Часть 3
10 февраля 2024 г., 23:24
Истерика вокруг жестокого двойного убийства, одной из жертв которого стал чертов пилер, не затихает следующие две недели. Заголовки пестрят новыми, все более абсурдными подробностями, а очевидцы событий так и вовсе выступают главным препятствием между правосудием и «бесчестными преступниками». Ангелус говорит, таковы они, люди: скорее напридумывают самой невероятной и нелепой чуши, чем заглянут реальному страху в глаза.
Покидать Лондон, как надеялся Уильям, не приходится. Единственное, что из поместья на Сент-Джеймс переезжают в пригород; первое время Дарла так недовольна, будто ее вынудили перебраться в зловонные трущобы и питаться требухой, что бросают дворовым кошкам. Но, успокоившись, она даже соглашается научить Уилла читать кровь и различать эмоции по запаху. Вскоре он понимает принцип и чаще задумывается о том, что в состоянии развивать эти, да и другие навыки, самостоятельно, без надзора, контроля и, само собой, унижений, которые шли в комплекте со старшими вампирами.
Какого дьявола он должен терпеть столь пренебрежительное и высокомерное отношение к себе? Раньше казалось правильным подчиняться заявленной иерархии, пока он был слабым и несведущим. Теперь же… Чем больше думает об этом, тем меньше смысла это имеет. Пускай Дрю держалась за своих Сира и Грандсира из-за неспособности позаботиться о себе в одиночку. Теперь-то она не одна. У нее есть Уильям. И, пускай не без помощи Ангелуса и Дарлы, но теперь он знает все необходимое, чтобы выжить. Они с Дрю могли бы наконец уехать и начать жить по-своему. Разве Дарла не покинула своего Сира, кем бы не был этот несчастный, когда нашла «своего мальчика»? И другое дитя Ангелуса — Пенн, что ли, — давно живет сам по себе, ни перед кем не отчитываясь.
Стоит проведать Друзиллу в детской, где она поселилась по приезде, узнать, планирует ли она дальше молча таращиться на огонь в камине или шептаться со своей коллекцией кукол. Иногда его возлюбленная погружается глубоко в себя, даже впадает в ступор. Столкнувшись с этим впервые, Уильям, признаться, запаниковал, но остальные только отмахнулись и предупредили, что в такие периоды бедняжку лучше не трогать. По сей день это остается одной из немногих вещей, с которыми юноша согласен беспрекословно. И все же, может, сегодня удастся пригласить Дрю прогуляться?
На втором этаже, где расположены все жилые комнаты, ноздри Уильяма наполняет что-то тяжелое, резкое, в то же время приторное, аж зубы сводит. Заинтригованный сочетанием ароматов, он продвигается вглубь небольшого коридора, к полоске света из единственной приоткрытой двери, ведущей в кабинет безвременно почившего графа Осмонда (или Десмонда?).
В любопытстве заглянув в дверную щель, он выхватывает широкоплечий силуэт Ангелуса, низко склонившего голову над совсем крошечной фигуркой Дарлы. Напряженные пальцы вампира ловят разряженный воздух вокруг ее узловатых плеч, губы подрагивают, он рвется вперед и в одночасье откатывается назад, будто не может преступить невидимый барьер. Судя по лихорадочному блеску вожделения в черных глазах, Дарла долго играла с ним, уворачиваясь от любой попытки прикоснуться к своей бархатистой коже. О, эта женщина настоящая мастерица в том, чтобы довести мужчину до исступления. Да и жертвы ее в большинстве своем сами радостно бегут на заклание. Ведьма.
Уильям качает головой с усмешкой на устах. Они с Дрю тоже любят игры, но извращенные отношения этих двоих целиком сотканы из сплошного лицедейства. Весь их союз — лишь затянувшаяся пьеса.
Пора уходить. В отличие от некоторых, он не увлекается подглядыванием за чужой страстью. И все же, ноги прирастают к ковру, взгляд неотрывно следит за руками Ангелуса, сжимающимися теперь на плечах Дарлы, словно он намерен их раскрошить, но вдруг передумывает и благоговейно проникает под оборки кремового вечернего наряда, спуская бретели. Теперь точно пора уходить или хотя бы отвернуться, не пристало смотреть на оголенную плоть чужой дамы, не пристало смотреть на непотребства… Эти мысли возникают сами собой, но чувствуются пришедшими издалека, из другого мира.
