколько прошлое в контексте нашего заключения незначительно. Хоть кто-то за эти дни спросил у тебя о том, как ты сюда попал? Тот, кому это необходимо, и сам узнает, поверь. — Тем более, если этот "кто-то" — дежурный с доступом к учительской? Риторический вопрос даже не смущает Дяо: — Тем более. На запах перца и кофе Хэ приходит к среднему звену второго этажа библиотеки — на узком бордовом диване спит, закрывшись руками от яркого утра, Хуан. Читальный зал светлый и чистый, привлекательный, отдаёт духом чего-то слишком солидного, а забытый складской этаж — контрастным тёмным, но всё равно завораживающим и волшебным. Каждая пылинка в воздухе, каждая потёртая книга и грязный след на стене вписываются в интерьер с восхитительной лёгкостью, и только одна вещь действительно кажется здесь лишней — люди. К великому разочарованию, не только Хуан тревожит лоск и эстетику места своим присутствием — Тянь чувствует, что совершает настоящее преступление, находясь в той малой части пансиона, что сохранилась со старых времён, но всё равно подходит ближе к потенциальному источнику информации и кладёт широкую ладонь на плечо. Что единит Чимина и Хуана, кроме общих пьяных приключений и цвета глаз? Бесконечная (а такой она, по сплетням, является) дружба рождается не из скудного набора внешних характеристик; она же не терпит лжи и притворства — Хэ более, чем уверен, что одной совместной ночёвки с главным скандалистом интерната (после Шуи) достаточно для выяснения новых подробностей интересующего дела. А попытки выбить дверь он как-нибудь, но переживёт. — Эй, — шёпотом зовёт Тянь, — не хочешь посетить занятия? В ответ раздаётся молчание. — А своего друга обрадовать? Так вовремя вышедшей из-за угла на односторонний разговор Дяо с жаром и шумом встречает находку: — Говоря нечто вроде «я ночую в библиотеке на диване» соизволь уточнить конкретный, — говорит он мрачно и обижено. Хэ чувствует себя в зарождающемся диалоге немного лишним, но Чимин не даёт ему развить мысль: — В любом случае, это уже не так важно. Главное, что ты нашёлся. — Да, — соглашается тихо Хуан и отрывает голову от косого подлокотника. Алый след на шее вызывает неуютное ощущение призрачной и знакомой боли. — Как спалось? — скорее для создания духа доброжелательности, чем из искреннего интереса, спрашивает Тянь. — Такое себе, — на удивление спокойно, пусть и недоверчиво окинув взглядом перед этим, отвечает юноша, — прохладно и жёстко, но выбирать не приходится. Тебя посвятили? Это раздражает, — признаётся он честно. — Ну-у-у, — врывается в разговор Дяо, — я привёл сюда Тяня с определённым интересом. Уже совсем пришедший в себя после крепкого сна парень вопросительно смотрит на Хэ. Скрип половиц под старым каркасом дивана давит на нервы, а внимательный, ясный взгляд в ответ заставляет отвлечься на мнимую грязь в области голой полоски кожи между синими джинсами и носками. Он не может долго держать зрительный контакт. — Он может оставить тебя у себя на ночь. Это, знаешь, слегка безопаснее, чем скитаться по углам и друзьям. — Вот как, — запоминает Хуан и снова принимается рассматривать Тяня, уже без былой откровенной враждебности, — а ему какой прок? — Сигареты, — синхронно говорят они и Дяо заходится смехом. — Понятно. Чимин, — зовёт Хуан, — у тебя с собой не найдётся?.. — Уже начались занятия, — шёпотом объясняет он и склоняется ближе, — нам бы успеть добежать до переклички — в совете меня и без прогулов недолюбливают. — Хорошо, — принимает Хуан и поднимается неуклюже, — тогда пойдём на следующем перерыве. Трезвый Хуан — зрелище редкое, больше похожее на нереальное и потустороннее, проще — незнакомое, но притягательное, и Тянь, наряду с мыслями о том, с каких пор его круг общения стали составлять наркоманы, вице-президент студенческого совета и парочка одноклассников, посещает одна странная: хотелось бы видеть его чистым чаще. Он, оказывается, умеет разговаривать складно. Справедливость торжествует с принятием факта — Хуан тоже не совсем обычный.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Оказывается, что Чимин свою роль в коллективе дежурных совершенно недооценивает — его возвращение в их состав после десятиминутного отсутствия приносит облегчение и обращения за помощью, а не обещанное недовольство. Тянь даже разочаровывается в своих ожиданиях. Остальной части класса, учителю в том числе, на появление с задержкой оказывается перманентно наплевать — как потом объясняет разговорившийся Хуан, сегодня вместо хвалёного учителя математики преклонного возраста и дерьмового характера приходит молодой практикант, и это становится настоящей проблемой. Для студента — в первую очередь. Убеждается в этом Хэ довольно скоро: — С меня хватит, — сухо бросает тот и покидает аудиторию, едва сдерживая закипающую злобу. — Недолго простоял, — заключает Хуан, — обычно они… проявляют больше усердия. — И я верю, — поддерживает беседу Тянь, — у этого на лице написано "меня заставили". — Да-а, — активно соглашается Хуан, — мне всегда казалось, что к нам отправляют только самых ярких студентов, чтобы те поумерили свой пыл и познали жизнь, а тут это недоразумение. Даже не получилось представить наши коронные методы воздействия на особенно высокомерных персонажей, — разочарованно заканчивает он. — Уверен, у тебя ещё будет возможность, — с дежурным дружелюбием говорит Тянь, не скрывая скептический настрой. На время он снова забывает, с кем имеет дело. — Ты прав: нам ещё не дали в полной мере испытать психолога. Уверен, что он раскроется, — юноша расслабляется на стуле и выдыхает, — нам останется только показать себя в ответ. Замок из рук звучно падает на парту: Хуан в полусне, совсем не смыслит, что происходит, и говорит в отрыве от реальности. Тянь проникается симпатией к его усердию — он сам с таким рвением никогда не пытался держаться в сознании, предпочитая после бессонниц глушить дурман в голове кофе, сигаретами и кислыми газировками (по советам девочек из класса помладше; они оказались правы, утверждая, что пузырьки и жжение от сахара приведут в сознание). Вот только непоколебимый, неловкий и прямолинейный Хуан откровенно признаётся в усталости, желании накуриться и непонимании сарказма. За минуту неуютного молчания Хэ успевает пожалеть о решении именно интонацией показать своё отношение к сложившимся обстоятельствам. Пора понять, что прокуренность мозгов в первую очередь изгнала из тел новых знакомых способность понимать социальные взаимодействия на более глубоком и абстрактном уровне.

