Часть 2
13 декабря 2023 г., 17:34
Вш-шх. Лезвия скользят с ровным шипением, обращая некогда безупречно гладкое белое в испещренное уродливыми бесчетными шрамами. Они расползаются, распространяются неумолимо повсюду. Оглушительный визг отдается звоном в ушах.
«О, кровавый ад, какой смысл заставлять их кричать, если твой сверхъестественный слух этого не вынесет?!» — Уильям гневно разворачивается на сто восемьдесят градусов, вылавливая в радостной толпе бестактную девчонку, из-за которой он едва не навернулся.
— Клянусь, если эта девка еще раз завопит, я убью ее прямо здесь! — ворчит он на ухо Дрю, подхватившей его под локоть и ловко закружившей к центру катка. Снежинки сахарной пудрой оседают на ее шляпке, в скоплении кучерявых прядей на плечах и на завитках ресниц; глаза, будто глазурованные пуговки, сверкают от восторга. Он любуется ребяческим видом возлюбленной и причмокивает, смакуя послевкусие грубых, уже почти привычно резких слов на своем языке.
— Багровое озеро на белоснежном льду! О, это будет потрясающим зрелищем, мой Уильям! — Ладони Друзиллы в его ладонях, они кружатся-кружатся-кружатся, поражая невольных зрителей выносливостью. — Но папе и бабушке не понравится.
Юноша демонстративно осматривается, прекрасно зная, что Ангелус и Дарла направились вглубь ярмарки, оставив «детские забавы детям». Без их надзора дышится легко и спокойно.
— Их здесь нет, дорогая… — Заговорщицкий шепот Уилла вызывает у Дрю фальшивое неодобрительное цоканье.
— Плохой мальчик! — Она легонько толкает его в грудь кулачком и отъезжает на добрые два ярда спиной назад. Уильям не может оторвать взгляд от этого волшебного зрелища. Синяя юбка бархатного зимнего платья переливается, будто соткана из самих сапфиров, расшитое шелковыми шнурками короткое пальто в темно-лиловых тонах оттеняет изысканную красоту, но ни в коем разе не превосходит ее. Она такая причудливая и сказочная, — совсем не как эти серые, безликие людишки вокруг! — и, к тому же, смотрит только на него.
Уилл завороженно отталкивается, стремительно набирает скорость, в сознании остается место лишь для нее, для его блистательной богини, умело управляющейся с ездой назад, словно всю жизнь только этим и занималась. Она распростирает объятия, заливисто хохочет — он мчит навстречу, раскрывая руки в ответ… Наперерез ему вылетают две разноцветные тени, вместо Друзиллы двое незнакомцев оказываются пойманы в сети его рук, и они с визгом валятся прямиком на него, отправив «отдыхать» на заднице.
Завязывается суматоха, коньки цепляются друг за друга и за одежду, лед внезапно оказывается невероятно скользким, и тяжелые тела придавливают юного вампира к земле еще пару раз, прежде чем, слава богам, распутываются и помогают друг другу подняться. Если бы недотепы копошились еще немного, он бы не выдержал и швырнул их через каток, использовав всю недавно обретенную мощь. Оба — крепкий молодой человек в форме констебля и тонко сложенная леди, в которой Уильям моментально узнает непристойную крикунью, — подают ему руки, суетливо извиняются, в действительности же мешая спокойно встать. Раздраженно отвергнув помощь, он вскакивает на ноги и отряхивается от влажного снега; констебль что-то говорит, но он не слушает, сердито выискивая любимую во всеобщем водовороте. Не находит.
— В следующий раз будьте внимательнее, сэр, — напоследок весело бросает паренек и снисходительно лыбится, — Счастливых праздников!
Уилл изумленно поднимает брови: «Это кто в кого врезался, приятель?» — но пара, взявшись за руки, уже уехала.
Рядом с ним возникает Дрю. В надутых губках и нахмуренных бровях легко угадывается недовольство тем, как грубо был прерван, разрушен их момент вместе. Они провожают удаляющихся влюбленных, чья идиллия из-за нелепого инцидента не пострадала, мрачными стылыми взглядами.
— Дрю, любовь моя… — Уильям задумчиво тянет слова, — Не стоит ли нам исправить это досадное недоразумение?
— О-о-о, папа и бабушка будут в ярости.
Они обмениваются зловещими улыбками и выдвигаются следом за констеблем и его спутницей.