Дарла запускает пальцы в растрепанные волосы мужчины, вынуждает под неудобным углом склониться для вожделенного поцелуя. Сама остается на месте мраморной статуей Афродиты, не встает на носочки и не тянется вверх ради его удобства. Забавно, что такое маленькое существо может иметь столь большую власть над кем-то, кого называют Бичом Европы. Не забавно только, что этот самый Бич имеет такую же власть над возлюбленной Уильяма.
Их поцелуи отражают искусность, искушенность, ненасытность. Дарла разворачивается спиной, мазнув узкой ладонью по щеке Ангелуса, который игриво захватывает лилейные белые пальцы зубами и без лишних слов разрывает мешающий корсет, притягивает ее к себе за тончайшую талию — пышный зад драпированной юбки с шелестом упирается в его чресла. Женщина откидывает голову на плечо любовника, жадно припавшего языком к ее шее; самодовольно смеется, когда со злобным рычанием он раздирает плохо поддающиеся дорогие ткани, отчаянно желая добраться до плоти под ними. Она изгибается, трется о него, от чего он нетерпеливо, порывисто вздыхает. Ангелус стискивает упругие груди, двумя пальцами щипает и царапает ногтями персиковые соски, вырывая из глубины ее горла развратные, бесстыдные стоны.
«В них нет ни капли очарования — чистая похоть», — высокомерно заключает Уильям. Жар, охвативший его от щек до низа живота, заставляет почувствовать себя почти человеком и, наконец, стыдливо отвести взгляд. Когда он вновь поднимает глаза, бесконечно жалеет, что не заставил себя уйти раньше. Ангелус, задравший уже юбки своего Сира и обернув их вокруг ее талии, смотрит прямо на него. Отраженный свет от камина создает иллюзию, словно его почерневшие очи пылают. И, о святые и грешники, Дарла устремляет взор в направлении внимания любовника. Уильям ожидает, что они придут в ярость от того, что он посмел подглядывать - они же продолжают раскачиваться в унисон, не разрывая зрительный контакт с ним. Ангелус, словно нарочно, сгребает блестящие ткани платья, оголяя живот Дарлы, на что она лишь сладко и коварно прикусывает нижнюю губу, блаженно откинув голову ему на грудь.
— Хочешь присоединиться, малыш? — Томно выдыхает она, и Уильям в ужасе отскакивает от двери.
Кретин, идиот! Благопристойный молодой человек не позволил бы себе такого. Как никогда не оказался бы здесь, в этом мире.
Он пятится, спотыкаясь о ковер, и торопливо уходит, как бежал бы с места преступления.
— Мальчишка все еще такой человек… — раздается вслед рассеянное и слегка огорченное замечание Дарлы.
— Это так раздражает… — приглушенный рык Ангелуса настигает уже у дверей Друзиллы, — Но нет ничего непоправимого.
***
Лишь вынырнув из протопленного дома на хрустящий снег, Уильям чувствует, как пыл постепенно утихает, пожар на дне живота начинает тлеть. Он втягивает холодного воздуха мертвыми легкими и подставляет лицо крупным белым хлопьям. Дрю, тихо ступающая рядом, пытливо таращится на него всю дорогу через сад, за которым их ожидает тихая, унылая улица, как и большинство чертовых улиц и дворов, и полей, и парков в чертовом пригороде. Но он не жалуется. Его принцесса наконец-то заинтересовалась чем-то, кроме своих жутких игрушек и голосов в голове, так что, carpe diem, вперед, пока есть шанс вытащить ее из затянувшегося сна наяву. У самих кованных ворот, недоброжелательно устремившихся заостренными шпилями ввысь, они впервые встречаются взглядами. Дрю странно улыбается, прикусив щеку изнутри, явно сдерживаясь от комментария, который совершенно очевидно смутит спутника. Уилл первым опускает глаза, рука невольно тянется почесать затылок, вместо чего он машет миньону, стерегущему периметр, чтобы тот отварил вход. — Папа и бабушка не присоединятся? — Любопытствует девушка, пока дородная детина с глуповатым выражением демонического лица возится с замками. Уильям раздражается из-за того, в какой простоте Дрю упоминает об ублюдках, по вине которых она закрылась в себе на бесконечно долгие две недели. Так и порывает сказать, что они немного заняты пожиранием друг друга в кабинете. — Нет, эта ночь только наша, любовь. — Он улыбается настолько открыто и честно, насколько вообще способен, и протягивает своей леди открытую ладонь. Ее пальцы привычно ложатся поверх его, словно были созданы, чтобы идеально там помещаться. В пекло Ангелуса и в пекло Дарлу: эта ночь принадлежит не им.***