Способность понимать намёки.

Что-то дурное дружба с девушками всё же принесла — в мире токсичной маскулинности придётся нарочито из себя вытаскивать неподобающие черты, подобные этой, чтобы заиметь принятие и понимание, а, заодно, избежать проблем. С одной поправкой — Хэ проблемы ищет целенаправленно, потому ходит нежно, одевается изящно, свои желания ставит высоко, и игриво всех вокруг этой театральной заметностью раздражает. — Прошу прощения за ожидание, — тихо говорит возникший в дверном проёме как раз в середине оживлённой беседы класса Люка. — Готовься, — объясняет шёпотом Хуан, — сейчас начнётся. Голоса затихают. Жесты замирают в воздухе. Нечто настораживающее ползёт по рядам вздохами. — Учитель, — возникает староста, вырвавшийся из царства дрёмы, — прошлый педагог нас покинул. Как вы будете решать это? Я не хочу, чтобы проблемы с образованием, вызванные неудовлетворительными условиями обучения, сказались на моём дальнейшем будущем… Хитро. Оказывается, неразговорчивый парень с сальными волосами и идиотской рубашкой в мелкий горошек поддерживает идею вывести учительский состав из себя. Это восхищает — их сплочённость перед общей миссией. Тянь устраивается поудобнее, готовясь к шоу. В первую встречу Люка показал себя как особенно невозмутимую личность, да и симпатия к чужой персоне делает своё дело: Тянь не может к этой маленькой войне относиться равнодушно. — Меры в отношении господина Цю уже приняты, — холодно отрезает он и сидящего недалеко Хуана пробивает дрожью, — ещё какие-то вопросы? — Да, он… — Сейчас, — перебивает Люка как и в первую встречу: холодно и бестактно, — когда вашего многоуважаемого учителя математики нет на месте, мне поручили провести воспитательную беседу, полагая, что в его маленьком срыве замешаны вы. Я, безусловно, хочу поспорить с радикальными заявлениями руководства… Класс завороженно вслушивается в историю психолога, рассказывающего про суровые условия работы, когда Хуан и Тянь переглядываются. Чимин уютно дремлет на парте, пока общее замешательство настигает парней — слова мужчины насквозь пропитаны ложью, и откровенные попытки войти в доверие, кажется, замечают только они и староста, недружелюбно фыркающий от пренебрежения собственной персоной. А Люка тем временем всё свободнее распространяет своё влияние: — …но мне же важно ваше доверие. Хуан на выдохе сжимает кулаки и видом крайнего раздражения старается привлечь внимание остальной части класса, но те, забывшись, ведутся на милые черты психолога, а не хмурый вид невыспавшегося и, к глубочайшему несчастью, трезвого юноши. — Так безвкусно, — комментирует происходящее враждебным шёпотом Хуан, — в этом кабинете не лгал даже Чимин. — А Чимин много лжёт? — переводит тему Тянь. — Конечно, — тут же осекается парень, — но суть в наглости Ришара. Какого хера он настолько, блядь, невозмутим? Не добившись толкового объяснения о подлинной личности Дяо, определённо известной Хуану и выглядещей не настолько дружелюбно и привлекательно, Хэ сдаётся, запоминая, что ещё сегодняшней ночью предстоит выведать разговором из юноши. Он опирается на спинку стула локтем и вздыхает, наблюдая, как Люка спокойно завоёвывает интерес слушателей. — Тут раньше были такие же учителя, как Люка? — Такие же?.. — задумывается Хуан, — были, конечно. Они не сильно от нас отличались, поэтому быстро увольнялись. Если этот продолжит в том же духе, то тоже долго не продержится. — Вы специально всех учителей как демонов изгоняете? — Вроде того, — слишком громко усмехается парень и Чимин поднимает заспанные глаза, — прости. — Мх-м, — невнятно бурчит Дяо, — я что-то упустил? — Да, — объясняет Тянь, — тот мальчишка не вынес давления и свалил, поэтому показывать нам, что так относиться к учителям нехорошо, пришёл этот. Все трое синхронно поднимают взгляд на Люку, продолжающего что-то говорить бархатным и мягким голосом своим, будто русалочьим. Сирена, что топит в том самом море, на каком стоит интернат, моряков, испытывает голод, сбрасывает чешую и выходит на берег, под двери исправительного, с намерением потопить теперь юных мальчиков. От ассоциаций Хэ становится мерзко. Он возвращает взгляд на учителя. Никаких признаков родства с рыбами — даже запаха. Это немного успокаивает. — Вы сделали домашнее задание по истории? — совершенно равнодушно спрашивает Чимин, — я вечер потратил на куда более интересные занятия. Знать, на какие конкретно, Тянь хочет в последнюю очередь, потому бросает в ответ: — Да. Ты хочешь списать? — Угу, — мямлит парень и отодвигает учебники на самый край парты: они опасно свисают сбоку, — было бы неплохо. — А мне? — добавляет Хуан, — можно? — Берите уже, — раздражённо вздыхает Тянь. Тетрадь идёт по рукам. Болтовня учителя