***
С будоражащим кровь треском голова Уильяма врезается в стену. Он в беде и гадает, принадлежал ли этот звук кирпичам или черепу. Услышь Ангелус сейчас эти мысли, однозначно съязвил бы, что не видит разницы. Самовлюбленный козел. — Успокойся, мужик, вокруг никого не было! Грандсир набрасывается на него, встряхивая за отворот расстегнутого пальто. К глотке подступает тошнота от искусственного землетрясения. Черт, откуда столько силы? Они бежали и прыгали по крышам без передышки последний час. Уильям тоже станет таким выносливым когда-нибудь? — В центре Трафальгарской площади? Никого не было?! — Возмущение шипит и стреляет на языке Ангелуса, как масло на перегретой сковороде. Хватка перемещается на горло Уилла. Он тоже шипит — от боли, — но не может сдержать ухмылки. Будет ли инцидента с двойным убийством в самом сердце Лондона достаточно, чтобы им пришлось покинуть город? Ему была обещана возможность увидеть мир, а не переехать из одной золотой клетки в другую! — Тогда преследовавшие нас полицаи, должно быть, мираж! — язвительно подмечает Дарла, втаскивая в дом растрепанную и заплаканную Дрю. Они оба в беде. Но затянуть невоспитанную парочку за лавку сладостей и утонуть клыками в пульсирующих артериях, похоронить себя в их глазах, в ужасе и отчаянии наблюдающих гибель друг друга… Стоило того. Это было искусство, о котором без перестану талдычит Ангелус. Так почему он снова недоволен? Вполне естественно, что они не успели спрятать трупы. В возобновленной романтике и кураже от свежей крови важнее показалось отыскать старших, цедящих пунш в компании каких-то высокородных остолопов, и поделиться истинной красотой смерти. Едва Уильям завершил свой рассказ, тела уже были обнаружены, а городская полиция, традиционно блюдущая порядок во время праздников, стекалась со всех сторон прямиком к ним… — Понятия не имею, с чего они погнались за нами! И вообще, почему тебе можно убивать на публике, а нам — нет? — Юноша уже традиционно переводит стрелки. Все равно тут никакие оправдания не помогут, да он и впрямь не знает, что бросило тень подозрения именно на них, исключительно приличных джентльменов и дам. — Возможно, это как-то связано с тем, что я не устраиваю беспорядка? — Ангелус вжимает пальцы в челюсть Уильяма, свободной рукой выуживая носовой платок, — Взгляни, на кого ты похож. Он неделикатно трет ему губы и подбородок, игнорируя протестное мычание. Уилл вертит головой в разные стороны, царапает ногтями рукав пальто Грандсира, но избавиться от захвата не удается. Черт, это уже вне всяких рамок! По белоснежному батисту скоро расползаются безобразные бордовые мазки. — О. Это кое-что объясняет… — Уильям невинно хлопает ресницами. В следующую секунду удар наотмашь прилетает по уху. — Что я говорил об убийствах на людях? — излюбленным нравоучительным тоном спрашивает старший вампир. — Отвали! — Юноша скалится, предполагая, что вопрос риторический. Ангелус поочередно врезается стальным кулаком ему под ребра, по почкам и в печень. — Ты уже достаточно испытывал мое терпение, мальчик! — Он разгибается с большим усилием, отхаркивает недавно высосанную из хорошенькой, но неприятно крикливой девчушки кровь. Значит, не риторический. — «Убивай, только если уверен, что сможешь избавиться ото всех свидетелей…» — сдавленно повторяет он, держась за живот. — Верно. Значит, мои наставления все-таки задерживаются в этой пустозвонной башке? — Указательный палец Ангелуса снова и снова толкает Уилла в висок, усиливая ощущение, будто он — провинившийся школьник. — Тогда в чем твоя чертова проблема?! — Ты мне не нужен! — яростно выплевывает парень, забрызгивая великолепное в гневе лицо Ангелуса красным. — Не нужны больше твои уроки! Узнал достаточно! — Неужели? — Старший вампир забавляется рядом с ним, держа у стены за кудри. — У меня есть Дрю, она для меня все: моя возлюбленная, мое солнце, мой друг, сестра, мои мать и отец! Те невежды испортили нам вечер — и поплатились! — Ах, молодость! Эти наивные серенады о любви… — Казаться умиленной и циничной одновременно из всех, кого знает Уилл, столь искусно умеет одна Дарла. — Вспомни, мой мальчик, ты и сам был таким. — Твоя правда, дорогая! В те времена я бы пошел