(Не)красивая история

You'll leave home one day, it's true

Then their gonna want you

But it's too late, you've gone.

Geordie — Little boy

      Одна вещь, которую Уильям выучил за короткое время заключения в сыром винном погребе: лучше всего в этой не-жизни ему удается переносить боль. Столько, сколько нужно, и сверх того. Само собой, он и раньше испытывал себя, проверял границы новых возможностей. Подставлялся прямым солнечным лучам, ввязывался в драки, которые не может выиграть; задирался к главе их маленького клана, только чтобы посмотреть, как далеко это его заведет, сможет ли старый ублюдок отыскать точку, в которой он сломается. И до сих пор доводилось уползать окровавленным и переломанным, но не сломленным. Ангелус неистовствовал, бесновался над ним, и это означало победу.       Сейчас его мучитель спокоен: на лице играет мечтательное выражение, когда тот вразвалочку спускается по ступенькам, тихо мыча какую-то детскую песенку. Мелодия напоминает одну из тех колыбельных, что Дрю любит петь своим куклам и мертвым детям, бережно укладывая их в кровать. Значит ли это, что он думает в этот момент о его драгоценной принцессе? Уильям с трудом разлепляет распухшие веки и с любопытством следит за вампиром, надеясь понять ход его мыслей, но так же вкладывает во взгляд всю выученную дерзость и хладнокровность.       Ангелус протягивает руку к повисшему на цепях юноше и оттягивает назад слипшиеся от крови в беспорядочные клоки волосы, вынуждая смотреть прямо в бесстрастные карие глаза — Уильям сожалеет, что слишком изможден, чтобы лягнуть скотину ногой или хотя бы плюнуть в самодовольную рожу.       — Смотрю, ты освоился тут, Уилли, — противно тянет слова, смакуя каждую секунду унижения, которые всегда раздаривает с удовольствием. Младший раздраженно дышит через нос, кривя кровоточащие губы в пренебрежительной ухмылке. Он надеется, что достаточно пренебрежительной.       — Все еще Уильям. — Он резко дергается вбок, пытаясь избавиться от хватки на своих волосах, хотя не рассчитывает, что это сработает. Тем не менее, Ангелус позволяет вывернуться — не ожидавший этого Уилл ударяется виском о собственное предплечье.       — Разумеется, — закатывает глаза, обходя его по кругу и скользя подушечками пальцев по металлу оков. Остановившись за спиной, где Уильям не в состоянии его видеть, изучающе касается развороченной в тщетных попытках вырваться рану на левом запястье. Эта маленькая боль пронзает сильнее ударов кнута, которых было слишком много, чтобы продолжать считать. — Все упорствуешь, задираешь нос… Можно подумать, ты хочешь остаться здесь навсегда.       — О, я в восторге от этого места. Обслуживание и увеселительные мероприятия на высшем уровне… Тебе стоит попробовать как-нибудь, — Уильям ерничает, не зная ничего лучше. Верит, что рано или поздно Ангелусу надоест эта игра, если не вестись на уловки. Надо быть сильным ради любимой. Тогда скоро все закончится. Он снова лишится чувств, но проснется уже в нагретой постели, его раны тщательно вылижут и перевяжут, и живительная кровь воркующей над ним Друзиллы потечет в приоткрытый рот. Все снова будет хорошо. Поскорее бы — сколько еще он действительно сможет вынести, не сойдя с ума?       Будто по чертову волшебству, раздается лязгающий звук, и цепи перестают удерживать его в вертикальном положении. К собственному неудовольствию, Уильям обрушивается под ноги так называемому дедушке бесформенной кучей и, пытаясь сохранить достоинство, на дрожащих конечностях поднимается вначале на колени и локти; распрямление рук в затекших суставах оказывается почти подвигом. Что-то твердое упирается ниже поясницы, — он не успевает сообразить, как потраченные усилия вылетают в трубу, — сапог Ангелуса швыряет его обратно на отсыревшие доски.       — Наглый, глупый мальчишка, — выплевывает вампир и прослеживает линию позвоночника Уильяма, пока не пригвождает щекой к полу, — Устроить такой фарс! Как тебе вообще взбрело в голову бежать от меня? — Немалый вес тела жирного ублюдка давит на висок — упомянутая голова, должно быть, вот-вот лопнет и разлетится не хуже спелого арбуза. Но он хватается за возможность диалога. Это первый раз с момента пленения, как Ангелус всерьез заговорил к нему.       — Не сбегал. Не пойму, какого черта мы вообще здесь делаем?! Я говорил, мне не нравятся твои глупые правила, не хочу жить, как вы! Что, не можешь смириться с тем, что Дрю согласилась со мной? Выбрала меня? Она не твоя собственность, чтобы…       Раскатистый хохот, эхом отлетающий от голых стен, обрывает на полуслове. Сапог исчезает с лица, вырывая у молодого вампира облегченный вздох. Но замешательство проходит, и он озадаченно хмурится. Да что не так с этим человеком? Что такого он сказал, что заставило Ангелуса буквально валиться с ног от смеха?       — Дьявол, мальчик, как я должен сохранять суровость, когда ты так меня веселишь? — Сквозь остаточное хихиканье произносит старший, коленом упираясь между лопаток Уилла, а ладонью сжимая плечо. Он возмущенно сопит, не в силах вырваться.       — Чего смешного, урод? — Цепкая лапа снова сгребает волосы и натягивает так, что глаза вылазят из орбит, а шейные позвонки тревожно хрустят. — Это мое право распоряжаться своей жизнью… Или не-жизнью… Отпусти меня, ты большая ирландская свинья!       — Следи за языком, пока он у тебя есть! Был бы ты сейчас здесь, если бы правда мог позаботиться о себе в одиночку? — Шипение Ангелуса прямо над ухом заставляет Уильяма невольно зажмуриться и забиться, как рыба в руках рыбака. Но тут карательная хватка исчезает, и та же рука теперь почти нежно поглаживает его, взъерошивая грязные локоны на затылке. — Бедняга Уилл. Похоже, это все моя вина. Позволять моей безумной дочери заниматься воспитанием Птенца было безнадежной затеей…       «Он и сам безумец», — приходит к выводу младший вампир. Только этот вывод не приближает к пониманию происходящего ни на йоту. Именно поэтому (а не потому, что вырваться из-под этого медведя — непосильная задача) он прекращает всяческое сопротивление и выжидательно замирает.       — Думаешь, Дрю пошла с тобой, потому что любит? По-твоему, она действительно верила, будто мы просто отпустим вас? Тц-тц, напрасно ты так веришь в своего Сира, дружок. Сейчас, здесь, готов признать: мое творение порой даже беспощаднее меня самого.       Уилл мимо воли задумывается. Почему Друзилла и полусловом не обмолвилась о том, как старшие отреагируют на их решение? Забыла? Не знала? Считала, как и он, что они просто гордо покидают «отцовский дом», потому что готовы жить по-своему? Ох, это ведь Дрю, почти наверняка звезды благословили ее на это решение… Вместо того, чтобы пытаться ответить, он перенаправляет энергию на возобновление борьбы.       — Хватит! Ты мне никто, сукин сын! Я не должен тебя терпеть, как видишь, моя Дрю, наконец, тоже решилась положить край этим… губительным отношениям! — Ангелус выслушивает крики молча, больше не гневаясь и вообще никак не реагируя. Теперь уже Уильям кипит от злобы и ненависти: его не смеют игнорировать! Желчный поток продолжается без участия рассудка, он просто кричит и ругается, и проклинает старого извращенца всеми словами, какие только слышал за свое недолгое человеческое и еще более короткое вампирское существование, краем сознания обнаруживая, что его переворачивают на спину.       Они встречаются взглядами. Глаза в глаза. За непроницаемыми зрачками Ангелуса черти радостно пляшут джигу. Уильям затыкается, все невысказанное разбивается о замышляющее лицо старика, который теперь возвышается над ним во весь рост и выглядит настоящим великаном.       Не размениваясь больше на комментарии, Ангелус окликает миньона за дверью подвала и требует немедленно позвать сюда молодую госпожу. Мертвое сердце Уилла сжимается от нахлынувшей тревоги.       — Что ты задумал? — Он с волнением оглядывается на лестницу, ведущую наверх, к свободе, и снова на молчаливо следящего за его метаниями Ангелуса. В ответ на гневный вопрос медовые глаза темнеют на несколько оттенков — отчего-то именно эта незначительная перемена вырывает непрошеный жалкий всхлип и возбуждает рвение к побегу. Юноша берет себя в руки, хмуро выдерживает новый взгляд, выпятив подбородок и сжав челюсти в акте неповиновения.       Каким бы безрассудным он ни был, Уильям точно не дурак. Прошлый ураганный приступ ярости Ангелуса не оставил на нем живого места; он не первый день без еды и постоянно теряет бесценную кровь, все его существо — вместилище лишений и боли. О, едва не забыл: немаловажную деталь составляют раздробленные в ничто лодыжки. Вися на цепях, едва касаясь носками земли, он не имел возможности проверить, насколько все плохо, но без подпитки человеческой кровью кости вряд ли могли срастись. Попытается бежать, будучи в столь плачевном состоянии, громкий гогот злобного ирлашки безусловно обрушит на них здание. Так что, он ждет.       Ожидание убивает второй, третий и четвертый раз.       Спустя кажущуюся вечность старую лестницу озаряет тусклый свет. Уильям задыхается, ноздри заполняет свежий весенний аромат самого прекрасного цветка на свете — Друзиллы. Плавные, пологие линии ее силуэта подсвечиваются лампами из коридора, но он, конечно же, не видит ламп, только неземное свечение. Легко поверить, что оно исходит из самой девушки. Ведь она неземная.       Когда она приближается, наваждение рассеивается. Уилл с досадой и горечью замечает, что при ходьбе ее пошатывает, а полупрозрачная ночная сорочка, виднеющаяся из небрежно наброшенного поверх халата, открывает взгляду безобразные багрово-черные пятна в форме пальцев на белоснежной шее и розоватые полосы на животе и ногах, ровные и узкие, как от розг. Уильям резко оборачивается к Ангелусу.       — О, если бы взгляды могли убивать… — нараспев отзывается тот и, не переставая мычать незамысловатый мотивчик, протягивает руку к Дрю. У юноши пропадает дар речи от того, с каким благоговением она вкладывает изящную ручку в пальцы, совсем недавно ее терзавшие. Ангелус хитро улыбается — уголки губ девушки дергаются вверх, будто невидимый кукловод дергает за ниточки. Впрочем, невидимый?       Разум Уильяма охватывает безумный вихрь. Разворачивающаяся картина становится до ужаса абсурдной. Он валяется на полу винного погреба, мощные ноги в охотничьих сапогах по обе стороны бедер не дают сдвинуться с места, и совершенная красавица проплывает над ним, ведомая чужой рукой.       