Снегопад. Уильям-вампир любит свежий снег так же, как любил Уильям-человек. Друзилле пушистые снежинки и хрустящие сугробы тоже по душе, она перескакивает с ноги на ногу, довольная скрипучим звуком, вырывающимся из-под подошв сапожок — нежность, которую не выразить ни на одном живом и мертвом языке, разрывает юношу изнутри в эту чудесную ночь. Они находят молодую пару — влюбленные отчего-то всегда пахнут сладостью и совершенно точно самые вкусные. Как джентльмен, Уилл берет на себя уборку: перерезает бездыханным телам горла, перекрывая укусы, снимает украшения и забирает увесистый портмоне у мужчины из-за пазухи. Да, он не такой уж бездарный ученик и сможет позаботиться о безопасности для себя и своей принцессы, когда это необходимо. Едва Уильям заканчивает, Друзилла в нетерпении хватает его за рукав и вытаскивает из переулка. — Звезды сегодня такие яркие, они зовут нас, хотят, чтобы мы посмотрели! — Уильям едва поспевает за ее темпом, ноги увязают в сугробах. Спотыкаясь и поскальзываясь, он задирает голову вверх, чтобы убедиться: звезды бывает видно только в ясную погоду, небо черным-черно. — Заберемся на крышу, чтобы лучше видеть, любовь? — В любом случае, у него нет ни единой причины рассеивать заблуждение, которое делает его Дрю такой счастливой. Друзилла поразительно ловко управляется со своим нарядом, взбираясь вверх по отвесной стене старого дома в два этажа. Она нащупывает, скорее даже предчувствует самый неприметный уступ и без труда оказывается наверху, ни грамма не потеряв в грации. Уильям справляется совсем не так умело: карабкается, сосредоточенно сопя, выискивает, за что зацепиться, и несколько раз едва не срывается. Слава богам, все же добирается до белеющего снежной шапкой козырька с минимальным сохранением достоинства. Стоит ему подтянуться в последний раз и закинуть одну ногу на крышу, Дрю нетерпеливо втаскивает его наверх — так, словно он ничего не весит. Уильям вновь и вновь поражается ее невероятной силе. Он отряхивает колени от мокрого снега и, наконец, снова распрямляется, сравнявшись взглядами с любимой. Она смотрит на него без выражения, как вдруг озорной всплеск проскакивает в черных под уличным освещением глазах, и уголки губ дергаются вверх. — Ты водишь! — Пискливо выкрикивает Дрю, одновременно с этим хлестнув Уильяма ладошкой по плечу, и уносится прочь. Уильям наблюдает, как снег с серебряным шелестом рассыпается из-под ее обуви, и кидается следом. Двумя стремительными тенями они несутся против разгулявшегося ветра — это как плыть против течения, только вместо паники и страха, что тебя унесет и потопит в опасных водах, чувствуешь кураж и детский восторг. Уильям думает побороться с самой бурной рекой однажды. С той силой, что сейчас гудит в его венах, он сможет все. Абсолютно все, чего не пожелает… Осталось лишь избавиться от ненужного балласта. Друзилла пропадает из виду, нырнув за дымоход на соседнем доме. Азарт головокружением ударяет в голову: пусть она старше, ловче и быстрее, он так сильно любит, что преодолеет сами законы природы, но ни за что не упустит ее. Перепрыгнув на следующую крышу, юноша уходит в сторону и окликает девушку. Та притормаживает, вертя головой, — Уилл использует это промедление, чтобы обогнать ее, броситься наперерез и сбить с ног с победным криком. — Поймал тебя! Снег забивается за воротник, залепляет нос, рот и слепит глаза, пока они катятся вниз по скользкой черепице в шуточной борьбе. Прямо перед тем, как полететь вниз и завершить прогулку отскребанием друг друга от брусчатки, Уильям тормозит, ухватившись одной рукой за водосточный желоб, а другой крепко прижав к себе Дрю. Они замирают на краю крыши с перепуганными