Rab için Laleler

"Ибрагим, Паргали Ибрагим! Из-за тебя я пролил кровь невинного человека! Проклинаю! Пусть еще до конца года тебя постигнет та же участь!"

Глаза Искендера-паши безумные, чёрные, как османская ночь. Ибрагим лежит неподвижно на холодной земле и видит над собой его белое лицо, настолько, что на его фоне глаза кажутся бездонными пропастями глазниц. Искендер молчит, покойники всегда молчат. Лишь указывает рукой на чей-то силуэт в тумане. Ибрагим с усилием поворачивает голову и видит Повелителя. В глазах Сулеймана разочарование и скорбь.       – Государь… – шепчет Паргали сипло, пытается подняться, но султан поднимает вверх руку. Четыре палача с верёвками в руках появляются словно из ниоткуда.       – Повелитель! – вскрикивает Ибрагим, прежде чем петля верёвки смыкается на его шее. Сулейман смотрит словно сквозь него невидящим взглядом, Искендер рядом смеётся хрипло, закидывает голову назад и трясёт ей. Верёвки душат, Ибрагим хватается за них пальцами и отчаянно кашляет, пытаясь поймать хоть немного воздуха. Он просыпается от собственного кашля в своей же постели. Ибрагим рывком садится на кровати, пытается откашляться, но только больше задыхается, хватается руками за шею, скребёт по ней пальцами, пока приступ, наконец, не отпускает. Паргали обессилено падает на подушку, когда в дверях спальни появляется встревоженная Хатидже.       – Ибрагим… – произносит она одними губами, готовая расплакаться от волнения. Ибрагим взъерошенный, с красным лицом и вздувшейся веной на лбу, с блестящими от слюны губами. Из похода он вернулся совсем больным. Его мучили кашель, слабость и головные боли. Ночи в палатках были очень холодными, простыть было не трудно.       – Тебе нужен лекарь, – Хатидже садится рядом с ним на кровать и кладёт свою изящную ладонь на одеяло. Ибрагим накрывает её руку своей, и Хатидже поднимает на него глаза. Вчерашним утром ещё её взгляд был холодным и решительным. А той же ночью – отчаянным, переполненным этой болезненной любовью, когда она плакала перед ним и просила его вернуться. Когда её тонкие пальцы комкали злосчастное письмо и швыряли его в огонь. Ибрагим любил её. Он помнил ещё тот трепет нежности, невыносимо покалывающий изнутри, когда его пальцы касались нежных рук Хатидже. Помнил, как сердце заходилось бешеным стуком где-то в горле, когда удавалось поймать её долгий взгляд из-под едва подрагивающих ресниц, и Ибрагим был готов с головой бросаться в омуты этих глаз, забыв о чести и своём положении. Помнил, как скрипка пела в его руках, словно пытаясь высказать в надрывном голосе струн всё то, что творилось на его душе. Теперь скрипичный футляр покрывал слой пыли. Стало как-то не до музыки, не до любви. Ибрагим много думал о своей любви к Хатидже. Она была нежной, как цветок, но такой сильной, что заполоняла собой всё вокруг, распирала его изнутри, заставляя сердце всё пытаться проломить хрупкую клетку рёбер. Она то успокаивалась в своём желании вытеснить из его головы всё, кроме одной лишь себя, то вновь вспыхивала, словно сверхновая звезда на ночном небе. С Нигяр было иначе. С ней был будто бы морок, наваждение. Она была такой близкой и желанной, с ней родилась горячая страсть и такая сладостная иллюзия того, что его кто-то действительно понимает в этом дворце. Ибрагим не любил её, но она была ему нужнее воздуха. Только с ней он мог дышать полной грудью и жить, а не делать вид. И всё же между любовью и жизнью он неизбежно делал выбор в пользу первой.       – Госпожа, вы зря так переживаете. Я в порядке, – доверительно произносит Паргали, его голос всё ещё сипит после кашля. – Это просто простуда и усталость. Обычное дело после длительного похода. Сегодня Повелитель удостоит нас своим визитом. Лучше подумайте об этом.       – Ты никак не поправишься, я волнуюсь, Ибрагим, – упрямо повторяет Хатидже, комкая в пальцах край одеяла. – Не ходи сегодня никуда, тебе нужен отдых. Она смотрит исподлобья с робкой надеждой. Знает, что Ибрагим ни за что дела ни на день не оставит. Но Паргали улыбается, обхватывает пальцами тонкое запястье и тянет её к себе на кровать, тут же заключая в объятия. Хатидже смеётся и больше для вида возмущается, но в конце концов укладывается рядом, устроив голову на груди Ибрагима.       – Госпожа моя, – пальцы Паргали ласково перебирают локоны мягких волос. – Как истосковалось по вам моё сердце.       – Молчи, Ибрагим, – просит Хатидже, мягко касаясь губами его шеи. – Ты снова здесь, со мной. Я хочу посадить цветы в саду.       – Цветы? – задумчиво переспрашивает Паргали. – Какие?       – Тюльпаны, – произносит Хатидже после короткой паузы. – Их было очень много в Манисе. Мне они так нравились. Брат всегда велел их высаживать там.       – Как пожелаешь, моя госпожа, – одними губами произносит Ибрагим. – Всё, что пожелаешь.