Часть 1
22 ноября 2023 г., 23:49
Hey come here, let me look at you Your virgin eyes they are so blue Doesn't anyone take care of you, little boy? Geordie — Little boy
Их история начинается с невзрачного переулка. А может, — с безымянной могилы в глубине Хайгейтского кладбища. Ради этой женщины он выскреб, прорвал себе путь через два метра мерзлой ноябрьской земли, хотя еще понятия не имел, для чего проходит через клаустрофобический ужас и муки разодранных в мясо и кровь рук. Прежде он ни разу даже не разбивал костяшек о лица наглецов, насмехающихся над его поэзией. «Уильям Пратт жил унылой, бутафорской, посредственной жизнью» — это первое, что ясно приходит на ум, когда перед обновленным ярким и четким зрением предстает бескрайность звездного неба, и паника от пробуждения в гробу гаснет свечой на ветру. — С днем рождения, мой драгоценный лепесток зла, — потусторонний птичий голос разрезает сырой кладбищенский воздух, и его обладательница — недавняя незнакомка, испугавшая своими речами в переулке, — торжественно выходит из тени. Магнетические раскосые глаза кажутся по-гротескному большими на белоснежном лице, точно она — коллекционная фарфоровая кукла. Второй его мыслью становится осознание, что Уильям Пратт мог бы посвятить не только каждую свою строку, но и свою жалкую жизнь этой странной неземной красавице. — Вы… — выдыхает он встревоженно и отшатывается назад, вспомнив клыки и желтые глаза, и черную исполинскую фигуру за спиной леди перед тем, как его глаза закрылись, а сознание помутилось, — Но… Кто вы? — Кто я? Глупый, это ведь не мой день рождения! — Отмахивается, будто вопрос — сущий вздор, и, сделав шаг вперед, снимает очки с его носа, — Разве не важнее, кто ты? Она механически, как заводной солдатик, когда-то подаренный ему любимым отцом, склоняет голову набок. Ее смех звонкий и заразительный, пусть и решительно неуместный. Уильям глупо улыбается, мешкая с ответом. Щурится, не замечая, что в увеличительных линзах больше нет нужды. Действительно, кто он теперь? И почему жажда так нестерпимо дерет горло? — Мое имя Уильям, — пока что это все, что он может произнести, победив в схватке с дезориентацией и возобладав над собой. — Уильям! — Дивная леди взволнованно всплескивает руками, едва не подпрыгнув на месте. — «Защитник». Ты будешь моим черным рыцарем, Уильям? — Буду кем угодно, если вы только назовете мне свое имя. — Друзилла. — Она протягивает руку в кружевной черной перчатке и без тени отвращения вкладывает ее в грязную, окровавленную ладонь юноши. Он благоговейно прикладывается губами к изящным пальцам, и с этой самой секунды уже точно знает, что отдаст ей каждый миг своего существования.***
Недели уходят у Уильяма, чтобы понять: он больше не живет жизнью. Он не дышит, не питается хлебом и мясом, не отражается в зеркале, не выходит на солнце и не чувствует, как ускоряется сердцебиение, когда Друзилла дарит ему свое ласковое прикосновение. Он вампир и то, что у него есть, «оригинально» зовут не-жизнью. Он учится обращаться с этой не-жизнью и никогда не оглядываться назад. Это легко, когда они с Дрю кружатся в вальсе под луной, питаются вместе из одного источника, целуются, переплетают руки и делают вещи, которые Уильям Пратт ни за что не стал бы делать до свадьбы (или делать в принципе). Это легко, пока он не остается один, и неясное чувство несоответствия овладевает разумом. Тогда он смотрит на безвкусный бархатный фаэтон Дарлы, будто вынесенный прямиком из борделя (по крайней мере, именно так ему представляется меблировка публичных домов), где раскинулась синей птицей мертвая девушка с обезображенным предсмертными муками лицом, и думает, что она похожа на его кузину Лили, которая любит (ла) приключенческие романы и лазить по деревьям и всегда была мила со своим неловким, застенчивым братцем. Другая его кузина умерла от туберкулеза в шестнадцать. Такие… Наводнения изображений и фактов из прошлой жизни, из жизни, начинаются и заканчиваются без точки, потому что Уильям не может вспомнить, что должен почувствовать