ради тебя абсолютно на все, но ты не ответила мне тем же, — сощурившись, он ехидно улыбается своему Сиру — она хихикает, источая яд и нежность к нему одновременно. — Думаешь, в твоем случае все иначе, Уилли? — На самое ухо, щекоча холодным дыханием, шепчет Ангелус. Юноша только усмехается через нос. Он не думает, он уверен, что иначе. — Мы — не вы, старик, у нас все чертовски иначе! — Разумеется, он закапывает себя все глубже, продолжая пререкания. Тем не менее, есть вещи, которые должны быть сказаны. — Я и Друзилла — это навсегда. Вечная сделка. Что бы ты не делал, ты не сможешь отобрать ее у меня! Ангелус не парирует реплику немедленно и не отвешивает нового карательного удара, лишь замирает нос к носу с зажатым между ним и стеной напряженным до судорог Уиллом. Недобрый блеск проскакивает в черных глазах — он резко отступает и уходит вглубь поместья, попутно призывая миньона, что у них за дворецкого. Уильям недоверчиво косится на белокурую дьяволицу, которая сбрасывает шляпку, муфту и перчатки в руки подоспевшей горничной. Пока она мешкает с расстегиванием пуговиц на своем меховом пальто по последней моде, он вопросительно поворачивается к Друзилле. Та отрицательно кивает в ответ, и от идеи совершить какую-нибудь безрассудную глупость — например, вытащить их обоих отсюда, протаранив дверь Дарлой, — приходится отказаться. — Так и будете бестолково стоять? — Женщина смеряет их строгим взглядом. Дрю спешно стягивает полу-пальто и перчатки; жаль, симпатичная шляпка с сине-фиолетовыми перьями была утеряна в пути. Уильям, без того утративший всякие нормы приличия, сконфуженно следует примеру подруги. — Идем, — скучающим тоном приказывает вампирша, направляясь в сторону большой гостиной. Она ни разу не оглядывается, чтобы проверить, действительно ли за ней следуют, и Уильям снова подает бровями знаки, призывая к побегу. Друзилла молча находит его ладонь и легонько стискивает. Он успокаивается. Ангелус разделся до кроваво-красного жилета поверх черной рубашки, что сделало его похожим на истинно гротескного готического персонажа, и теперь ожидает посреди комнаты. Вокруг суетятся миньоны. Уильям сосредоточенно оценивает обстановку, так сосредоточенно, что спотыкается через индийский ковер, едва не рухнув между Дарлой и Друзиллой, незаметно подхватившей его под локоть. Черт. Черт. Черт! — Дрю, милая, судя по всему, тебе удалось притащить домой самого преданного, самого упрямого и самого беспросветно тупого щенка во всем Лондоне! — Дешевая театральщина, к какой прибегает старик, делает его более зловещим, хотя должна бы сделать похожим на пьяного распорядителя бродячего театра. — Если не во всем Королевстве… — тоскливо добавляет Дарла, закатив глаза и скрестив руки на груди. Уильям снова теряется в окружающем его абсурде и по привычке поворачивается, чтобы свериться с реакцией Друзиллы: плечи расправлены, руки скромно сложены на животе, немигающий взгляд влажных после слез лазурных глаз никак не прочесть. Хорошо, теперь в нем одинаково сильны интерес к тому, что же задумал изощренный мозг Ангелуса, и сожаление, что не воспользовался последней возможностью сбежать. — Он не желает слушать, тем более, проявлять хотя бы минимальное уважение к нашей семье, а ты вместо того, чтобы направлять и обучать, только потакаешь ему, — Ангелус обхватывает пальцами спинку стула в резных узорах перед собой, и Уилл замечает, что идиот забыл снять перчатки. — Мне это, признаться честно, изрядно надоело. Юноша неохотно возвращается к реальности с хмурым выражением лица, когда один из приспешников осторожно, на вытянутых руках, будто там какое взрывчатое вещество, вносит в гостиную старый чугунный казан, должно быть, из недр кладовой. До слуха доносится плеск жидкости, бьющейся о стенки. А еще миньон тоже одет в высокие перчатки: он натягивает правую до скрипа и, дрожа, лезет в емкость с неизвестным содержимым. Уильям проглатывает образовавшийся в горле ком и дергает плечом, словно пытаясь стряхнуть незваную тревогу. Не помогает, и она, гудя, расползается по всему телу. — Прежде я предпочитал особо не вмешиваться, оставляя вам, как Сиру и Дитя, право разбираться с проблемами самостоятельно. Пока что это