лицами, но, встретившись взглядами, облегченно, пусть и несколько нервно, смеются. — Ты ведь не думала, что я позволю тебе упасть, принцесса? — подтрунивает вампир. Друзилла растягивает губы в милой улыбке, приподнимаясь над ним, и убирает пряди, разметавшиеся по его лбу. Перчатки у нее промокли насквозь — Уильям порывается спросить, не замерзла ли она, забыв, что это невозможно. Они не люди — живые мертвецы. Тогда почему он чувствует себя как никогда живым? Снежные хлопья не жгут безжизненную кожу, но ощущаются приятным холодком, пока они лежат, наполовину утонув в снегу и задрав носы к небу. Уилл на ощупь находит тонкое девичье запястье, подныривает под него, переплетая свои пальцы с пальцами своего Сира. Он готов признать эту маленькую вылазку лучшим свиданием, что у них было. Значит, сейчас лучшее время, чтобы затронуть так волнующую его тему. — Дрю… — Девушка лениво откликается мычанием, не отрываясь от рассматривания водопада снежинок, срывающихся с черных небес. Уильям деликатно сжимает ее ладонь в своей, надеясь все же привлечь внимание. К счастью, она поворачивает голову и глядит на него с вопросом. Удивительно, но она выглядит как-то иначе, хотя все так же, как и всегда. — Ты позвал меня, так говори же теперь, что хотел, — Ласково и в то же время насмешливо призывает Друзилла, тоже сжав его руку. Тогда Уильям и обнаруживает, в чем таинственная, едва уловимая перемена. Ясность. Его принцесса смотрит на него с небывалой ясностью и чистотой во взгляде, да и ведет себя… Нормально. Он ошеломленно моргает, боясь, что наваждение рассеется, но нет, похоже, просветление подлинное. Что ж, значит, судьба и впрямь благосклонна к ним сегодня. — Скажи, почему ты обратила меня? Я имею ввиду, не именно меня, а… Вообще, для чего было превращать кого-то? — В голове вопрос звучал намного четче и, должно быть, даже человек самого здравого ума ничего не понял бы. Уильям смущенно прокашливается, чтобы продолжить пояснение, но Дрю не позволяет. — Почему ты спрашиваешь? — Выпаливает она. Юноше сдается, возлюбленная не особенно довольна или, быть может, встревожена его словами. Возможно, стоит оставить это. — Ты говорила, что я буду твоим защитником, но… Ты не позволяешь защитить тебя от Ангелуса и Дарлы, что бы они не делали. И ты так привязана к ним, к нему, тогда почему?.. Для чего тебе я, если есть он… они? — Они семья… — Сконфуженно шелестит Дрю, скосив взгляд в сторону. Уильям, разгорячившись, пренебрежительно фыркает. — Семья! Что это за семья, которая на каждом шагу говорит тебе, что и как делать, и избивает до поросячьего визга за каждый промах?! — Он негодует. — Я могу быть твоей семьей. Я думал, ты для этого и выбрала меня. Чтобы мы создали собственную семью. — Ты уже моя семья, Уильям! — Она тоже негодует. Они отворачиваются друг от друга двумя надутыми детьми. Но рук не отпускают. Молчат. Недолго. — Я обратила тебя, потому что хотела иметь что-то, что будет только моим. Мой прекрасный злой принц. Хотя его сердце не может биться, кажется, что оно пропускает удар от этого признания. Только ее. В бедламе, который она милосердно зовет семьей, всем правят старшие. Их семья, их дом (каждый, что они занимают, перекусив хозяевами), их правила и только их решения. Конечно, Дрю захотела нечто только для себя. И это он. Он. — Тогда давай уедем, — Ее слова придают сил проявить решительность, — Любовь, прошу, подумай над этим. У нас будет собственная семья. Ты и я — только друг для друга, и что мы не возьмем, все будет только нашим. Будем путешествовать, развлекаться и пировать без оглядки на кого-то еще… — Разумеется, Уильям жаждет добавить, без оглядки на кого именно. Не для того он рос под удушливым гнетом требований и традиций, чтобы после смерти подчиняться новым надуманным правилам. По каким бы причинам Дрю не терпела до сих пор издевательства старого ублюдка и его суки-сира, стоит ей согласиться, и они уедут туда, где ни они, ни кто-либо другой больше не сможет причинить ей боль. Уильям станет намного лучше