дальше. Он разгоняет тоску крепким алкоголем и снова ищет свою принцессу в запутанной планировке поместья, неоправданно большого для них четверых и дюжины миньонов, толпящихся обычно в комнатах, отведенных для прислуги. Переходит из южного крыла в западное с нарастающей и скручивающейся спазмом в животе тревогой. Не может дозваться Дрю, не может расслышать шорох ее одежд, не может уловить запах среди сотен сложносочиненных ароматов, которые пока не научился успешно разделять. Из-за своей неопытности, на которую все без перестану указывают, он чувствует себя бессильным. Бессильным, глупым и злым. Придется спуститься к другим вампирам, чтобы узнать, куда все запропастились. Миньоны относятся к нему с вынужденной почтительностью, хотя их неприязнь и враждебность в желтых глазенках очевидны. Им невдомек, почему предпочтение хозяев отдано неоперившемуся двухнедельному птенцу, который все препирается и докучает, доставляя в два раза больше неприятностей, чем безумная молодая госпожа водиночку. Уильяму Пратту сложно понять, что их не устраивает. Пускай весь его мир перевернулся с появлением в нем Друзиллы и Ангелуса, ее Сира — той самой тени, что он видел перед своей смертью, — место молодого господина в доме выглядит понятным и удобным отголоском человеческой жизни. Как единственный сын и наследник безвременно почившего отца, он мог распоряжаться по собственному усмотрению всем имуществом и прислугой, если это не противоречило прямой воле горячо любимой матушки, конечно же (он вздрагивает, улавливая ядовитый цинизм в мыслях о маме). Что-то подобное должно быть и здесь, раз он делит с ними общую кровь и принят как член семьи. Кажется, принят… И, кажется, его все устраивает. Единственный раз, когда один несчастный заикается о том, что любой из верных миньонов достойнее полноценного места в семье, чем «это недоразумение», Ангелус обращает его в пыль точным ударом в сердце под радостное улюлюканье Дрю и сдержанную улыбку Дарлы. Этот поступок трогает Уильяма, хотя забывается, как только стальной кулак врезается под ребра. «Знаешь, почему всякий мусор смеет открывать рот против тебя? Они не уважают тебя. Ты должен заставить бояться тебя больше, чем солнца, чтобы с тобой считались! Клянусь, Уилли, ни у кого еще поджилки не тряслись от пуританской чопорности…» И в этом, на самом деле, кроется главная проблема, отравляющая прелесть нового существования. Свобода, вседозволенность, бескрайние возможности и просторы, обещанные бессмертием, каждый раз упираются в Ангелуса, его насмешки, тычки, нравоучения и дурацкие своды дурацких правил. Поначалу жажда понравиться Сиру любимой затмила Уильяму весь свет. Мистическая аура и пугающая кровожадность вампира интриговали, а изобретательность, искусность и собранность в охоте восхищали. Как только Ангелус входил в комнату, все взгляды устремлялись на него. Он был Королем, а Уильям хотел быть, как он. Даже не протестовал против наставлений, понимая, что должен многому научиться. Но затем уроки переместились под юбку Друзиллы, и магия пошатнулась. Он уже не был уверен в том, какие цели преследует этот странный тип. До обостренного слуха долетает смесь голосов и смеха снизу. Не удержавшись, Уилл отнюдь неизящно мчится к лестнице и в мгновение ока оказывается в холле, где, напустив морозного декабрьского воздуха из парадных двустворчатых дверей, скидывает верхние одежды в руки услужливых приспешников вся его новоиспеченная родня. — Где вы были? — Требовательно вопрошает он, чувствуя себя обманутым. Они не только не разбудили его после захода солнца, но и вовсе отправились на охоту одни. Три пары глаз одновременно устремляются на него: колючий взгляд Ангелуса сверкает неодобрением, Дарла, холодно хмыкнув, обжигает презрением, Дрю глядит с умилением, как всегда, когда они долго (в их случае часы) не виделись. — Манеры, юноша, — сердито бросает Ангелус. Уильям фыркает, замявшись в раздумьях, что ответить на замечание. Пусть эта семья едва ли придерживается правил хорошего тона, сам он по-прежнему испытывает