решение привело нас исключительно к убыткам… — Ангелус не успевает закончить, а Уильям не успевает возмутиться, что у того какое-то извращенное понимание невмешательства. Обоих прерывает странный звук, похожий на шипение змеи, и злобно-перепуганное чертыхание отскочившего вбок миньона. Его рука что, дымится? — Дай сюда, жалкое отродье, от вас никакого толку! Он сам запускает пятерню в чан и выуживает оттуда блестящий черный кнут, пропитанный загадочной жидкостью. Подобное орудие Уиллу доводилось встречать только на конюшнях, да и то, всегда казалось чрезмерно жестоким использовать его на столь умном и красивом существе, как лошадь. Человеком он, кажется, искренно любил животных. Вновь вырвавшись из плена сторонних размышлений, помогающих держаться в неприятных ситуациях, юноша, наконец, осознает, что происходит. О, святые колокола! Это святая вода. Чистая, безупречная, отвратительная святая вода, которая не только жжет не хуже солнца, но и нагоняет неконтролируемого ужаса и бессильного гнева, заставляя поджилки трястись. Он слышал, что с годами некоторые вампиры учатся брать этот необъяснимый страх под контроль, а вот молодняк вроде него уносится прочь, едва ощутив присутствие гадкой жидкости поблизости. — Так вот, о чем это я. Пора понести ответственность за принесенные хлопоты, ты так не думаешь? — Кнут грациозно изгибается в руках мужчины, черная кожа к черной коже. По гостиной прокатывается волна шепота и смешков. Дарла, изящно подобрав подол платья, присаживается на диван. Вначале Уильям фыркает, не намеренный добровольно соглашаться на столь болезненное, унизительное мероприятие: они ему что, рабы или дети малые, чтобы он их наказывал? Игры играми, а это уже чересчур. И тут же его пробирает мелкой дрожью, потому что ожидающий острый взгляд Ангелуса направлен вовсе не на него. На Друзиллу. — Знаешь, Дрю, мальчишка в чем-то прав. Я не его Сир, не моя задача его воспитывать, — упиваясь каждым произнесенным словом, вампир с вызовом смотрит своему творению в глаза, — Но я твой Сир, не так ли, дитя? Уильям даже не дышит от сковавшей грудь неуверенности при виде блестящего страшного орудия, способного с подачи тяжелой руки одним точным ударом снять с него кожу. — Прости, папочка, я так виновата! — Она заламывает руки, искренне, по-детски всхлипывая. — Я не хотела тебя расстроить! Я была плохой, да? — Это преувеличенное сожаление окончательно выбивает Уилла из колеи. — Дрю, хватит, ты не должна… — Она коротко зыркает на него — желтые глаза обдают жаром безумия и злости. Злости на него. Он ошарашенно захлопывает рот. — Видишь? Абсолютно никакого уважения! Сколько терпения, по-вашему, у меня есть? — Ангелус не одаривает Уилла и толикой внимания, словно тот и впрямь не больше назойливого щенка, он говорит исключительно к Дрю. — Спиной ко мне. Оглушенный и придавленный, Уильям чувствует, что вот-вот лишится сознания. Принуждает себя собраться, взбодриться, со всей доступной силой всадив ногти себе в ляжку. Друзилла медленно поворачивается и сама тянется дрожащими руками к шнуровке на спине — в голове Уилла что-то щелкает, и он взрывается. — Нет! Достаточно! Я не позволю, ты, последний… — Он кидается к Ангелусу, но на полпути Друзилла перехватывает его поперек тела, отбрасывая назад своими хрупкими тонкими ручками, как если бы он весил не больше дамского зонтика. От силы удара землю выбивает из-под ног — Уильям комично приземляется на зад, обескураженно уставившись на любовь всей своей не-жизни. Она грозно качает головой из стороны в сторону и вновь отступает, но он успевает наполовину вскочить и схватить ее за предплечья. Что за дьявольщина здесь вообще происходит? Зачем им мириться с подобным обращением? Зачем им быть частью столь подлой и больной семейки? Для чего, черт подери, они, двое взрослых, самостоятельных людей подыгрывают парочке голодных до власти безумцев? — Ты не должна этого делать! — Собственный сдавленный голос и скачущие, истеричные интонации эхом раздаются в ушах, но сейчас ему решительно плевать, как это будет выглядеть для столпившихся в душной гостиной зубоскалящих и отпускающих шуточки про его «мужественность» зевак. Он не находит отклика в выражении лица Дрю. — Я — мужчина, я должен взять всю вину на себя. — Какая самоотверженность! — С притворным восхищением вскрикивает Дарла, все это время тихо наблюдавшая драму со своего центрального места в комнате. Уилл перенаправляет внимание на нее, где-то в глубине сердца надеясь, что она положит конец произволу своего отродья. Женщина вначале удивляется немой просьбе в его лице, затем будто бы смягчается и ненадолго задумывается, высунув кончик розового языка и облизнув губы. После того, что для Уильяма котируется как бесконечность, а для остальных — пара мгновений, изрекает, отмахнувшись, — У меня уже голова от вас болит! Дорогой, ты хочешь преподать детям урок? Так сделай это уже, ради всего святого! — Дрю, оторви от себя сосунка и подойди ко мне. Сейчас, — призывает Ангелус и демонстрирует, что действительно не намерен ждать ни секундой больше, кивнув миньонам. Вампиры тут же обступают Уильяма, хватают под подмышки, тянут назад за ворот пиджака, правда, безуспешно: он так крепко вцепился в Дрю, все равно что сросся. — Тш-ш-ш, плоды собирают, когда они созреют, никто не хочет зеленых! — полушепотом бормочет Дрю и сбрасывает его с себя. Уилл, подхваченный вихрем чужих рук, брыкается и лягается. Все же вчетвером миньонам довольно легко удается оттащить его и грубо поставить на колени. — Как думаешь, пацан чему-нибудь научится, если позволить ему принять удар на себя? — доверительно понизив голос, Ангелус деликатно касается плеча подошедшей Друзиллы. — Он же у нас мужчина. Уилл тихо рычит, прикладывая титанические усилия, чтобы вырваться. Очередная насмешка придает сил продолжать борьбу, но вот вдумчивый наклон головы Дрю, наоборот, сбивает с намеченной тропы. — Ты больше меня не любишь, папа? — Совсем непонятно откликается она и без единого больше слова разворачивается. Ангелус подавляет ухмылку. При своей силе он мог бы разорвать платье и исподнее одним рывком, но вместо этого поражает издевательской аккуратностью: снимает подвеску на бархатной ленте с шеи и кладет на ближайший столик, после повторяет это действие с каждым. чертовым. элементом. одежды. Тиканье напольных часов у дальней стены заменяет Уильяму удары сердца. Он следит глазами за круговыми перемещениями секундной стрелки, выжидая момент, когда кто-то из миньонов потеряет бдительность и ослабит хватку. Нижнюю рубаху животное все-таки рвет на спине — его бедная, храбрая принцесса обхватывает себя за плечи, задерживая скользящую тонкую ткань на груди. По крайней мере, он не позволяет приспешникам увидеть молодую госпожу полностью обнаженной. Уильям бессильно рычит на самого себя: как можно искать нечто позитивное в поведении Ангелуса? — Убедитесь, что мальчишка ничего не пропустит, — холодно бросает он миньонам, и один из них — безликий, как и прочие, — больно дергает Уилла за волосы вверх. Парень рычит, клятвенно заверяя, что оторвет тому голову, как только освободится. Друзилла, не дожидаясь приказа, опускается на колени и наклоняется вперед, полностью обнажая спину перед Сиром. Грани округлившегося хребта беззащитно выпирают. Юноша снова пытается опротестовать происходящее, но в этот раз в рот ему заталкивают столовую салфетку и накрывают сверху ладонью. Того, кто это сделал, он тоже обещает прикончить. Но пока что ему не остается ничего, кроме как беспомощно наблюдать. Ангелус отходит на пару шагов, поудобнее перехватывая рукоять, заводит руку за спину — весь мир замедляется — и без лишних церемоний резко опускает. Свист, треск разорванной кожи, короткий вскрик и всхлип. По комнате разносится запах подпаленной плоти. Уильям снова рвется на волю и снова терпит неудачу. Все повторяется. Свист, хлесткий удар, вскрик — чуть громче. Свист, удар, крик. Протяжный страдальческий… Юноша фокусируется на частично скрытом за растрепавшимися волосами лице Друзиллы, и выражение, что он там находит, озадачивает. Этот затуманенный взор, эти розовые щеки, эти приоткрытые, влажные от слюны губы — он готов поклясться, что вид у нее такой же, как когда он ублажает ее своим ртом или отчаянно вбивается в нее после удачной охоты. Ангелус все тяжелее дышит, нанося жестокие карательные удары; голодно облизывает пересохшие уста, взгляд его так же