и сильнее любого Ангелуса, если только она доверится ему. «Молю, доверься мне!» Друзилла смотрит на него все так же непривычно осмысленно, изучая, раздумывая; лицо искажается попеременно тысячью эмоций: удивление, озадаченность, признательность, испуг, грусть, тоска, радость. Она расплетает их пальцы и стаскивает освободившейся рукой перчатку с противоположной. Кладет ладонь на его щеку, заботливо поглаживает влажную от растаявшего снега кожу. — Ты хочешь все делать по-своему, мой милый революционер? — Уильям, не зная, что на подобное отвечать, только медленно моргает и, затаив дыхание, ждет продолжения. — Да, давай уедем. Только мы с тобой и звезды. Он счастлив, что наскакивает на любимую с поцелуями, едва не сорвавшись со скользкого края крыши. Она хохочет, стискивает его в тугих объятиях, как бы говоря: «Я тоже не позволю тебе упасть». — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя… — Каждое «люблю» Уилл сопровождает быстрыми, хаотичными поцелуями в обе щеки, губы, нос и глаза. Друзилла довольно жмурится, подставляется с неописуемым удовольствием, напоминая нежащегося на солнышке котенка. Такие, как они, скрываются от солнца, а не наслаждаются им. — И я люблю тебя! Люблю-люблю-люблю тебя! — В подтверждение, вампирша соскальзывает в демоническое лицо и прокусывает его шею на месте шрама от самого первого укуса, связавшего их судьбы вместе. О, да к черту солнце, зачем им солнце, если они есть друг у друга! Когда приходит пора возвращаться, Дрю несет привычную чушь, спрашивает, пригласят ли они с собой подруг мисс Эдит, фантазирует о том, что они могли бы стать странствующими монахами. Уильям слушает вполуха — он должен подготовиться к тому, как сообщит Ангелусу об их решении. В конце концов, как джентльмен, он должен нести ответ за себя и свою даму.***
К следующему вечеру все самое необходимое собрано и уложено в два чемодана черно-коричневой кожи, шляпную коробку и скромных размеров саквояж. Благодаря вампирскому преимуществу отнимать все, что нужно и просто приглянулось, без зазрения совести, они могут позволить себе путешествовать налегке. Короткий зимний день позволил Уильяму выйти и договориться об экипаже, что доставит их на ближайшую железнодорожную станцию, уже в районе четырех вечера, до пробуждения старшей пары. Не то чтобы он таился, вовсе нет, просто не хотел, чтобы пришлось объясняться в дверях. Теперь он ожидает, устроившись с краю заваленной свидетельствами сборов кровати в покоях Друзиллы. Нервно косится на настенные часы: экипаж вскоре должен прибыть к воротам особняка. Дрю по-прежнему возится с вещами — Уильяму думается, она больше развлекается, вываливая все из шкафов и шкафчиков и устраивая беспорядок, нежели правда что-то складывает. Он одаривает ее теплой улыбкой и нетерпеливо подскакивает. Пора рассказать обо всем Ангелусу, затем попрощаться с ним и Дарлой и отправляться в путь. Ангелус обнаруживается в кабинете, где прошлой ночью приключился конфуз. Уильям вроде ступает внутрь, но тут же стушевывается и едва не теряет всю свою решимость. Да в конце концов, для извращенца оказалось нормальным вынудить их с Дрю совокупляться у него на глазах, а потом… Они вампиры, выше человеческих норм и законов, пора прекратить так реагировать. Чудесно, теперь он смущается из-за собственного смущения. Так у него ни за что не выйдет построить диалог на равных и убедить Грандсира в том, что он никакое не «дитя», «мальчик» и не «юный Уилл». Благо, Ангелус стоит спиной к двери и не может видеть этих жалких метаний. Он так сосредоточенно высматривает нечто в окне, важно скрестив руки на груди, хотя там лишь тусклое серо-черное небо и садовые деревья, что Уильям в принципе сомневается, было ли его присутствие замечено. — Итак, что это, Уилли? — Тем не менее, он заговаривает первым, не отрываясь от созерцания голых ветвей за стеклом. Младший вампир вроде привык к способности остальных узнавать друг друга не то по запаху, не то по особенности шагов, и все равно вздрагивает от внезапности. — Вы