иррациональный стыд, препираясь со старшими и нарушая протоколы. — Мы охотились! Принесли моему принцу кусочек сладкого тыквенного пирога! — Все-таки сформулированная Уиллом острая реплика срывается с крючка — Дрю шелковой нитью проскальзывает между ним и тем, кого она упорно зовет «папочкой». Безупречные пальчики по-паучьи взбираются вверх по груди, сгребают ворот на скорую руку накинутой после сна рубашки и дергают вперед с такой резкостью и нежданной силой, что Уильям неловко спотыкается, падая в ее объятия. Подобно дикарке, она утыкается носом ему в шею, жадно втягивая аромат. Он распадается на части от страстности и внезапной близости, но даже спустя три недели познания мира за пределами морали, сковывает неуверенность перед публичными проявлениями чувств. — Под пирогом она подразумевает беднягу пекаря, должно быть… — равнодушно и, пожалуй, несколько устало разъясняет Дарла по пути на второй этаж, — Найдешь его в кладовой, пообедаешь. — Ага, спасибо… Мэм. — Уильям задумчиво смотрит вслед удаляющейся даме, от одного лишь тонкого стана которой у него мурашки. Дарла. Воистину поразительная особа, загадка. Единственное, что представляется достаточно ясным: выше правил Ангелуса в этом доме стоят только правила, или чаще прихоти, скрытой в тени Королевы. Дарле подчиняется практически беспрекословно даже сам Великий и Ужасный, поэтому пререкаться в чем-либо с ней напрямую кажется немыслимым. Как только женщина скрывается за поворотом, Уильям возвращает фокус на Ангелуса, разглаживающего несуществующие складки на жилете. Не идет за ней. Похоже, они в ссоре. Или что-то вроде того. — Ангелус, почему вы ушли без меня? — Тон выходит более обиженным, чем он планировал. Из-за Друзиллы, трущейся о бок плоским животом, становится крайне сложно контролировать одновременно свою речь и свою плоть. — После убийства какой-то парламентской шишки Лондон кишит полицейскими. Пока опасно выводить тебя на прогулки, Уилли, — мужчина говорит серьезно, но имя выделяет усмешкой. Юноша сжимает челюсти и плотный атлас платья возлюбленной. — Мое имя Уильям. И я не собака, чтобы меня выгуливать, — сквозь зубы чеканит он, чтобы как можно четче обозначить свое отношение к несправедливому и откровенно оскорбительному обращению. Мрачное настроение Ангелуса от этого, судя по всему, совершенно не улучшается. Острые коготки Друзиллы без предупреждения впиваются в выемку над ключицей, — Уилл шипит — пальцы любовно заглаживают покраснения и скользят вниз по его груди, торсу… — Ах, нет, не собака. Птенец, неспособный поесть без шоу-программы с фейерверками, безнадежно испорченной одежды и риска привести к нам толпу разъяренных смертных на хвосте. За то, как ты пренебрег безопасностью в прошлой раз, стоило оставить тебя голодать, но милая Дрю убедила нас сделать скидку на неопытность. Можешь не благодарить. — Снисходительность в размеренном тоне и это отеческое покровительство вызывают у молодого вампира уже привычные волны негодования. Каждый мускул в теле натягивается и подталкивает к смертельному прыжку. Друзилла стискивает его талию до удушья. — Чего дурного в небольшой разминке перед едой? Будто твоя хваленая «резня невинных» не привлекает внимания! — Вопреки здравому смыслу, Уильям неумело возражает, рискуя начать драку, в которой ожидаемо останется в дураках. И черт с этим. Ангелус в действительности тот, кому стоило бы чаще вспоминать о манерах. Старик раздраженно отмахивается, показывая, что беседа его утомила, и лениво направляется к лестнице. Не забыв извиниться перед леди, Уильям выворачивается из цепких объятий и перепрыгивает пару ступеней, преграждая путь этому… самодовольному ирландскому индюку! — Мы не закончили. С меня достаточно подобного отношения. Я не ребенок и сам решаю, когда, как и кого мне есть. Не в твоем праве мне указывать… — Уильям запинается, встретившись с недобрыми почерневшими глазами; решительность расплескивается, когда Ангелус медленно подается вперед, начав говорить с ним в самые губы. — О, но я буду тебе указывать, дитя, ты в моем