Ангелус подводит Дрю ближе: может показаться, что они встанут в позицию для вальса и пустятся в пляс, вместо этого он опускается на одно колено, завлекая и ее вниз. Друзилла покорно встает на колени и садится на пятки, поднимая на своего трижды проклятого Сира завороженный взгляд, по которому непонятно, смотрит она на мужчину или на Бога. Должно быть, сам Уильям точно так же смотрит на нее?       — Давай, наконец, кое-что проясним, юный Уилл, — Ангелус обращается к нему, сжав своей граблей щеки, и кивает в сторону Дрю. — Дитя, скажи, я твой Сир, не так ли?       Девушка неуверенно, как кажется, или, может, как хочется Уильяму, кивает.       — И что это значит, дорогая?       — Столько замечательных… Злых-презлых вещей, папа! — Она не в меру воодушевленно переминается на месте, рычит по-кошачьи. Уилл хочет отвернуться, но жесткие пальцы сильнее впиваются в плоть, заставляя смотреть прямо на нее.       — Конкретнее, — безапелляционно требует Ангелус.       — М-м-м… Что мы вечно будем вместе, мой ангел смерти, вечно есть и пить, и кричать, и танцевать в темноте… — Самая мечтательная улыбка из всех, виденных Уильямом, окрашивает бескровные губы. Ненавистная большая ладонь тянется к ее безупречному лицу — Дрю без осторожности, радостно льнет к ней щекой, как настоящий котенок. Уилл почти готов заплакать, чувствуя себя загнанным и униженным. Почему она говорит так теперь? Там, наедине, признавалась, что любит и хочет провести вечность с ним, а теперь… Это была игра? Его богиня просто… играла с ним? Нет, невозможно.       — Верно, — бархатистый голос Ангелуса вырывает из оцепенения, — Даже ты, мое безумное дитя, чудесно понимаешь суть столь простых вещей, как кровные узы. А вот твой мальчик до сих пор верит, что в нашем мире есть место единоличному владению и, смешно сказать, даже свободе.       — О, папочка, это так меня расстраивает! Мои птички всегда улетают, когда наступает утро! Я кормлю их, забочусь, пою красивые песни, которых они никогда не знали! — Она приходит в ажитацию, раскачивается на месте и судорожно гладит перекинутую через плечо копну волос. Ее голос истерично срывается сквозь дрожащие губы. Да что, черт возьми, так сильно ее расстраивает?       — Ну-ну, успокойся, милая, — Ангелус бережно, любовно касается фарфоровой кожи, утирая горькие слезы, и ярость закипает в небьющемся сердце Уильяма. — Мы всегда можем сломать птицам крылья.       Начавший себя чувствовать под ними бестолковым продолжением напольного покрытия, юноша отползает в сторону, судорожно раздумывая, как покончить с этой ситуацией и выбраться наверх. Вместе с Друзиллой.       — Взгляни, до чего тебя довел какой-то жалкий неоперившийся Птенец… Все было бы намного проще, стань я его Сиром, как и твоим, догадайся сделать всю работу сам… — Все так же глубоко участливо продолжает старик и раздосадовано опускает голову, словно признавая свою ошибку; волосы закрывают выражение лица, но внимательный взгляд цепляет легкую улыбку, исказившую черты. — Мы еще можем это исправить. Я могу научить его, что значит быть одним из нас. Принцесса, скажи, ты хотела бы, чтобы папа все исправил? Отдашь… — Ангелус многозначительно смотрит на Уильяма, — мне своего мальчика?       Догадка пронзает грудь раскаленным клинком. Он и есть одна из рожденных воспаленным сознанием Дрю несчастных птиц. Та, что хочет улететь. И в этот момент, в эту самую секунду он понимает, что вот оно. Ублюдок нащупал ту самую точку, в которой его можно сломить, если только…       — О, мой Ангел, я бы хотела этого больше всего на свете! Покажи ему! Ты должен показать! — …если только Дрю не откажется предавать его. Но она этого не делает. Уилл бросает на нее шокированный взгляд. Внутренности падают и переворачиваются, даже тошнота подступает к горлу. Или это просто голод. Он так давно не ел, что даже вздувшиеся венки на запястье другого вампира кажутся умопомрачительно манящими.       — Что ж, все ради тебя, Дрю! — Ангелус по-отечески чмокает ее в лоб. Друзилла аплодирует, тараща сапфировые глаза и подскакивая на месте, и смеется — жутко, не к месту. А ведь Уильям почти забыл, насколько она не в своем уме. Ангелус тоже посмеивается, вторя ей, и поглаживает большим пальцем ссадину на скуле застывшего в замешательстве юноши. Бережное и в то же время глубоко собственническое прикосновение к избитому лицу впервые за время пребывания в чертовом погребе сводит мускулы судорогой отчаянья. И хотя Уилл едва ли может представить, что еще с ним намерены сделать, с хлесткой ясностью в самое сердце ударяет осознание: любовь всей его жизни жестоко отвергла его. Отвергнутый. Всегда покинутый и отвергнутый. Он бы растворился в своей боли, если бы не липкий страх, подсказывающий, что нечто ужасное собирается произойти прямо сейчас. Что может быть ужаснее предательства Дрю?       Ангелус, не прекращая гипнотизировать Уильяма взглядом, приказывает девушке замолчать — смех и улюлюканье затихают. Шершавый большой палец смещается со скулы к рассеченным по вертикали губам, отодвигает нижнюю, проходится по ровному ряду плотно сжатых передних зубов. Он же не собирается вырывать ему зубы или что-то вроде того? Вряд ли это что-то… «исправит». Да?       — Можешь идти, милая, с этого момента я хорошо позабочусь о нашем маленьком непослушном Уильяме. — Дрю медлит, и Уилл загорается надеждой, что она передумает, или что это все нелепый розыгрыш, вот сейчас она огреет злодея по башке и спасет своего темного принца. Только ничего не происходит. Черти! Не прошло и секунды после того, как эта женщина растерзала его сердце на мелкие ошметки, а он уже ищет ей оправдания. Правда за Ангелусом: он жалкий, глупый, сентиментальный ребенок.       Былой гонор тает снежинкой на кончике пальца, когда Друзилла грациозно поднимается, с улыбкой ликования, застывшей на устах, жадно заглядывается на картину у ее ног и без тени сомнения разворачивается, чтобы уйти.       — Дрю! Стой! — Голос звучит надтреснуто, но Уилл больше не может это контролировать. Все естество разрывает от тревожного предчувствия, кричащего, что он не должен сейчас оставаться наедине с Грандсиром. Она останавливается, вопросительно глядя через плечо. Он готов умолять, чтобы она не покидала его, сказать, что будет хорошим, что готов на все ради нее. И тогда наталкивается на затаившегося монстра, который очевидно испытывает истинное наслаждение от сцены. Уильям теряется в холодных глазах своих мучителей, находя любые слова бессмысленным падением дальше, на самое глубокое дно унижения.       — Не бойся, моя любовь, теперь все будет хорошо, — утешает, но лицо безучастно, — Папа сделает все правильно.       Она убежденно кивает и отступает к лестнице, заведя обычный, чепуховый разговор сама с собой. Гробовое молчание тянется за призрачною фигурой до тяжелой двери. Скрежет, поток воздуха, грохот — ушла, будто и не было ее.       — Чего ты от меня хочешь? — Совладав с собой, сквозь зубы спрашивает Уильям у вновь оседлавшего его бедра Ангелуса. Он немного ерзает — положение становится не комфортным, когда хищный взгляд пожирает его от макушки до пят.       — Немного, — задумчиво изрекает старший вампир, — Я хочу помочь.       — Мне не нужна твоя пом… — На полуслове ему закрывают рот ладонью. Вторая рука уверенно перемещается по рельефу его груди, царапнув сосок, странным образом интимно движется ниже и ниже — глаза Уильяма расширяются от неожиданности — она ложится на промежность и уверенно обхватывает мужественность через тонкую ткань белья.       — Парень, ты должен понять кое-что. Ты не можешь уйти. С Дрю или сам по себе. Ты не найдешь в этом мире для себя места, потому что здесь ты принадлежишь… — Уильям лежит недвижимо, словно околдованный, что вызывает у Ангелуса одобрительную улыбку. Убрав ладонь от его лица, он приближается так, что их губы почти соприкасаются, напоминая поцелуй, — А с этого момента мне ты принадлежишь. Я стану твоим Сиром вместо нашей дорогой Дрю.       Не давая опомниться, он проталкивает свой язык в приоткрытый от изумления рот юноши. Вначале только пробуя, быстро входит во вкус одностороннего поцелуя, повелительно тянет на себя за шею — Уилл растерянно привстает на локтях, вяло, словно со стороны наблюдая за тем, как два совершенно чужих языка сплетаются в узел.       В одурманенном, запутавшемся разуме зарождается, наконец, картина происходящего. Ангелус собирается… взять его прямо сейчас в каком-то диком вампирском ритуале. А женщина, подарившая ему вторую жизнь, дала на это добро. Нет, даже спровоцировала это. Боль и обида из-за того, с какой легкостью Дрю оказалась способна ударить в спину, с новой силой давят на грудь. Или это непомерно тяжелая туша наваливается сверху, раздирая старые и оставляя новые раны на губах тупыми клыками. Легкие для Ангелуса все равно что архаизм, поэтому Уильям получает от него передышку, лишь окончательно задохнувшись.       — Почему? Почему она так поступила? — сдавленно шепчет он, одновременно жадно хватая кислород. Весь гнев и ярость, и сопротивление, и неповиновение, кажется, покинули его вместе с Друзиллой. Бессильными руками он упирается мужчине в грудь, сгребает ткань рубахи, не пытаясь добиться никакого эффекта. Он ожидает снова услышать глумливый смех, но раздается только театральный вздох и неожиданно участливый голос.       — Почему? Полагаю, потому что ты никак не желаешь расстаться с маминым сынком, которым был прежде. Ох, малыш, ты был таким жадным, гордым и спесивым, пытаясь играть роль настоящего мужчины, что не видел дальше собственного носа. Не злись на Дрю. Она лишь хочет, чтобы я помог тебе стать настоящим вампиром. Пожалуй, я даже вижу потенциал… — Задумчивые рассуждения Ангелус сопровождает успокаивающими круговыми движениями ладоней по плечам, прикосновениями больших пальцев к ключице. Будто усыпляет, гипнотизирует. Уилл морщит лоб и отрицательно машет головой, ощущая, как сквозь страх, разочарование и обиду прорывается нечто иное, новое, призывающее уткнуться ублюдку в шею и просто расплакаться. — Но для начала тебе нужно сдаться. Просто сдайся, отдайся связи, которую мы, вампиры одной крови, разделяем. Отдайся мне.       — Я-я… — Неуверенный, подрагивающий высокий голосок, вырвавшийся из горла, вдруг возвращает в реальность. Ангелус давно это планировал. Ему не нужно было разрешение Дрю, чтобы забрать у нее ее Дитя. Представление было устроено специально для глаз и ушей простодушного паренька. Чтобы, наконец, сломить волю и доказать свое превосходство, чтобы стать нужным ему. Так что, он отмахивается от непонятных чувств и упрямо выплевывает, — Уже настоящий вампир, а ты просто проклятый извращенец! Мне не нужен другой Сир, ты мне не нужен!       — Упрямый идиот, — раздраженно констатирует Ангелус и картинно закатывает глаза, продолжая терзать уши своим ораторским мастерством, — Знаешь, я мог бы сделать это иначе, мог бы взять тебя в свою постель, но ты не любишь легких путей, не так ли, мальчик? — Парой рывков он вновь переворачивает Уильяма на живот, приближая то, что пора признать неизбежным. Сцепив зубы и сжав кулаки, парень позволяет лишить себя исподнего — последней защиты. — Посмотрим, засчитаешь ли ты очко в свою пользу, когда мы закончим. — Властные руки сминают оголившуюся плоть, хоть и потока воздуха достаточно, чтобы Уильям страстно пожелал провалиться сквозь землю. Попутно он успевает удивиться, как Ангелус догадался про счет, который он тайно ведет в своей голове, но затем слышит шорох его одежды, и это становится неважным. Вновь охватывает инстинктивный страх, он вжимается в пол, рассчитывая все же провалиться, а получает лишь несколько заноз, загнанных под размягченную после тщательной обработки всеми орудиями порки кожу. Дыхание сбивается, и его посещает какая-то отстраненная мысль, что мама умерла бы от сердечного приступа, узнай она, где в итоге закончит любимый сын. Но он уже убил ее, так что, это не имеет никакого значения, верно?       Мужчина прижимается к испещренной кровавыми полосами спине, вырывая болезненное шипение, и коротко облизывает шею, как хищное животное перед трапезой. Уильям даже ощущает вибрацию чертового урчания, исходящего из груди старика, пока тот извивается против него волнами и угрожающе трется затвердевшей выпуклостью о промежность. Возможно, как и загнанной лани, стоит кричать, рваться на свободу… Только вот все, за что он держался, о чем грезил, вынося самые ужасные побои, потеряло всякий смысл. В конце концов, раз отдать его на растерзание своему жестокому отцу — это то, чего желает Дрю, кто он такой, чтобы противиться?              Стоит короткой «прелюдии» закончиться, и немилосердным рукам грубо раздвинуть его ягодицы, Уильям начинает сомневаться в собственной смиренности. Он пытается извернуться, тянется вперед, вцепляясь пальцами в винный шкаф, едва не повалив громадину на них обоих. Ангелус вовремя перехватывает запястья, с недовольным цоканьем, будто непослушного трехлетку одергивает от шалости. Черт, а ведь необходимость отмываться и вытаскивать тысячи бутылочных осколков из башки определенно отбила бы у педика желание трахаться… Хотя, вероятно, прибавила бы желание обратить Уилла в прах.       — Нет! Стой! Ты не можешь этого сделать… — с языка срывается какая-то несусветная чушь, но паника и неожиданно возникший, такой человеческий робкий стыд не дают затормозить. — Это… это неправильно! Мужчина не должен делать этого… с другим мужчиной…       — Ах-ха-хах, ты такой милый, когда напуган… — Ядовитый шепоток щекочет ухо, монструозная лапища хуже любых цепей сдерживает скрещенные перед головой запястья, короткие ногти другой лапы-руки царапают тонкую кожу на внутренней стороне бедра, впиваясь до ярких вспышек боли перед невидящими глазами. — Пора бы уже понять: мы не мужчины, мы демоны.       Ангелус перемещает обе руки на талию Уилла, подтягивая его чертовски бесполезное тело назад, и протискивает нечто холодное и жесткое меж рефлекторно сжавшихся полушарий. Останавливается. Парень вынужденно подсовывает едва ли слушающиеся руки под голову и с опаской оглядывается через плечо. Напрасно. Штука, прижатая к его расщелине, оказывается именно тем, о чем он подумал, и достаточно большой и толстой, чтобы вызвать панику. Он это не примет, не сможет, не хочет. Он бессильно прячет лицо в локтевом сгибе.       — Ангелус, я все понял… Я прошу прощения… Не… не надо… — Невнятно бормочет Уильям, признавая — временно, только сейчас! — поражение. Мужчина отпускает его, позволяя облегченно распластаться по грязному полу.       — Могу представить, чего тебе стоило сказать это, но, боюсь, извинения и мольбы тут ни к чему. Я не беру тебя в наказание, я беру тебя, потому что таково мое право. Признаться, я мог сделать это с самого начала… Но совсем без игры было бы неинтересно, согласен?       Уильям зарывается в собственную руку, безысходно мыча. Бред. Он не чья-то собственность, и эта больная семейка, эта тьма — не может он этому принадлежать. Даже если что-то в нем вопреки всем разумным доводам и противно чувствам именно этого и хочет. Быть частью, принадлежать. Неужели только так он может быть принятым?       — Не трясись так, лучше расслабься, расслабь мышцы. Слушайся меня, и даю слово: тебе даже понравится.       