сбивает с потока мыслей, и Хэ находит это хорошим знаком — проще цепляться за слова и реплики, чем за бессмысленный поток пустых размышлений о свободе, семье и сигаретах. Особенно о последних. Тянь знал в школе девочку с анорексией, и даже донёс её однажды до медкабинета в предобморочном состоянии. Во всех разговорах и расспросах она была немногословна, и лишь когда Хэ собрался уйти сказала, что о зависимости понимаешь только тогда, когда все твои мысли сводятся к одному — алкоголю, еде, наркотикам, сигаретам и людям. Особенно осторожным она попросила быть с людьми. Напряжённый и сломанный Хэ думает, что лучше быть привязанным к человеку, как к чему-то более доступному, чем сигареты, и предаётся мечтам о сегодняшнем вечере. — Есть же в этом Ришаре что-то потустороннее… Слышит он за спиной, когда взгляд падает на серые пейзажи за стёклами. Светло.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Никто из когда-либо бывавших в комнате номер "1" не может понять, зачем Чжу Шуи таскает всё более-менее живое в интернат и распихивает по углам. Ещё влажный мох уютно располагается на комоде, перед небольшим зеркалом, у двери покоятся пустые горшки, а на прикроватной тумбочке жалко тянется к последним лучам солнца фикус. Хозяин комнаты смотрит на него тоскливо и вздыхает, а уютно расположившаяся кошка недовольно переминается на бёдрах, пачкая шерстью чёрную ткань. Серый пух повсеместен — Шань боится смотреть под кровать, зная, что Чжу там хранит не только пустые банки из-под пива, но и сбившиеся клочки шерсти Сян. Кошка доверчиво сворачивается в клубок и готовиться спать, когда Рыжий понимает, что никогда не сможет содержать настолько нечистоплотное животное, но Шуи это, кажется, совсем не беспокоит. Он гладит её по мягкой голове и с улыбкой неловкой ловит мурчание кончиками пальцев. Фикус лишается последних намёков на внимание. — Шуи, — начинает Шань, поднимаясь с края незаправленной кровати, — мы несём ответственность за тех, кого притащили в свой дом. Юноша отвлекается от ласкания кошки. Та из-под хвоста враждебно глядит на Шаня, но не подаёт вида, дожидаясь, когда хозяин вернётся к их важному занятию. — Пьер выглядит так, будто не видел света белого со дня моего отъезда. Содержимое светлой керамической чашки быстро становится источником живительной силы для растения, Шань наполняет стакан снова, но уже для того, чтобы совершить показательно громкий глоток и заявить со всей ответственностью: — Ты вообще им не занимался. — Разве что один раз забыл полить, — смущённо признаётся Шуи и возвращает ладонь к влажному носику Сян. — Ясно, — резюмирует Шань и выливает остальную воду в горшок. — Я приготовил для Сян новую лежанку, — оправдывается парень. — Какой смысл, если для неё вся комната, если не весь интернат — лежанка? — Она красивая. — Твои действия, — обречённо шепчет Рыжий, — сбивают с толку. То ты сердобольно тащишь сюда всё, что можно найти, то оставляешь это без присмотра. Ты кошку кормил? — Кормил. — Чем? — Что из столовой мог украсть. — Хоть что-то, — успокаивается Шань видя не столько слова друга, сколько доверие кошки, подставляющей тельце под ласку, — тогда хорошо. Но поливай, блядь, цветок. — Обязательно, — раньше, чем следует, убеждает пристыженный юноша. Друг недоверчиво смотрит в ответ с пару секунд, но кивает и возвращает внимание к насущным проблемам, ненавязчиво поднимая самую важную тему минувших суток: — Ты уверен… — Воля Шэ Ли, — прерывает Шуи заранее, — у меня нет выбора. — Знаешь, принести им травку — не принести им себя. Ты уверен, что хочешь пойти? Подозрительное молчание на считанные секунды застывает в воздухе — Чжу уже открывает рот, когда Рыжий не скрывая злость спрашивает: — Травка ведь? — Угу… — Блядство, — ругается Шань и выдыхает сквозь зубы, думая о том, в какое же дерьмо привели они свои жизни, — героин, да? Я не пойду, так и знай, не думай даже сам… — Ксанакс, — успокаивает Шуи, жестом прося прекратить, но легче не становится, — я такую дрянь не принимаю. Шань смотрит в зеркало на отражение комнатного беспорядка, на тени синяков под глазами, на белёсые следы брызг пульверизатора вдоль тонких трещин, проклинает сперва Шэ Ли, потом Хуана и всё его окружение, а потом доходит до мыслей о том, что интернат давно нуждается в капитальном ремонте не только снаружи, но и изнутри (тут — даже больше). Он ещё раз вздыхает, разворачивается всем телом к другу и его невыносимому равнодушию на лице, появляющемуся в редкие моменты разговоров о наркотиках и семье. Смесь безразличия на грани отчаяния — как потеря близкого в море и желание стать моряком, как спившийся отец дома под лестницей и подработка барменом,

как горячее сердце и острый холодный кофе по мозгам и венам.