доме, вампир моей линии, к тому же, сопливый новичок. Ты научишься слушать и делать то, что тебе говорят… — Их носы неловко касаются друг друга; Уилл упрямо не отклоняется и не отводит взгляд. — Если, конечно, хочешь дожить до конца года. Дрю, ты собираешься, наконец, научить мальчишку вести себя, или я должен и дальше разбираться с его вздорными капризами?! — От мощного толчка в грудь он отлетает назад, пересчитывая ступени затылком и позвоночником. Ангелус, явно не настроенный на эскалацию, исчезает вслед за Дарлой. Со стороны слышится шумный резкий выдох. Уильям переводит взгляд на Друзиллу, так и замершую посреди опустевшего холла, и забывает обо всем на свете. Она дрожит. Глаза стеклянные и будто даже больше обычного. Выглядит напуганной, но через секунду начинает дико хохотать. Уильям отрывает ушибленный зад от пола и подскакивает к своей богине, обеспокоенно протягивает руки — неожиданно получает веером по костяшкам пальцев. Дрю смиряет его строгим взглядом, губы сжимаются в суровую полоску, как у старой злобной экономки. — Тш-ш… Непослушный! — Небьющееся сердце Уильяма бухает на дно живота от оскорбленного вида возлюбленной. Она гордо отворачивается и уходит, воспользовавшись его замешательством, по пути невесть откуда доставая затасканную куклу в белом платьице. — Мисс Эдит сегодня была плохой, мясник сказал мне, она не должна смотреть на цветы, цветы не для плохих мальчиков и девочек… Уильям остается один в пустынном коридоре, без понятия, куда себя деть и что с ними всеми не так. Он путается в семейных отношениях и все еще ищет свое место в них. Порой, как сейчас, задается вопросом, почему вообще должен подстраиваться под этих странных нелюдей и их представления о совместном быте… «Так ты никогда не станешь одним из нас, малыш…»***
Близится Рождество. Интересно, вампиры празднуют? Будет забавно узнать, как. По Лондону внезапно ударили несвойственные ему морозы, предрассветный город, погасивший к этому времени праздничные огни, заволокло густым голубоватым туманом. «Изо рта должны бы вырываться клубы пара», — рассеянно думает Уильям, свесив ногу с подоконника. О, а еще он должен окоченеть, пока сидит на окне, голый по пояс, и слечь с горячкой. Но и этого не происходит. Снаружи ему так же (не)комфортно, как и внутри. Через две стенки Дарла и Ангелус ругаются. Отсюда юный вампир, значительно улучшивший свои навыки, может уловить, что причиной тому утомленность последнего от затянувшегося пребывания в Англии; он жаждет сменить обстановку, в то время как Дарла пытается удержать их положение среди каких-то других вампиров или семей… Проклятье! Тоскливые политические разборки, в которые за каким-то чертом вечно впутываются эти двое, Уильям мало празднует. Он провел в этом городе большую часть своей жизни. Для не-жизни Лондон становится до ужаса тесным. Вероятно, устрой он масштабное представление с убийством какого-нибудь важного чинуши или — почему бы и нет? — члена королевской семьи, это вынудило бы занудных «старичков» поднять свои жирные задницы из кресел… Раньше ему претила мысль о том, чтобы громко заявлять о себе, ввязываться в авантюры, да и, в принципе, — рисковать, теперь же тяга сделать что-нибудь великое — нет, невообразимое! — расцветает с каждым днем и скручивается жгутом в низу живота, отдавая вибрацией в беспокойные ноги. Спустя полтора месяца вампиризма Уильям начинает сомневаться, что знает человека, которым становится. И что этот человек готов и дальше зависеть от решений других, не вполне здравых людей. — Что случилось с моим дорогим мальчиком, злые феи покусали твою собаку? — Выплывшая из глубины покоев Дрю разворачивает голову Уилла от спящего города и, приподняв за подбородок, внимательно заглядывает в глаза. Парень беззаботно улыбается, не переставая умиляться несуразностям, выходящим из ее прекрасного ротика. Он надеется скрыть переживания, но совсем не умеет врать ей. — Мне скучно, любовь, скучно и душно в этом… доме… — Раздосадовано ударяет пяткой по внешней стене, как бы подчеркивая неприязнь к