двое с самого рассвета шуршите, как парочка мышей по кладовой. В интонациях Уильяму чудится улыбка. О том, что чем старше вампир, тем острее у него слух, он, признаться, совсем запамятовал. Что ж, лучше расквитаться с делом поскорее. За ними должны приехать с минуты на минуту. — Мы с Друзиллой обсуждали то, каким мы видим наше совместное будущее, и решили… — Вы решили! — Что это — удивление? Или глумление? Уильям мешкает. — И что же вы решили? Собираетесь пожениться в милой маленькой часовне, переехать в твое семейное гнездышко и нарожать толпу толстеньких карапузов с очаровательными маленькими клыками? Ангелус отходит от окна к столику-бару у ближней к Уиллу стены, хотя визитера по-прежнему будто бы не замечает. Тот стискивает кулаки и зубы, принуждая себя пропустить сарказм и неуважение мимо ушей. Старик наливает себе сразу сто пятьдесят виски из хрустального графина. Впервые скользит задумчивым взглядом по застывшей в дверях фигуре и берет еще один стакан, наполняет, молча протягивает. По-прежнему не нарушая тишины, плюхается в одно из кресел-близнецов, расположившихся друг напротив друга, и неряшливым жестом, свойственным людям, что привыкли к власти, приглашает присоединиться. Раз уж этому суждено стать их последней на неопределенный срок беседой, Уильям решает проявить учтивость, присаживается напротив и салютует своему Грандсиру. Приятный напиток отдает паленым деревом и ванилью: что-то ирландское, как обычно. — Прости, но я не разделяю твоей иронии. Я пришел, чтобы сообщить о нашем с Дрю намерении оставить вас. И, безусловно, чтобы поблагодарить за все, чему ты и Дарла нас научили, за все, что вы нам дали. Мы уедем сегодня и начнем все сначала, по-своему… — Заготовленная официальная речь ему не идет, часть него откровенно смеется с тех слов, что вырываются изо рта сами по себе, с того, как сильно он напоминает сейчас Уильяма Пратта: даже невольно тянется к переносице — поправить очки, которых там давно нет. Он одергивает руку от лица и делает два неприлично крупных глотка, твердо решив закончить начатое, как бы пафосно это не звучало. — Можешь не продолжать. Ответ — нет, — резко отрезает Ангелус, категорично выставив перед младшим руку. Уилл хмурится, в замешательстве открыв рот. Ответ «нет» на что? Разве он задал вопрос? — Что? — Тупо уточняет он, невольно заерзав на месте. Собеседник, окончательно сбив его с толку, устало откидывается назад и закатывает глаза. — Нет, я не даю вам своего разрешения, мальчик. — Разъяснение сквозь зубы не приближает их к взаимопониманию. Уильям успевает выдохнуть единственное «но», как его снова перебивают. — Да-да, «но» ты не спрашивал разрешения. Я заметил. Но это так не работает. Вшивый Птенец не решает в обход Мастера Вампира, Дитя не решает за своего Сира, или Грандсира, или… Думаю, ты понял. Теперь иди, разговор окончен. — Нет. Ну уж нет. Знаешь, я хотел, чтобы наше прощание вышло цивилизованным, но это похоже чересчур для такого дикаря и деревенщины, как ты. Меня не волнует очередная чушь про демонскую иерархию! Что бы по-твоему не значило быть Сиром, я иного мнения, и я больше не намерен сносить издевательств и особенно того, как ты смеешь обращаться с леди, моей леди. Твой дом — твои правила, так? Значит, нас не будет в этом доме. Теперь разговор окончен. Уилл стремительной походкой покидает кабинет, убежденный в собственной правоте и удовлетворенный тем, как отстоял свою точку зрения перед самодовольным индюком. Достаточно. Больше никаких нравоучительных речей, больше никакого подчинения. Никому. Точно уж не Ангелусу. Его дикая роза деликатно выглядывает из приоткрытой двери спальни, склонив голову набок, что обычно выдает в ней заинтересованность. Уильям глубоко вдыхает — сдерживать бурлящий в жилах гнев оказывается непросто — и как можно мягче произносит. — Поспешим, любимая, кэб уже должен ждать внизу. — Он проходит мимо в комнату и, не глядя, подхватывает два чемодана, не особенно заботясь, догадается ли она захватить остальное. Уилл