Ангелус больше не торопится. Видно, проверяя готовность Уилла следовать указаниям, снова поднимает его на колени и устраивается между них, похлопывает по внутренней стороне ляжек, намекая сильнее расставить ноги. Перемещения отдаются острыми уколами в области лодыжек — переломы еще свежи. Уильям незаметно тянет стопы, решив, что лучше сосредоточиться на боли, отстраниться от того, как бессердечная ирландская свинья бережно ласкает неповрежденные избиениями напряженные мускулы пониже спины; плавно перемещается ладонью по копчику, останавливая движение на середине поясницы, и мягко надавливает. Скрипя зубами, Уильям прогибается, выставляя задницу, как какая-то портовая шлюха. Раздается хрустящий звук, и вязкое, жидкое тепло растекается меж полушарий. О, дьявол, он использует свою кровь, чтобы смазать вход. Может ли быть еще хуже?.. Совсем насухую? Должно быть. Уильяма мутит.       — Вот так, умница, — снисходительные ободрения во время того, как Ангелус растирает кровь по неожиданно чувствительному месту и вводит туда один палец, совсем не помогают побороть дух сопротивления. Парень старается абстрагироваться от дикого, хоть и вряд ли болезненного нового ощущения внутри, просто напоминая себе, что не сможет сбежать, пока не сможет наступать на ноги. Память услужливо подкидывает: «Мы можем сломать им крылья».       — Ненавижу тебя, кровавый ты содомит! — Уильям знает, что совершает ошибку, когда не прикусывает язык и выплевывает эту пропитанную беспомощным гневом фразу. Старший вампир разочарованно вздыхает над ним, небрежно добавляя второй, а затем и третий палец. Теперь это дерьмо становится сложно игнорировать, а расслабиться, оказывается, легче сказать, чем исполнить. Внутренности противятся вторжению и, хотя его порывает отстраниться, ускользнуть, он терпит, догадываясь, что пальцы — проявление небывалой милости.       — Когда ты уже оставишь бестолковые человеческие предубеждения позади? — Ангелус даже не звучит особенно разозленным, но тут же напоминает о том, кто он на самом деле, без предупреждения заменяя пальцы своим членом. Тело к такому все еще не готово, а вампир явно больше не желает терпеть. Адское жжение — солнечный свет меркнет по сравнению с этим! — пробирает до самых кончиков пальцев, юношу прошибает ледяной пот и ужас. Мужчина замирает внутри его задницы на бесконечный промежуток времени, чтобы после начать движение вперед-назад мучительными, рваными толчками, разрывая и, о боги, пусть не говорит больше, что это не наказание! Уилл мало что знает о таком виде… любви, но то, что сейчас творится над телом, кажется до одури неправильным. Ни один человек в здравом уме не стал бы предаваться греху, будь это всегда так кошмарно.       На периферии сознания он слышит хлопки ударов плоти о плоть, слышит тяжелое, наполненное похотью дыхание сверху и что-то еще, в чем не сразу распознает собственные рыдания. Человек в нем — молодой джентльмен, поэт — бесконтрольно, горько плачет от унижения, загнанности, стыда и боли, из которой, похоже, нет выхода. Жалость к себе, своей утраченной жизни застревает комом в горле, не дает сделать вдох, он задыхается и падает, падает, падает в бесконечный черный колодец…       Там, на дне, во тьме и сырости, есть кто-то еще. Этот кто-то не скулит и не барахтается в пустой борьбе. В нем чувствуется злая, темная сила и самое порочное из всех наслаждение кровью, той мощью, которую она дает и забирает, наслаждение свободой, следующей сразу за порогом боли, наслаждение возможностью быть связанным и принадлежать чему-то большему.       Уильям не успевает разобраться с возникшими образами, только внезапно осознает, что это не ново. Эта путаница — двое там, где должен быть один — тянется с того самого момента, как он открыл глаза после своей смерти и вошел в новую не-жизнь. Ему хочется прислушаться к себе, но все это меркнет, когда вдруг Ангелус смыкает разгоряченные трением пальцы на его члене, искусно поглаживая и стискивая в чертовски правильных местах. Их смешанная кровь облегчает движение внутри, снижая остроту неприятных ощущений, но старик совсем выжил из ума, если думает, что сможет возбудить его… Одновременно с мыслью о смехотворности задумки, он толкается в сложенную чашечкой руку. Тело ищет способ избежать мучений, ищет ласки, более не подчиняясь уму.       — Видишь? Я же говорил, что тебе понравится, — самодовольно, словно снисходит с царственного пьедестала, как это умеет только он, утверждает Ангелус, нагнувшись к лицу Уилла. Смачно, по-кошачьи прикусив мочку уха и сразу же зализав место укуса, вновь распрямляется, обхватывает запредельно напряженный торс и умело смещает угол проникновения, входя на всю длину и, вместе с тем, замедляясь. Новый удар задевает какое-то место внутри, что вырывает из груди всхлип, не совсем похожий на звук страдания. Это повторяется снова и снова, с каждым новым толчком сладость растекается в животе, а член пульсирует, готовый взорваться. Боль не исчезает, но, смешиваясь с новыми… сложно поддающимися описанию импульсами, вскоре становится от них неотличимой.       Голова кружится, это кажется безумием даже большим, чем все, что произошло за три месяца вампиризма. Слезы не перестают, крупными каплями падают с ресниц, мгновенно впитываясь в отсыревшую древесину. Он теряет связь с реальностью, связь между разумом и телом, теряет себя. Вся власть и сила, весь он в руках раздирающего его изнутри и вынуждающего этим наслаждаться демона. Он и сам демон.       