поместью. Не стоит поднимать тему обретения независимости от Ангелуса и Дарлы. Смысл его существования в том, чтобы делать Друзиллу счастливой, а подобные разговоры ее только расстраивают… И все же она надувает губки и отступает на шаг. — Ты скучаешь со мной, мой принц? — Похоже, он все-таки умудрился задеть ее. Кретин. Идиот! — Ты больше не любишь наши маленькие игры? — Боже, Дрю, конечно, я обожаю наши игры! Но не так… — Он соскакивает с подоконника, лукаво улыбаясь, — Как я обожаю тебя, мой черный бриллиант… Друзилла прячет улыбку в плечо, смущенно сцепляет руки в замок за спиной. Порой она бывает очаровательно застенчива и скромна, как и подобает благородной леди. Уильяму нравится эта ее сторона, потому что существует только для него. Все остальное, распутное и коварное, на самом деле, он уверен, вложено в ее слабый разум парочкой вульгарных монстров, перешедших тем временем от слов к действию и начавших драку. Или прелюдию. Уилл не спеша, осторожно подкрадывается к Дрю. Она, подобно проказливому ребенку, отскакивает в сторону, манит за собой пальчиком. О, эта игра — его любимая. Начав с деликатных поддразнивай, через пару минут они уже носятся по просторной комнате, визжа и хохоча, и пиная ни в чем неповинную мебель. Становится сложно отличить, кто за кем охотится; они замирают с двух сторон геридона на фигурной ножке, разгоряченные более не весельем, но яростным желанием друг друга, и откидывают чертов столик в сторону, сцепляясь сразу ртами, руками и ногами, как обезумевшие большие кошки. Их движения не бессмысленны, не хаотичны, как может показаться со стороны, — они действуют слаженно, в единстве, предвосхищая побуждения друг друга. Ладони Уильяма устремляются вниз по шелку ночной сорочки, задирая подол, когда Друзилла подпрыгивает, обвивая его торс ногами. Она отрывается от его губ, запустив пальцы в золотистые кудри, за мгновение до того, как он начнет задыхаться, не привыкший еще к отсутствию реальной потребности в кислороде. Желание замедлиться, запечатлеть момент едва успевает вспыхнуть в разуме юноши, и вампирша уже не несется быстрее ветра навстречу его разгоряченному от чужой крови телу, а практически замирает, плавно очерчивая большими пальцами линии нижних век. Ее глаза сияют; в чистом, осознанном взгляде так много понимания, детской радости и любви, что Уильяму становится страшно… Страшно представить, как бы он жил, если бы не встретил ее, если бы она не выбрала, не разглядела его за фасадом бездарной посредственности. Целуя свою спасительницу снова, глубоко и нежно, он стремится вложить в ее уста всю безграничность своей благодарности и любви. Ее ответ — блаженное, низкое мурлыканье. Толкнув Уильяма на простыни, Дрю прогибается в спине, попадая под тусклый свет из незакрытого окна: белоснежная кожа светится, как свежевыпавший снег. Юноша выдыхает чистый восторг. — Я люблю тебя, люблю тебя, лю… — Друзилла прерывает самозабвенные признания Уилла, приложив палец к его губам. Он невесомо целует палец и, воспользовавшись беспечностью своей принцессы, удерживает ее за запястье, покрывая поцелуями подушечку каждого пальца. Дрю звонко смеется. — И я люб… — Ее слова тонут в грохоте, из-за внезапности которого Уильям прокусывает кожу на бесценном пальчике — рот наполняет привкус меди, но девушка даже не дергается. Все внимание обращено к источнику шума — неожиданно распахнувшимся дверям, в которых вначале мелькают робкие огоньки, а следом вырисовывается взлохмаченная темная фигура. Ангелус с канделябром наперевес без церемоний вламывается в их покои. Несмотря на резкость и агрессивность движений, умело маневрирует в устроенном ими беспорядке: поднимает поваленный столик, подвигает кресло. Уловив в желто-оранжевом свете мрачное выражение его лица, влюбленные молча наблюдают за тем, как он хозяйничает, наливая и разбрызгивая вино из графина. — Эм-м, Ангелус? Мы тут немного заняты… — Подает голос юный вампир, приподнявшись на локтях и многозначительно кивнув на леди у себя на коленях. Еще пару недель назад все подивились