замутнен и темен. Дрю издает вздохи и стоны, и крики, безусловно, от невыносимой боли, но Уильям не может отделаться от ощущения дежавю, снова и снова отправляющего его туда, за закрытые двери их общей спальни. В тот день, когда эта тварь трахала ее у него на глазах. Юный вампир безвольно повисает в руках миньонов, завороженный диким зрелищем. Нос наполняет запах жареной курицы. Внутри у него разворачивается поле боя, и он даже не знает, кто с кем ведет войну. Ощущения… Странные. От них хочется избавиться. Уилл насилу переводит взгляд на спину Дрю и видит, как вместе с отступающим черным хвостом сползает с окровавленного тела полоска кожи. Спазм в груди перекрывает ему доступ кислорода. И, должно быть, его вырвет, но лишь после того, как он выберется отсюда. Миньон, что держит его правую руку, похоже, чрезмерно увлекся «представлением» и расслабился. Уилл судорожно оглядывается по сторонам, пока не обнаруживает стул слева от себя. Хорошо, это уже кое-что. Он собирает все силы и, подгадав момент, высвобождает руку и кидается всем телом на кретина слева — опешив, тот отшатывается, предоставляя достаточно времени, чтобы броситься на стул, разломать под своим весом, схватить одну из деревянных ножек и нанести три точных удара подряд. Не дождавшись, пока пыль рассеется, он делает единственную вещь, которую подсказывают ему взявшие верх инстинкты: накрывает собою Друзиллу. Первый же удар, обрушенный на него, по диагонали рассекает три слоя одежды и обжигает кожу — не сильно, так, будто он случайно прикоснулся к раскаленной кочерге и тут же отпрянул. Ангелус рычит. — Какого черта?! — Уильям стискивает девушку в защитных объятиях, зажмурившись и сцепив зубы; говорит себе думать не о боли, а о том, что пахнет, ощущается и звучит она, как дом. Он будет в порядке, если она будет в порядке. — Говорю же, эта молодость… — высокий елейный голосок Дарлы — единственное, что достигает сознания Уилла перед тем, как следующие удары беспощадно осыпаются градом на его спину, искусно разрезают ткани пиджака, жилета и рубашки… И живые ткани. Ангелус что-то отвечает, но он уже совсем не разбирает; голова окончательно пустеет под гнетом всепоглощающей, пылающей боли. Он даже не понимает, что Друзилла с визгом и отчаяньем пытается вырваться из его рук, пока у нее это, наконец, не получается. Вывернувшись, она отталкивает его от себя и смотрит так, словно он — ее главный враг. — Нет-нет-нет, это неправильно! Ты все делаешь неправильно, глупый мальчишка! — Нижнее платье слетает с нее, оставаясь болтаться на локтях. Голые груди тяжело вздымаются в приступе гнева. Ей плевать, что все видят ее обнаженной, и что они смотрят. — Почему ты пытаешься все испортить? — Ч-что? Я пытаюсь защитить тебя, Дрю! От этого монстра! — Как только он открывает рот и заговаривает, из глаз брызгают слезы, а голос срывается. Однажды в школе, когда Уильяму было почти шестнадцать, учитель выпорол его и еще нескольких одноклассников за разбитое окно. Друзилла смотрит на него во все глаза и внезапно разражается смехом. Ханниган тогда смеялся, потому что Уилл плакал, как настоящая девчонка — так, что даже учитель пожалел его и оставил в покое. Он спешно стирает влагу с лица рукавом. Ангелус тоже заливисто смеется, отбросив чертов кнут в сторону. — Видишь ли, — вампир смеряет его взглядом сверху, — Ты веришь, что я хочу отобрать твою девушку, но ты ошибаешься. Взгляни, — он кивает подбородком на Друзиллу, перешедшую от громкого хохота к сдавленному горькому плачу, — Она плачет из-за тебя. Она хотела, чтобы ты стал частью ее семьи, но все, что ты делаешь, это пытаешься отнять ее у нее! Ты — корень проблемы, эгоистичный маленький Уилли! Нет. Уильям мотает головой, отказываясь слушать этот вздор. Нет, достаточно. Он не может… Не должен больше слушать. Ни слов Ангелуса, ни плача Друзиллы, ни тихого звона бокала Дарлы, наслаждавшейся представлением из-за кулис, ни обсуждений миньонов. — Хватит! — Юноша вскакивает на ноги одним рывком. — Достаточно! Вы все… Все не в своем уме! И с меня… С меня хватит вашего бедлама! Я ухожу. И он действительно имеет это ввиду. Порывисто разворачивается и выскакивает за двери, раздраженно растолкав замешкавших вампиров у входа. Хватает первое попавшееся пальто в гардеробе и выныривает на улицу, где ледяной ветер сразу захватывает в свои суровые объятия и зарывается холодными щупальцами в волосы. — Бедный ребенок… — Это жалостливо вздыхает Дарла у окна, двумя пальцами отодвинув тяжелую портьеру, — Так и не понял, что… Уильям не дослушивает, позволяя порыву ветра растворить безусловно коварные и бессмысленные слова вместе со срывающимся с небес мокрым снегом. Он не знает, куда идет или куда может пойти, потому отправляется пока, куда глаза глядят. Там видно будет… Не так ли?***