Картонные стаканчики становятся символом смирения. Кофе с молотым чёрным перцем — борьбы. Пряность. Лёд. Фантомные отзвуки фортепиано. Драма. Разводят почти сериальный сюжет на одной кровати, думает Рыжий, и хочет смеяться, но в горле пересыхает, а понимание, что страдающие под покровом морского шторма подростки — реальность, ощутимая и противная, вынуждающая сжимать пальцы и кусать губы. — Ох уж эти беспокойства, — смеётся Шуи, — зато точно будет нескучно. — Это меня и пугает, — не поддерживает веселье Шань, — я предпочитаю более спокойный отдых, когда предоставляется такая возможность. — Как знаешь, — фыркает Чжу, — у тебя свои методы сбрасывать напряжение? — Иди ты, — беззлобно отвечает Рыжий, — разве что ругаться с соседом. — Ах, да, сосед, — мечтательно повторяет Шуи, — рассказывай. Он нечистоплотен? Лезет на твою половину комнаты? Я думал, что после Хуана любой сосед — благословение. — Он нормальный, просто… Изобличение личности парня, по чьей вине он сюда попал — большой риск, тем более перед радикальным Шуи, и Рыжий мешкает, перед тем, как дать ответ: — …просто доёбчивый. — М-м, — верит Шуи, — ты знаешь, что делать, если он будет слишком навязчивым. — Конечно. Дальнейший диалог не клеится. Возвращение Шаня в интернат меняет многие аспекты жизни с ног на голову — он сбегал под покровом ночи, прощаясь почти навсегда, чувствуя в груди теплоту свободы, а в ногах — холод влажности дождя. Опозоренный и пристыженный, стоящий на тех местах, с которыми месяцы назад искренне прощался, глядящий на кошку, которую больше и не мечтал встретить, слепо принимающий всплески шуевской тактильности — он находит себя последним идиотом и драматичным подростком из американского сериала, где актёры — тридцатилетние модели в нарочито небрежных нарядах и деланно-печальных образах. Стыд владеет телом и мыслями. Убегать стоило раз и навсегда. Чжу мерно дышит и разглядывает светлые полоски среди тёмной серой шерсти Сян — его движения привычны, и ничем не отличаются от тех дней, когда доверия между ними было больше, когда Шань о побеге даже не заговаривал, и это отвратительно давит. Рыжий поправляет волосы слишком грубо: — Вот только в чём смысл, — выдаёт он несдержанно, — безнадёжно. — С соседом-то? — удивляется Шуи, — так моё умение проводить приватные беседы ещё не оскорбляли… Мо закатывает глаза. — Эта их "встреча" меня одного настораживает? — Одного, — поддерживает Чжу и активно кивает, — она не первая, она и не последняя. Ты, — Шуи кусает губы и с заметной осторожностью продолжает, — за дни снаружи совсем забыл об этом? Горькое "снаружи" царапает изнутри. — Не забыл, — решительно отразает Шань, сглатывая тошноту гниющими в желудочном соке лепестками цветка гармонии. — Умоляю, — усмехается Шуи вновь, — измениться может уровень воды в море, но точно не положение дел этих придурошных, так что даже не думай, что кто-то может попасться. Спорить становится совсем бессмысленно. — Они раз за разом повторяют этот ритуал, — объясняет друг медленно, аккуратно, — он не стоит беспокойства, если мы знаем действия наперёд. — Я не беспокоюсь за них, — цедит Рыжий. — …беспокойства за наш покой. Шань молча соглашается с такой формулировкой. — Я пойду при любом раскладе — мне и травку нести, и таблетки, а тебе лучше остаться, — серьёзно заявляет Чжу, — отоспишься как раз. — Ты просто хочешь разделить свой любимый "кислый дизель" с компанией, разве нет? — Возможно, — уклончиво отвечает Шуи. Сян тянется лапкой к колену и с силой сжимает коготки — Чжу поднимает её на руки и заканчивает разговор: — Ты готов? — У меня есть выбор? — кисло интересуется Рыжий. — Нет, — невесело улыбается и Шуи, — но остальные ждать не будут. — Замечательно, — бурчит Шань и поднимается с кровати. — Слышу твой оптимизм и сам им заряжаюсь, — издевается Чжу, избавляясь от ноши в лице кошки. — Заткнись.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

В темноте леса ночь наступает незаметно. Хуан не скрывается и не крадётся, когда добирается до комнаты "23", подразумевая, что ночевать у других — норма в здешних условиях. Тянь запоминает и открывает дверь. — Я постараюсь быть о-очень тихим, правда, — шумно убеждает Хуан, — спина уже болит от дивана. Хэ с сомнением усмехается, но пропускает парня внутрь, ведясь больше на воспоминания об утреннем разговоре и обещанные сигареты, чем на его благоразумие. Серые стены покрыты полумраком вуали сумерек — расслабленного Хуана незнакомая и неуютная (в большей степени необжитая, уточняет мысленно Тянь, надеясь, что так это будет и дальше) обстановка не останавливает от желания прилечь поспать. Он не ввязывается в бессмысленную беседу, не рвётся уничтожить что-либо, как убеждали местные, и лишь растягивается по кровати Мо Гуаньшаня, кинув напоследок: — Можешь даже не будить меня, я сам свалю до рассвета, чтобы придурки из двадцатой себе ничего не надумали. Всё же не норма, думает Тянь, но кивает, чтобы Хуан, наконец, успокоился. Тот удовлетворённо закрывает глаза и лениво притягивает к груди одеяло. Сирена отбоя возвращает его в чувства уже спустя минуту дрёмы, и Хэ, изучающий всё это время конспекты по химии и чужое раздражённое лицо, не выдерживает и прыскает от смеха. Недовольный и потерянный, словно ребёнок, грозный Хуан выглядит слишком забавно. — Прости, — отвечает на взгляд парня Тянь, — ты так дёрнулся. — Не смешно, — фыркает Хуан, — я, может, испугался? — Оно и заметно. Кровать издаёт мерзкий хрип и Хуан, позабыв о предосторожности, поднимается. Хэ чувствует, что диалог клеится, и не даёт права вновь сбежать в сон:

(наверняка Чимин всё понял и дал наставления не вступать в разговор ни при каких условиях)

— Так легко засыпаешь… Просто очень адаптивный, или действительно уставший? — Даже не знаю, — задумывается Хуан и попадается в ловушку, — наверное, всё сразу. Слишком много для меня озлобленного Цунь Тоу и ночи на невыносимо жёстком диванчике в библиотеке. — Мне казалось, что твой сосед довольно милый, — признаётся Хэ. А ещё ужасно похожий на тебя, добавляет он уже мысленно, сравнивая причёски, манеру ходьбы и вопиющую неловкость движений. — Тоу? Умоляю, только со своим дружком. В остальные дни он та ещё заноза в заднице, но и я не подарок, так что как-то сосуществуем. — С "дружком"? — наводит Тянь. — С Рыжим. Они неразлучны с первой встречи. — И давно она у них произошла? — Очень, — охотно и совершенно неосознанно делится гость, развернувшись к слушателю всем телом, — ещё три года назад. Сопоставлять данные становится немного сложнее, но Хэ это даже радует. Он лукаво склоняется над учебником, пряча позорное любопытство, и снова спрашивает: — Ты много о них знаешь. Рыжий, — говорит он, усыпляя бдительность, и чувствует, как перцем чили оседает прозвище на языке, — часто бывает в вашей комнате? — Не-а, обычно Цунь Тоу избегает этого. Не все хотят знакомиться со мной, — Хуан смеётся раскатисто и указывает на грудь, — драконом из детских сказок про принцесс. — И Цунь Тоу, значит, принцесса? — сдержанно улыбается Тянь. — Скорее несостоявшийся рыцарь, павший смертью храбрых, отстаивая свои границы и углы. — Бедняжка. — Нечего его жалеть, — протестует юноша, — он мне постоянно читает нотации, хоть раз сам своим советам последовал, я бы, может, и задумался. — Нотации? — О вреде травки. Будто, блядь, не он мне… а, впрочем, неважно. Чем больше о ней говорю, тем больше хочется закурить. Я могу?.. — Конечно. Тянь отдаёт должное — трезвый Хуан филигранно уклоняется от расспросов, совершенно не прикладывая усилие. Он следует к приоткрытой форточке и ржавым решёткам грузным шагом; Хэ не беспокоит ни это, ни аккуратно сложенные косяки в жестяной упаковке среди принесённых невесть откуда пижам, ни спички — только резкий холод, возникший между ними после тихого

будто, блядь, не он мне…

заметный холод. — Сколько лет ты здесь? — переводит тему Тянь. — Два года. — А почему… Язык прижигает новой болью, поверх жжения от перца-прозвища течёт кровью наставление от Чимина, данное бесхитростно и серьёзно: никогда не спрашивать причину. — Потому что, — не игнорирует Хуан, всё ещё глядя исключительно на звёзды. Высокая фигура Хуана пугала своей непропорциональностью в свете ламп и солнца: раздражали широкие плечи и слишком узкие бёдра, маленькие ноги, острые скулы; но ночное покрывало загадочности и романтики, мягкий белый свет луны с ясного неба, атмосфера, безвыходно привлекающая внимание только к парню, превращает даже камень в жемчуг. Курящий Хуан оказывается своеобразно хорош. — Ты так дёрнулся, — хрипит он высоким голосом, подражая манерам Тяня, — что, настолько любопытно? Хэ молчит. — Ха-ха, вот как, ясно. Знаешь, а я могу тебе рассказать. За определённую услугу. — Информация здесь основная валюта? — скептически спрашивает Хэ, мысленно соглашаясь с предложением, но вежливо уточняя, — какую? — Да, ты правильно понимаешь, — однобоко скалится Хуан и вновь затягивается, — в таком случае, расскажи, как сам умудрился попасть сюда? С деньгами, связями и миленьким личиком. По секрету, его тебе быстро поправят, если снова проявишь неосторожность, задав этот вопрос. Укол под рёбра бессознательно вынуждает Хэ разозлиться. Рассказывать свою историю не хочется решительно, и он за секунду застаёт осознание: ох, а это, оказывается, так неприятно. — Нет, спасибо, — почтительно отказывается он, — ты не настолько интересный персонаж, чтобы эту редкую возможность продать себя подороже я потратил впустую. Это как отдать девствтенность за три юаня, когда вокруг очередь из покупателей за тысячи. Хотя, уверен, ты и без моей помощи можешь узнать всё. — Конечно, — Хуан выдыхает клубок дыма и выкидывает остатки в щель, — ты мне нравишься. — Спасибо. Жаль, что это не взаимно. Пол вновь отзывается на шаги босых ног, каркас кровати скрипит, а плед и простыни мнутся — Тянь готов поспорить, что сосед, по обыкновению приходящий к рассвету, его за это задушит, но твёрдая непоколебимая уверенность Чимина, что этого не произойдет, вселяет надежды, и Хэ сам кладёт голову на жёсткую подушку, задумываясь, всегда ли спать было так тяжело. В нос последний раз бьёт запахом горящего леса.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Хуан оправдал репутацию лжеца — Тянь думал, что после откровенного разговора у того просто не хватит наглости оставаться в комнате долго, да и обещание свалить до рассвета, данное перед сном, успокаивало. Хэ просыпается в молочной теплоте туманного утра без крика сигнала, под чужое шипение, с осознанием. Сосед, как и утверждал Чимин, действительно где-то пропадает, но это совсем не волнует: наличие сонного Хуана смущает намного больше, а тишина за дверью намекает на плачевность положения лучше всяких слов. Первый за все дни пребывания ясный луч солнца ползёт по стенам. — Блядь, — срывается у Тяня невольно. — Чёрт, — напрягается и Хуан. Красноречивым свидетельством лжи под названием "я постараюсь быть очень тихим" становится ночь, полная шуршания простыней и хуановских поползновений в сторону окна. Хэ застал три случая, когда тот под светом луны покушался на спокойствие комнаты — все из них он надеялся покурить, но сталкивался с чужим негодованием и возвращался обратно в постель. Полусонного Хэ это не смущало.