бы и этого не брал, не будь там игрушек и любимых нарядов Дрю, без которых она категорически отказывалась ехать. Вампирша наблюдает, как он проносится по коридору, в очередной раз цепляясь через треклятый ковер, и не столько спускается, сколько обрушивается вниз по лестнице. Она едва поспевает за ним, так и не взяв остаток вещей. Славно, быстрее будет. — Мы, что же, не попрощаемся? Невежливо уходить, не попрощавшись! — Поучительным тоном свиристит она, противоречиво по-детски раскачиваясь рядом с его ухом, пока он спешно готовит их пальто. Они будут выглядеть слишком подозрительно в глазах простого человеческого кэбмена, если покажутся на морозе без верхней одежды. — О, бабушка! То есть, Дарла! Я должна была сказать тебе… Что-то невероятно важное… Что же это было? Уильям рассеянно озирается, обнаруживая женщину всего в десяти футах от себя. Она смиряет их обоих, вместе с чемоданами и пальто, ошеломленным взглядом из-под красноречиво взлетевших вверх бровей. — Мы уезжаем. Навсегда. Дрю, ты хотела попрощаться… Мы хотели, мадам… Дарла — тараторит Уильям, все еще с трудом справляясь с нахлынувшими эмоциями, к которым добавляется беспричинная тревога и диковинное щемящее чувство за грудиной, призывающее его… Остановиться. Остаться. Он не может остановиться или остаться. Он все решил, и эти вздорные мысли не имеют никакого. кровавого. смысла. — Уезжаете? Боги, может леди провести два часа наедине с собой и не обнаружить, что все окончательно слетели с катушек, пока ее не было?! — Уильям и Друзилла провожают причитающую аки измученная мать семерых детей Дарлу наверх. — Ангелус! Ангелус, ради всего святого! Если ты не разберешься со своими своевольными щенками раз и навсегда, я сама это сделаю, и клянусь проклятым Орденом проклятого Аврелия, тебе мои методы не понравятся! — Что еще за «Орден Аврелия»? — Уилл непонимающе кривится. — А. Мы из Ордена Аврелия, милый. Похоже, это одно из того важного, о чем я забыла сказать. В этой коробочке так много голосов, что я за всеми не успеваю… Ясно. Что ж, возможно, это имело какое-то значение раньше, но больше не будет. Уильям подталкивает Дрю к выходу, указывая подбородком миньону отворить двери. Ледяной ветер врывается внутрь, облизывает щеки и треплет не уложенные волосы. Молодой вампир вдыхает аромат зимы, хвои и свободы, поднимает ногу для шага навстречу новой жизни и… Отлетает в другой конец прихожей, пробивая затылком деревянную настенную панель. Хватается за ушибленное место — пальцы погружаются в липкую, горячую влагу. Какого черта? Автоматически среагировав на боль, демон выходит на первый план, изменяя его лицо на ребристое, клыкастое и наверняка уродливое. Подняться в один прыжок, отдав руководство все еще чуждой сущности, обретающейся в его теле, оказывается намного легче и эффективнее всего, к чему он обычно прибегал. Уильям остервенело бросается вперед, наметив громоздкую фигуру перед распахнутыми дверьми, которая определенно Ангелус и определенно виновата в его выдранных волосах и трещине в черепе. Подонок уворачивается в последнюю секунду — Уилл нелепейшим образом пробуравливает лбом пустоту, подобно быку на родео, и по инерции вылетает во двор, проехавшись по остекленевшей ледяной корочке на пороге и рухнув коленями на недавно расчищенную дорожку. За спиной раздаются выверенные тихие шаги. — Да что тебе надо, сучий ты сын?! — Уильям одновременно резко разворачивается и поднимается на ноги, сталкиваясь практически нос к носу, если бы не разница в росте, с Ангелусом. Его белое от ярости лицо с контрастно непроницаемыми, безжалостно спокойными глазами вопит о том, что в планах Уилла что-то пошло решительно не так. — Пришло время нам серьезно поговорить о семейных ценностях, Уилли, — зловеще цедит старик. Слова лишь на мгновение опережают кулак, приземлившийся четко в висок. Парировать он не успевает, потеряв связь с внешним миром еще до того, как встретился щекой с блаженным холодком притоптанного снега на подступах к ненавистному «отцовскому дому».