Кровоточащая рана — самая глубокая — печет под одеждой, откликаясь саднящей болью при каждом движении корпуса. Наверняка волокна рубашки сплавились с ожогом и извлекать их потом, когда порез немного затянется, превратится в еще одну пытку. Уильям ерзает на стуле и тянется к своей пинте, раздраженно отдернув руку от больного плеча. Паб, в который он завалился, устав бесцельно бродить и не выдерживая больше веса собственных мыслей, едва ли предназначен для того, чтобы вмещать такое количество людей. Вояки, рабочие, торговцы и не вяжущие лыка джентльмены при деньгах, которых, очевидно, уже выгнали из всех приличных заведений в округе, — яблоку негде упасть. И все же, он ощущает себя как никогда одиноко среди гомона голосов и грубого солдатского смеха. Куда еще можно отправиться? Он не может вернуться домой — там его небезосновательно считают мертвым. Не может остаться в гостинице — денег, обнаруженных в карманах, едва ли хватило на пиво среднего качества. Он мог бы присоединиться к другим вампирам, если бы знал хоть кого-нибудь вне «семейного круга», а искать их самому… Неоправданный риск. Пусть Ангелус и Дарла те еще лжецы, красочные картинки их рассказов о том, что может случиться с Птенцом, столкнувшимся с незнакомым Мастером-вампиром, по-прежнему стоят перед глазами. Да и как оставить Дрю? Уилл не жалеет, что ушел, но яснее от этого акта сохранения собственного достоинства и здравого смысла ничего в его не-жизни не стало… Вырванный из задумчивости многозначительным кашлем, Уильям озирается и тут же жалеет, что скулил об одиночестве. Тот, кого он желал увидеть меньше всего, плюхается напротив и делает заказ тут же подскочившей девице. — Думаешь ли ты, что я поправился, юноша? — изрекает Ангелус своим обычным бодрым-злым тоном. Уилл, сжавшийся в хмурый комок нервов, глупо хлопает ресницами. — Ты заставил меня оббежать пол Лондона дважды за ночь. Теперь мерзавец кажется практически дружелюбным, открыто смеясь, как если бы ситуация доставляла ему искреннее удовольствие. Впрочем, Уильям уже не сомневается, что извращенец наслаждается страданиями не только смертных, но и всех вокруг. Он отворачивается, не в силах смотреть на ублюдка и сдерживать жажду начать драку одновременно. Это переполненный паб в центре города: ни один из них не настолько безрассуден, чтобы устроить тут побоище. — Пойдем домой, Уильям, — миролюбиво просит Ангелус, — Пока ты не истек кровью. Парень делает несколько глотков своего пива, с громким стуком отставляет бокал. Смеряет так называемого дедушку презрительным взглядом. — Это не мой дом, — сквозь зубы выдает он. — Это наш дом. — Твой и Дарлы. — И Дрю, не так ли? Уильям молчит. — Это дом нашей семьи. — Ангелус складывает руки под подбородком, с любопытством изучая его, — Ты не чувствуешь себя частью семьи, маленький Уилли? Он не знает. Старик задает вопросы странным образом, и он не знает, как на них отвечать. Не чувствует? Стоит поинтересоваться, считает ли он себя частью этой семьи и, черт возьми, хочет ли он и дальше быть частью этой семьи! Игра в гляделки продолжается, и Уилл сдается, заговаривая о том, что беспокоит его чуть ли не больше всего. — Почему у Дрю… было такое лицо, когда ты… Когда ты делал это с ней? — Парень чувствует, как краснеет из-за нахлынувшего смущения. Или такие, как он, не краснеют? В любом случае, он смущен, хотя должен бы продолжать злиться, чтобы хорошенько отделать самодовольного педика, как только они выберутся отсюда и свернут в ближайшую подворотню. — Нашей дорогой Дрю нравится папино внимание. «Моей. Не нашей. Не твоей. Моей, скотина!» «Папа, ты больше меня