Тяня в трезвом уме и светлой памяти воспоминания пробивают почти электрическим разрядом.

Опоздание становится неудивительным следствием недосыпания. — Поторопимся, — громко просит Хуан и рывком покидает постель, — можем ещё успеть. Но Тянь обречённо смотрит в окно и не видит даже намёка на возможный успех, хотя ноги на пол спускает и холод под пальцами отмечает. — Ты часто опаздываешь, — говорит он и лениво заправляет кровать, приличия ради больше, чем из желания действительно это сделать, — уже привык? — Собраться за десять минут — не настолько сложная аэробика, — объясняет Хуан и натягивает носок с заметным упорством и невозмутимостью. — Ясно, — запоминает Тянь. Приходится лишиться удовольствия в лице утреннего бодрящего душа, и новость об этом немного радует травмированное ледяным жёстким потоком тело. Хэ находит самую комфортную белую футболку и потёртые джинсы, Хуан с усмешкой бросает нечто вроде

вау, ты носишь спортивные вещи, не мог и представить,

и переводит взгляд обратно на полупустую сумку с одеждой в углу. — Не сможем вернуться к тебе, Цунь Тоу наверняка уже на занятиях — предупреждает Тянь и аромат едкого и жгучего одеколона вынуждает Хуана сморщиться, — этот урок придётся довольствоваться листочком. — Каким? — всё ещё отмахиваясь от запаха спрашивает юноша. Перед лицом возникает идеальный лист мягкой бумаги и карандаш; Хэ тянет их ближе, теряя терпение, и Хуан с благодарностью принимает подарок. — Идём. Последним делом Тянь завязывает шнурки модных кед, а Хуан запихивает полученные предметы в сумку и превозносит удобство, предпочитая любой обуви тапочки. Хэ открывает дверь и смотрит на пространство недоверчиво — даже ночью в коридоре не так тихо, как сейчас. — Ты уверен, что хочешь пойти со мной? — издалека начинает Хуан. — В каком смысле? — не понимает Тянь и переминается на другую ногу. — Может, пойдём в разное время? — настаивает Хуан. — Зачем? — Осторожность, — он отводит взгляд в пол, — защита от слухов. В мире, где информация — основная валюта и ценность, сплетни — главное развлечение. Тянь задумчиво поправляет пальцем подошву и тоже застывает на пороге. О том, чем же могут представить их небольшую пижамную вечеринку мальчики из двадцатой за обедом даже думать не хочется. Хэ упускает момент, когда позволяет Хуану идти за собой с демонстративным бесстрашием. — Я пойду первым, а ты догоняй через десять минут, — заключает Тянь и выходит в коридор. — Десять? — возмущается Хуан, — мы и так пропустили больше половины! — Не я обещал быть паинькой, а потом всю ночь терроризировал окно, — фыркает Хэ. — Я же о тебе забочусь. С моей репутацией на любые разговоры и слухи становится похуй. Говорит грубо и жёстко, говорит матом, говорит оскорблённо, и это тешит садистский дух внутри Тяня, удаляющегося от комнаты всё дальше; общежития остаются далеко позади. Лакированная дверь кабинета биологии встречает холодностью и неясным чувством беспокойства. Тянь сильно сжимает ручку и почти вваливается внутрь. Учителя не оказывается на месте, а знакомые теперь лица одноклассников искажает апатия; один только Чимин весело чиркает ручкой в тетради и привычно медленно поднимает взгляд пустой и туманный. — Тебе невероятно повезло, — сообщает он, когда Тянь бросает вещи на парту, — и нет — одновременно. — Страшно представить… — Да. Учителя нет — это хорошо, ведь никто не узнает, когда точно ты пришёл; но он дал нам невыполнимое задание, и это та ещё задница, которую лучше бы ты не посещал вовсе. — Не существует невыполнимых задач, давай мне листок. Чимин подавляет кривую усмешку и, вальяжно развернувшись почти всем корпусом к Тяню, передаёт помятый материал. Хэ пренебрежение собственной гордостью предпочитает очередной раз не замечать и принимается за тест. Математика кажется потрясающей наукой: Тянь помнит чёткие алгоритмы и формулы наизусть, не слишком утруждает себя в нахождении ответа, лишь сейчас замечая рассеянное внимание класса к себе. Шёпот стихает, вновь накатывает и теряется, когда он не прекращает попытки разобраться с механизмом решения; за первой партой сидят главные отличники их потока, и стыдливо спрятанные младшим из них под длинными волосами ответы красноречивее всяких слов намекают, какие интеллектуальные страдания им пришлось перенести до тяневского запоздалого появления. Ответ находится спустя минуту после высокомерного заявления о простоте положения и возможности решения; не справившийся и за пропущенные пятнадцать минут староста молча покидает кабинет, спрятав лицо за чёлкой, когда Чимин с восторгом поднимает тетрадь над головой и заявляет восхищённо: — Ты невероятен, — он задыхается от переполняющей эмоции на секунду, — и так невозмутимо с ней!.. Тянь не смущается, не гордится и не испытывает чувства шире и глубже, чем усталость. Дяо, как о самом себе, складывает о Хэ баллады и поёт дифирамбы перед всем классом, уже списывающим решение из любезно предложенной тетради. Тянь следит, как взгляд некогда раздражённого его присутствием за соседней партой парня теплеет и наполняется светом, отдалённо напоминающим благосклонность и принятие больше, чем слепую и всем остальным присущую благодарность. Так даже лучше, думает он и возвращает внимание за собственную парту, когда все вокруг находят в тебе помощника. Даже авторитет появляется. А Чимин парад восхищения и не думает прекращать, активной жестикуляцией выражая весь спектр человеческих эмоций и глубину восприятия: Тянь ненавидит гиперактивных людей, неспособных на элементарный контроль собственных движений, но Дяо, напротив, умиляет непосредственностью и безмятежностью, с которыми транслирует миру собственное состояние. Тянь видит его парту раз за разом, но лишь сейчас заглядывает в тетрадь, замечая:

у Чимина, ни на секунду после объявления тяневской победы не отлучившегося от поста его личного представителя и поклонника, всё решение уже записано аккуратными и ровными линиями.