бы такой спокойной реакции. Но Уильям привыкает. К грубости, к отсутствию границ, презрению к ценностям, в которых сам был воспитан, и к тому, как это невообразимым образом сочеталось у Ангелуса и, особенно, Дарлы с тягой к образу жизни высшего общества. — Продолжайте, я просто собираюсь выпить, — равнодушно отзывается старший вампир, развалившись в кресле. Откидывается на спинку, взбалтывает бордо в бокале и тупо наблюдает за образовавшимся водоворотом. Уильям и Дрю переглядываются в одинаковом замешательстве; юноша нехотя отстраняется с четким намерением подняться. — Я сказал продолжать. Жесткий взгляд исподлобья и тон, не терпящий возражений, обещают страшные мучения, ежели они посмеют ослушаться. Уилл скованно возвращает руки на талию Друзиллы, сверяясь с ее реакцией, и одергивает себя, ужасно смутившись тому, как послушно исполнил непристойное указание Грандсира, что с первого дня делает все, лишь бы осквернить их чувства и напомнить, что именно он — создатель Друзиллы, ее личный бог. Черт возьми, их никогда не бывает двое в собственных отношениях. Это всегда трое. Иногда даже четверо. Ангелус незримо присутствует между ними каждый раз, когда они охотятся, гуляют по улицам вечернего Лондона, ложатся вместе в постель. И теперь он снова пытается влезть в эту самую постель не только фигурально, но и буквально. Праведный гнев распирает Уильяма изнутри, заполняет собой все его существо, не оставляя и шанса разуму. Он подбирается, открывает рот, чтобы сказать нахальному извращенцу все, что думает о нем и размерах его эго — только не успевает, потому что язык Дрю и ладошки, сжавшие щеки, перекрывают возможность издавать внятные звуки. Магия совершенного взаимопонимания и единства рушится — они принимают несогласованные решения. Уильям протестующе мычит под внезапным натиском. — Тш-ш, папе нужен мед, сладкий, сладкий мед, как мы с тобой, мой Уильям… — Она настойчиво возвращает его на спину, и метаморфозы, произошедшие с ней всего за каких-то пару секунд, поражают воображение. Поцелуи превращаются в агрессивное вылизывание, пластика тела становится развязной, действия — отточенными и резкими. Эта женщина, уверенно пробирающаяся к нему в штаны, совсем не похожа на хрупкую девушку, которую он держал в своих объятиях несколько минут назад. Поначалу он растерянно мечется, но затем, поймав затуманенный похотью далекий взгляд Дрю, вспоминает ту треклятую ночь, когда обнаружил ее под Ангелусом. Та же болезненная страсть и та же пустота в глазах. Ее Сир просто дурно на нее влияет. Уильям сцепляет зубы. Друзилла оказала ему честь, подарив вечность рядом с собой. Разве смеет он отвергнуть то, что является частью нее, разве может не любить что-то в ней? Считать несовершенной? Набравшись решимости, он обхватывает любимую за талию и рывком переворачивает их, нависнув сверху. Плевать, чего добивается Ангелус. Пока она хочет его, пока изнывает от потребности почувствовать его внутри, — неважно, кто будет смотреть. Словно прочитав его мысли, Дрю приходит в себя и трепетно, как это видится Уиллу, с признательностью касается его щеки. Он, как щенок, тычется носом в мягкую ладонь, лижет молочную на вкус кожу. Девушка расплывается в улыбке и больно оттягивает его за волосы, чтобы приникнуть устами, или больше зубами, к шее. Они покрывают тела друг друга поцелуями-укусами, ставят красные метки пальцами и ногтями всюду, куда могут добраться, трутся, льнут, царапаются, шипят от удовольствия и легкой боли. Борются за право доминировать. Используют силу и уловки, чтобы одержать верх. Уильям начинает втягиваться в новую игру. Раньше он побаивался ненароком оскорбить свою возлюбленную или причинить нечаянную боль, чтобы не стать похожим на Ангелуса. Сейчас же он физически ощущает, как границы расширяются, как они становятся ближе, как это прекрасно быть настолько увлеченными друг другом, что не замечать ничего и никого вокруг. Оказавшись в очередной раз сверху, Друзилла без предупреждения чуть ли не прыгает на него, насаживается на жесткую плоть и