не любишь?» — Внимание? Ты снимал с нее кожу! — Она это заслужила. К тому же, это не худшее, что я с ней делал. Уильяма передергивает от ужасных картин, которые разом постают перед глазами. — Это не объясняет, почему… — Потому что я забочусь о ней. Я причиняю ей боль, а потом зализываю ее раны — так мы, вампиры, проявляем наши привязанности. Это не имеет никакого смысла. — Итак, что расстроило тебя больше? То, как я поступил с Дрю, ее реакция на твое героическое вмешательство или… Что я не одобрил твою работу? Алкоголь застревает в горле, Уильям давится возмущением. Вряд ли во всем мире найдется человек более тщеславный, чем Ангелус! — Что? Самомнение окончательно вытеснило мозг из твоей огромной башки? Ангелус не отвечает, но он и не нуждается в словах. Красноречивого темного взгляда из-под полуопущенных ресниц достаточно, чтобы пустить липкую дрожь по спине. Раны от кнута вновь напоминают о себе неприятной, болезненной пульсацией. Мимо воли он ссутулится и порывисто тянется к своему бокалу, чтобы поскорее скрыть страх. Ангелус наклоняется вперед, тени отступают от лица, и он глядит на то, как дергается кадык Уилла, пока тот нервно поглощает пиво, едва ли не с умилением. — Не смущайся, для Птенца вроде тебя естественно интуитивное желание впечатлить своих старших; такова наша природа, — вампир косится на официантку, поставившую перед ним его пинту эля, вернее, на ее пышные груди и молочного оттенка упругую шею. — Но, открою тебе маленький секрет, в твоем случае немного послушания и уважения поразят меня куда сильнее. И снова этот снисходительный тон и возмутительная самоуверенность. Уильям до скрипа сжимает стекло под пальцами и глубоко дышит, не позволяя силе проявиться бесконтрольно. — Сколько раз я должен повторить? Засунь свое одобрение себе… — Это было красиво. — Ч-что? — Они были влюблены? — А? — Юноша не сразу соображает, о чем толк. — А, та пара, которую мы с Дрю… Да. Да, были… Я думаю. — Прекрасно. И ты вынудил их смотреть друг на друга, пока вы высасывали из них жизнь? — Ангелус наклоняется еще ближе, красный кончик языка хищно скользит меж грубо прорисованных губ. Уильям отчего-то сглатывает и опускает глаза в столешницу. В узорах дешевого дерева ему мерещатся людские лица. Некоторые из них кричат, иные — смеются. Вспомнив о вопросе, он пожимает плечами в робком подтверждении. — Было ли это как раз во время фейерверков? — Уилл робко кивает. — Ах-хах-ха, очаровательно. Ты намеренно подгадал момент, или все вышло случайно? — Намеренно. Это показалось… Поэтичным. — Поэтичным? Ну, разумеется. Думаю, наша Дрю тоже оценила твой романтический жест по достоинству. — Сбитый с толку внезапными переменами в настроении Грандсира, он почти приходит в себя от упоминания о Друзилле и обнаруживает, что растерял где-то все злобу и обиду. Ангелус нагинается через стол и кладет тяжелую руку ему на плечо. Уильям не сбрасывает ее, как сделал бы прежде, как стоило бы сделать. — Ты не так безнадежен, как я думал. Улыбается. Рука перемещается вверх по шее и ложится на затылок; пальцы путаются в непослушных кудрях. Ангелус плавно тянет голову Уильяма вперед и вниз, пока не оказывается ртом на уровне его уха. — В следующий раз будь осмотрительней, потому что если ты не будешь, я забуду о своем обещании Друзилле оставить тебя для нее. Ясно? Уильям практически клюет носом Ангелусу в ключицу, избегая натяжения кожи головы, недовольно сопит, но терпит. И кивает. Что еще он может сделать? Оставить свою богиню одну и на самом деле уйти? Нет, он не может уйти, пока не убедится, что она готова отправиться с ним. — Вот так, хороший мальчик, — создается впечатление, будто Грандсир одобрительно мурчит эту фразу. Демон внутри удовлетворенно клокочет, и сам юноша ничего не может с этим поделать. Может ли быть, что ублюдок прав, и он действительно нуждается… Нет, он не может быть прав. Никогда не бывает. Хотя в глубине — очень глубоко — он знает, что именно правота Ангелуса доводит его больше всего. — Теперь, — Старший треплет юношу по волосам и с грациозностью, несвойственной человеку его крупной комплекции, выходит из-за стола, — Мы можем, наконец, пойти домой и закончить эту чертовски длинную ночь?