Ладони того рисуют в воздухе лотос, когда фурией с обожёнными крыльями в кабинет врывается Хуан — раньше установленного времени, думает Тянь, — и впопыхах изобретает оправдание, пытаясь в шторах на окнах и помятом паркете найти подсказки. Дяо жестом его останавливает: — Это был побег по-французски? Он глядит то на стушевавшегося друга, то на спокойного Тяня, а потом лёгким смехом разгоняет как всякое смущение между друзьями, так и тягостную, неуютную потерянность во всём классе. Незаинтересованность остальных учеников в условиях жизни местных сумасшедших впервые играет на руку, равнодушный к сплетням немного ранее Хэ понимает, что не допускать их намного проще и приятнее, чем мириться и жить дальше. Подростки возвращаются к списыванию и пустым разговорам, Хуан в отчаянии садится за парту. — Это были попытки исправить положение, — объясняет за него расщедрившийся на доброту Тянь, — потому что кто-то, как оказалось, склонен пустословить. Надеюсь, — выразительно добавляет он, — что это не ваша общая черта. — Конечно, — фыркает Дяо, — я только и жду, чтобы обмануть тебя. — Ты познакомился со мной, потому что испытывал скуку; я боюсь представить, что тебе ещё от неё же может в голову прийти. — Это глупо, — обижается Чимин. — Давай, скажи, что строил надежды на нашу крепкую дружбу. — А мы что, не дружим? — встревает Хуан. Им приходится вместе на него обернуться. — Мы приятельствуем, — с улыбкой поясняет Чимин. — Мы одноклассники, знакомые, вынужденные соседи, — сдержанно дополняет Тянь, — можно и так выразиться, если тебе угодно. — Хорошо, — Дяо нервно сжимает ладонь, — но не дружим, так? — Ладно, — кивает Хуан и беспечно переводит тему, — в таком случае отдавать тебе свою порцию в столовой я не буду. — Это серьёзная потеря, — говорит Чимин, — задумайся, что теряешь. — Ничего страшного, мне будет легче знать, что порция рыбы осталась при тебе, — остаётся непреклонен Хэ. — Как знаешь. Но, к слову, ты выглядишь довольно… С ужасом ожидая очередную попытку посвящения в хуановских друзей, с дальнейшей проверкой на верность с помощью травки, Тянь кусает щеку изнутри и репетирует в голове вежливый отказ, но тот даже не требуется: дверь спасительно приоткрывается, а учитель бодрым шагом проникает внутрь. Дежавю. Чимин щурится и распрямляет кудри на висках, Хуан с трепетом принимает тяневскую тетрадь, побывавшую на каждой парте, а Хэ благодарит судьбу за избавление от мучительного разговора. Всё вокруг тут же становится неживым и пластмассовым: дети, стулья, учитель, собственные руки. Театральная постановка урока ощутимо настораживает, но Тянь всё отрицает, думает, так правильно, думает, это ведь интернат, здесь и должна быть другая атмосфера, но она давит, и этим ощущением на плечах калечит спокойствие. Вдох-выдох. Тишина и переругивания соседей слева, темнота помещения и блеск за окнами, мир интерната пугающе огромен, а возможности для его изучения ничтожно малы: пара ног и загадки Чимина, терпкий рисовый чай и слепая неосторожность в словах. Вдох-выдох. Щелчок ручки. Но, в остальном, думает Хэ снова и снова, мыслями о навязчивом оптимизме стремясь всякие вопросы и подозрения вытравить, всё даже хорошо. Преподаватель расслаблен и тих, одноклассники — тоже, но… Тянь понимает, что не так:

"но" здесь никакого нет.