начинает ритмичные, хлесткие движения. Уильям, едва не лишившийся рассудка от интенсивности ощущений, все-таки получает право на реванш, сильно скрутив ее призывно торчащие соски. Она кричит. Вампир рывком садится, глубоко пронзая ее, сминает нежные ягодицы одной рукой, больше не заботясь о контроле применяемой силы, а другую просовывает между их животов и прикасается к скользкому, набухшему бугорку Дрю — так, как она его учила. Девушка мелодично скулит. Они извиваются навстречу друг другу, не слыша ни собственных стонов, ни вздохов, ни липких хлопков или трения кожи, поглощенные острым плотским удовольствием и эйфорией полного единения. Близкие к кульминации, инстинктивно призывают своих демонов. Друзилла направляет затылок Уильяма к своим грудям, он припадает к одному идеально очерченному полушарию, как к святому источнику, позволяя клыкам опуститься вокруг соска, а великолепной, будоражащей крови политься прямо в рот. Пока он пьет, она достигает пика, сильно запрокинув голову. Сжатие мощных мышц вокруг его члена провоцируют самый потрясающий оргазм в его не-жизни (не то чтобы при жизни у него бывал хоть какой-то оргазм). Тяжелое, сбитое и абсолютно бесполезное дыхание наполняет комнату. Дрю стискивает шею Уильяма, удерживая себя от падения, острый подбородок упирается ему в макушку; он прижимается лбом к ложбинке между ее грудей, дрожащими руками сжимая хрупкие ребра. Кажется, они могли бы провести так вечность. Но это не длится и нескольких минут. Словно судейский молот, сдержанные аплодисменты разрезают установившуюся тишину. Любовники одновременно оборачиваются в сторону забытого в тени, но никуда не исчезнувшего наблюдателя. В подрагивающем оранжевом свете он выглядит особенно зловеще. И особенно красиво. Уильям не хочет, но вздрагивает, когда Ангелус наклоняется вперед, упершись локтями в колени. — Бра-аво, — с издевательской улыбкой протягивает он, снова театрально откидываясь на спинку кресла, — Дрю, котенок, я начинаю понимать, из-за чего ты так настаивала на том, чтобы оставить мальчишку… Чистый грех, он был создан для хорошего траха. Уильям теряет способность дышать, складывать буквы в слова и, в целом, думать. На этот раз волна негодования сбивает его с ног и топит в песке, а сам он сбивает Ангелуса на пол вместе с треклятым креслом, с воем осыпая самодовольную рожу хаотичными, бессистемными ударами до тех пор, пока старику это не надоедает, и он вскакивает, меняя их местами. В это утро Уилла избивают с невиданными ранее упоением и яростью. Когда Ангелус заносит над ним деревянную ножку уничтоженного стула, юноша убежден, что сегодня его прах развеют над туманным Лондоном. Но изящные, мертвенно бледные пальцы перехватывают широкое запястье в сантиметре от груди. Друзилла, не проронив ни слова, целует Ангелуса в губы, сплетается с ним языками по-змеиному, обнимает за шею. Мужчина отбрасывает импровизированный кол в сторону, чтобы положить свои крестьянского вида ручищи на талию девушки. Она ловко проскальзывает между ними и перекидывает ногу через растянувшегося на персидском ковре Уильяма, отрезая его от своего треклятого Сира. Юноша наблюдает напряженную спину с россыпью великолепных волос цвета самой темной ночи, безуспешно стараясь не замечать, как возлюбленная трахается с кем-то другим на его коленях, и ни в коем случае не признавать, что снова становится твердым от трения их тел о живот и бедра. Он лежит там и единственное, что может сделать — это схлестнуться с Ангелусом взглядами. Немая схватка — злоба и огонь в кристальных голубых глазах против ледяной насмешки в медово-карих — продолжается бесконечно долго. Дрю восторженно кричит в своем втором оргазме, ее ублюдок Сир по-хозяйски собирает тяжелые локоны, разметавшиеся по плечам, и перекидывает на одну сторону, торжественно впиваясь клыками в белеющую плоть над ключицей. Но вместо осознания проигрыша Уильяма пронзает совершенно иным пониманием. Ангелус просто завидует. У Друзиллы и Уильяма, должно быть, есть что-то, чего нет у них с Дарлой. Настоящая любовь.