Ангелус вдавливается в него все тяжелее, медленнее, и все быстрее, резче качает его стержень. Уильям, сам не ведая, что творит, неумело двигает бедрами навстречу, не мешает последним крупицам контроля уйти. Боль была невыносимой — сменившее ее удовольствие вскоре становится еще более невыносимым. Уильям корчится и мечется против мастерских манипуляций над собой, против пальца, скользнувшего в истекающую щель на жестком до каменности органе, против пятерни, властно направляющей изгибы его спины, против завораживающего сильного голоса, бормочущего какую-то красивую чепуху на гэлльском.       — П-пожалуйста… — Парень прочищает поврежденное криком горло. Он не знает, когда кричал, как не знает, о чем просит, но «пожалуйста» все же волшебное слово, услышав которое, Ангелус всем весом раздавливает значительно меньшего Уилла, изливаясь в него с протяжным, нечеловеческим рыком. Усиление давления и последнее сжатие члена с неконтролируемой больше силой толкают за край. Он снова падает, несется вниз, не чувствуя, как достигает дна. Или вершины. Дальше — только мрак и тишина.       Верх и низ пропадают как концепция, размываются стены погреба и границы мира, органы чувств отказываются работать. Это длится долго. Может быть, вечность. Потом его, подобно тряпичной кукле, в очередной раз переворачивают и перекладывают. Становится удобно, тепло и уютно, будто он вернулся домой; что-то горячее и мягкое касается лба — мамин поцелуй? Нет.       — Тише, мой дорогой мальчик, тише, теперь все хорошо… — Уильям узнает голос. Вспоминает, где и с кем находится. Не без труда разлепив веки, сквозь мутную влагу слез разбирает довольную, безмятежную улыбку нависшего над ним коршуном Ангелуса. Обнаруживает, что лежит у того на коленях, невольно прильнув щекой к мощной груди. — Нас ждет столько веселья впереди… Добро пожаловать в семью еще раз. — Вампир целомудренно целует его в висок и в податливо распахнутые уста. Отстранившись, призывает своего демона и опускается к сонной артерии. Уильям не чувствует уже ни боли, ни страха, ни удовольствия, пока его пьют досуха, только нечто странное, тонкое, как паутина, и тягучее, как смола, протягивается к сознанию достаточно отчетливо. «Нечто» незнакомый голос изнутри называет связью. И он готов бы поверить голосу, отдаться, позволить Сиру позаботиться о себе, оставить прошлое в прошлом, как вспоминает печальную улыбку своего истинного Сира, когда он предложил ей уехать вдвоем и, наконец, понимает, что только что произошло.       Ангелус победил.       В последний момент перед тем, как Уильям, обескровленный, снова лишается чувств, старик подносит свое заботливо прокушенное запястье к его рту и не в меру бережно поддерживает голову, словно не калечил днями и не насиловал всего несколько минут назад.       Уильям сдается, принимая дар семейной крови. Соглашаясь на повторение своего перерождения. Он не уйдет. Не сбежит. Здесь он принадлежит. Тот, другой — демон, поселившийся в его сердце, — радуется. Человек сидит тихо, не зная, осталось ли тут место для него.

***

      Кровь старшего вампира линии действует стремительно, заживляя раны и наполняя вены силой. Сутки он провел в полубреду, и лишь смутно помнил, как Ангелус относил его в ванну, потом — в спальню. Укутывал в одеяла. Припоминал властную руку Дарлы на своем лбу и ворчание о том, что ей не нужен еще один лишившийся рассудка ребенок в доме, Аврелианцам без того только дай повод потешиться с ущербной семейки любимицы Мастера. Ангелус парировал, что она недооценивает юного Уилла, и тот будет нарываться на новые неприятности уже через пару недель. Дрю он не помнил совсем и боялся, что их общий Сир еще не закончил с предъявлением своих прав. Будто того, как он влез между ними и забрал друг у друга для себя, недостаточно.       В особняке пусто. Уильям, прихрамывая на обе ноги, шаркает из комнаты в комнату без цели, не надеясь никого найти. Этой ночью все отправились на охоту. Самого его оставили выздоравливать и пообещали принести что-нибудь особенное, прямо как обыкновенная любящая семья. Парень усмехается этой мысли, оказавшись на пороге кухни. Он ковыляет внутрь и опускается за пыльный стол для готовки. Кухней тут никто практически не пользуется: вампиры отдают предпочтение свежей и необработанной пище, как известно.       Уильям смотрит перед собой, в большое окно, выходящее на сторону улицы. За резным забором останавливается экипаж с четырьмя роскошными рысаками. Отрешенно отмечает, что мог бы сейчас взять немного золота и хрустящих купюр из сейфа, надеть пальто и покинуть эту проклятую семью навсегда. Один. Он опускает взгляд на свои руки, на все еще заметные черные синяки на них, и слезы вновь просятся из глаз.       