Чимин тоже молчит и копошится в пенале, чиркает на полях блокнота незамысловатые рисунки и снова роется, нервно, потеряно, Хэ списывал это раньше на недостаток дыма в голове, а сейчас чувствует, что положение намного плачевнее, и неизвестная причина вот такого, ранее совершенно незнакомого, молчания остаётся неизвестной. Наверное, надо ждать следующий акт спектакля местного театра, думает Тянь почти иронично. Он выжидает, когда Чимин выкинет очередной фокус, когда с позором сбежит в туалет и откинется прямо на побитом унитазе, но Дяо продолжает сверлить взглядом всё, что криво лежит. Хэ находит это занимательным, но не более того; в итоге, если Чимин действительно обеспокоен лишением в виде травки, то это должно у самого Тяня входить в привычку — такое вот наблюдение, — а не у виновника подобного откровенного равнодушия к математике. По ряду ползёт бурный шёпот и записка, а по лицу Чимина — предательски эмоциональному — все оттенки облегчения. Он, наконец, поднимается с места и мягкой поступью покидает кабинет. Тянь видит среди иероглифов несформированную мысль, видит имя «Чжу Шуи», видит размашистое «Береги себя», но не видит ни капли смысла.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Хвала-кому-угодно, Чимин сдерживает обещание, когда за завтраком под столом толкает Хэ в бедро и виноватым жестом тянет в туалет, извиняясь перед всей компанией скорее формально и вежливо, чем честно. Он хватает за предплечье и, притянув к себе достаточно близко, говорит жарким шёпотом на ухо: — Это и оплата, — он облизывает сухие губы, отстраняясь, — и компенсация за моральный ущерб. Слышится запах влажности и бытовой химии, чувствуется спиной чужая грубая неаккуратность и стена, а перед лицом не видится ничего, но лишь с секунду: потом скрипит старый выключатель и комнату наполняет слепящий, больнично-белый свет лампочки. Тянь глухо усмехается. В раскрытых ладонях перед ним — две упакованные в шуршащую плёнку пачки «Мальборо» красных, на тонких дрожащих пальцах — кольца, отражающие убранство очередной технической подсобки, и царапины. Чимин смотрит нетерпеливо. — Я знаю, что он снова всю ночь бродил без сна, это было ожидаемо, но мне не легче. Прости, повесил на тебя такую ношу, — он медлит сам, — и спасибо. — Если ты всегда будешь носить мне сигареты, то я, пожалуй, согласен впускать твоего друга к себе почаще. — Благодарю за отзывчивость, — сообщает с лёгким поклоном Дяо, — но нам всем будет легче, если Хуан вернётся в родную комнату. Ты не волнуйся, сигаретки можно получить и другими способами. — Мы ещё вернёмся к этому разговору, — соглашается Тянь и распаковывает первую пачку. На резкость в движениях Чимин реагирует пониманием, в примирительном жесте открывает форточку и впускает прохладные свежие запахи в маленькую комнатку. Тянь гипнотизирует сигареты и не может поверить, что нашёл хоть какой-то выход из своего бедственного безникотинового положения, а Дяо в ответ скребёт короткими ногтями кафель на стенах, отдирая по одно налипшие капли белой краски. Он находит этот процесс даже слишком увлекательным, потому как просьба поделиться спичками звучит совсем издалека. — Сколько радости, — шепчет Чимин, — ты, кажется, не сигареты получил, а миллион выиграл. — Это даже лучше, — оправдывается Хэ, — здесь мне миллион потратить не на что, а вот от утренних сигарет я бы не отказался. — Расставляем приоритеты правильно. Дяо звонкий и шумный, особенно едва закуривший, под слабым первичным эффектом, сейчас извлекает из бесконечных карманов новую порцию косяков, светлую, ровную и определённо свежую; Тянь даже не хочет спрашивать, откуда они появились, только чиркает спичкой и заранее испытывает облегчение, удовольствие и любовь. Мир и социум говорят, что любовь рождает жертвы, и Тянь лишний раз убеждается, что столькое положил на её алтарь ради ёбанной пачки «Мальборо». Любовь в прямом и утрированном её понимании явно не про его жизнь, но роман с табачным ларьком звучит заманчивее, скажем, выгодного фиктивного брака, или большой-глубокой-стереотипной-киношной связи. Хэ затягивается, мир пустеет. — Я с тобой тут, — напоминает Чимин, — потравлю лёгкие. Знаешь, чувство общности какое-то появляется. Дружественности. Желание разбираться с чужой философией и мировосприятием тоже меркнет. — В таком случае, — хрипло отзывается Тянь, — Дяо Чимин, станешь моим сигаретным другом? Тот обескураженно поворачивается и роняет пепел на себя. — Ты хочешь дружить, но это звучит слишком мутно и энергозатратно, а вот вместе покурить кажется не таким уж плохим предложением, что скажешь? За пределами подсобок мы — никто, но кто запретит нам толкать пустые речи здесь? С тобой бывает занятно, — звучит почти как признание. — Это выглядит так, будто ты предлагаешь мне дружбу с привилегиями, — резко выдаёт Дяо. — Ты моралист? — Хэ поглубже вдыхает, — прости, забыл о твоей святости. — Мне не нужен друг для плотских утех, спасибо, — игнорируя чужие реплики продолжает Чимин, — да и для сигарет… но косяки — почему бы и нет? — Ты не пожалеешь. — Точно будто на секс без обязательств подписался. Они роняют ленивые смешки, тянутся поближе к свежему воздуху и наслаждаются покоем вне столовских стен, вне классных кабинетов и собственных комнат. Тянь молчит и чувствует слишком много пустоты в голове от одного горького привкуса у корня языка, хотя спросить хотелось нестерпимо много. Одна вещь приходит на ум запоздало: — Я тут выяснил, — издалека начинает он, — что мой сосед дружит с Чжу Шуи, а вы с Хуаном как-то проявили неосторожность, рассказав, что он далеко не беден. Раз уж законы местного порядка запрещают у объекта обсуждения напрямую спрашивать о причинах и следствиях, я хочу спросить у тебя лично. Кто такой Чжу Шуи? — Плод богатства и вседозволенности, — небрежно роняет Чимин. — Это всё? — обижается Хэ, — что-то мне подсказывает, он не настолько прост. — Мы торгуемся? — прерывает Дяо и вздыхает, задумчиво поправляя непослушную чёлку. — Здесь, — Тянь взглядом и свободной ладонью обводит подсобку, — мы дружим. Резкое изменение в обстановке кружит голову — получается не сразу, но понять, какие смешанные необъяснимые чувства между раздражением и беспокойством вызывает в Чимине одно лишь имя юноши. Тянь не давит, но может, и одно лишь знание чужих возможностей влияет на Дяо сильнее комментариев и уточняющих вопросов. Он курит ещё полминуты перед тем, как сойтись с Хэ в синергии безнаказанности и любопытства: — Ничего особенного. Просто смазливый мальчик разбил папину машину. И лицо своей девочки.