Экипаж, словно в насмешку, еще очень долго не движется с места. Уилл кладет голову на стол и закрывается руками. Слабый, бестолковый, доверчивый простак. Думал, что продемонстрирует свою самостоятельность, установит собственные правила и, наконец, покажет Дрю, что может позаботиться о ней лучше какого-то Ангелуса. На самом же деле, у него никогда не было и шанса, потому как никогда не было настоящего соперничества между ними. Ублюдок вел собственную игру с самого начала, только чтобы преподать урок: истинной любви, как и настоящей свободы, не существует. Есть только принадлежность и обладание или одиночество и смерть.       — Уильям? Любовь моя, что случилось? — Чарующий глубокий голос неуверенно окликает его. Он осматривается и замечает ее. Друзилла. Настоящая, стоит прямо перед ним, и тень переживания пролегает складкой на идеальном высоком лбу. Уилл криво лыбится, задаваясь вопросом, искренна она или играет. Хотя они не оставались наедине с момента неудавшегося отъезда, сейчас он чувствует, что не вполне готов к встрече. Девушка присаживается рядом, осторожно привлекая его в свои объятия. Он позволяет.       — Друзилла, — четко выговаривает вампир, пробуя имя на языке, как впервые, — Ты ведь знала, как все будет? Еще там, на крыше. Или раньше.       Девушка распахивает багряные уста, но Уильяму уже не нужен ответ. Знала и продолжила подыгрывать его ложным фантазиям. Кто из них еще больше болен?       — Если бы ты все объяснила, я бы понял. Сделал бы, как скажешь.       «Теперь буду делать, как говорит он».       — Ты злишься? — Дрю недоверчиво хмурит брови, пытливо заглядывает в лицо. — Разве ты не видишь, каким простым и прекрасным все стало? Теперь наша сказка по-настоящему красива! — Ее восторженный тон, наконец, выводит Уилла из оцепенения.       — Что за вздор ты несешь? Красивая? Ты играла со мной, заставила поверить, будто мы предназначены друг другу, чтобы потом просто отдать меня, как какую-то наскучившую игрушку! Могла бы сразу позволить Ангелусу обратить меня, раз так хотела, чтобы он превратил меня в свою шлюху! — Уильям срывается, вскочив на ноги и вырвавшись из обманчивой безопасности ее рук. Вампирша ненадолго зависает, но, словно не заметив перемены, безмятежно вспархивает со скамьи и принимается рыскать по кухонным шкафчикам. Праведный гнев Уильяма сменяется замешательством. — Что, черт возьми, ты делаешь?       Наконец, в углу самой нижней полки Друзилла находит то, что ее интересует, и дважды хлопает в ладоши, прежде чем опуститься на колени в пышных юбках вечернего туалета и со стекольным звоном достать нечто из глубины. Этим оказывается битая посуда на металлическом поддоне, который она, покружившись, ставит на столе перед ним.       — Что это значит? — непонимающе бормочет Уильям. Несколько сервизных чашек и тарелок со сколами и трещинами, но вполне сносного вида. Должно быть, слуги припрятали, чтобы забрать домой. Битая посуда не нужна господам.       Друзилла берет две одинаковые чашечки и подносит их к носу юноши. Он хмурится и снова смотрит на нее, демонстрируя недоумение.       — Это разбитые чашки, — вполголоса произносит она, выпучив глаза, как если бы раскрывала невероятную тайну.       — Я вижу, Дрю, но что это значит? — Что ж, по крайней мере она добилась того, что он перестал истерить, как оскорбленная девица.       — Они плохие, их больше не приглашают на чаепитие с новенькими хорошенькими чашками… — Уильям начинает улавливать мысль, к которой она ведет, и мрачнеет. — Ты был новой красивой чашечкой, такой белый и блестящий, и ты бы ушел, о, ты так сильно хотел уйти, и я не могла объяснить, ты не смог бы меня понять…       — Пока он не сломал меня.       — И теперь мы оба сломаны, в трещинах, все-все, и мы всегда будем вместе здесь, в темноте, — В танце она неясно кивает лебединой шеей в сторону пыльной полки, зияющей чернотой под приглушенным светом одинокой лампадки, принесенной Уиллом с собой. — О, я так счастлива, моя любовь, мы будем большой счастливой семьей и никогда-никогда не расстанемся!       Верно, они будут. Уильям начинает понимать. Он завороженно наблюдает за ее химерными движениями. Часть его по-прежнему грустит, но другая, пробужденная в том злосчастном погребе, хочет пуститься в пляс вместе с темным, жестоким в своей красоте существом перед ним. И он протягивает к ней руки, мгновенно забыв о своей хромоте, — она ловит их в свои, целует, прижимает к сердцу. Глаза в глаза. Он ни разу не видел столько обожания в ее пылающих голубым огнем глазах.       — Красивая история, Дрю. — На устах расцветает злобная ухмылка. Они кружат в вальсе, натыкаясь на столы и тумбы, сбивая локтями кухонную утварь. Уилл целует возлюбленную в налитые губы и почти забывает об огромных лапищах Ангелуса на своем теле, об ощущении его внутри, об отметивших его клыках и о том, как сильно ему это понравилось. Не забывает только обещание веселья.       Уильям, может, и сломан, но он точно не птица. Он — надтреснутая чашка и больше не может использоваться по назначению, а значит, не принадлежит миру. Он принадлежит Ангелусу, Дрю и Дарле, связанный с ними одной тьмой, и не принадлежит никому.       Ангелус ошибается, свобода существует. Она сразу за полным разрушением. Теперь он, наконец, готов стать настоящим вампиром. И начнет, пожалуй, с выбора нового имени — хватит «юному Уиллу» править бал.       Пожалуй, он все же засчитает очко в свою пользу. И очко — в пользу своего нового Сира.