Rab için Laleler

      – Паргали. Ибрагим поднимает голову, встречаясь глазами с пристальным взглядом Сулеймана. В них он, казалось, видел уже всё: и тёплую нежность, и холодное безразличие, и обжигающий гнев. Свою смерть. Но каждый раз он смотрел в глаза султана, словно в ясное небо над Босфором, и его сердце раз за разом возвращалась в Манису, в те далёкие времена, когда они были близки, как братья, а будущее им обоим казалось светлым и безграничным.       – Отчего ты так бледен? Ибрагиму кажется, что он слышит нотки обеспокоенности в голосе повелителя, но сейчас ему бы хотелось, чтобы он перешёл к делу, за которым его позвал.       – Хатидже за тебя волнуется. Она говорит, ты до сих пор не оправился после похода.       – Женское сердце склонно преувеличивать и переживать понапрасну, – улыбается Ибрагим и коротко кашляет в кулак. – Моя простуда почти прошла, но госпожа слишком болезненно всё воспринимает, вам ли не знать, государь. Сулейман улыбается, и в уголках его глаз собираются мелкие морщинки. Ибрагим чувствует себя отвратительно, его мутит с самого утра, но от этой улыбки повелителя на душе становится очень тепло. Паргали давно не видел его таким, хотя каждый раз заглядывал в глубину его глаз, отчаянно надеясь увидеть в ней хотя бы отголоски того времени, когда между ними не было стен из сомнений и разочарований, когда они могли говорить друг с другом честно и открыто. Даже когда осознание того, что однажды его покровитель станет его палачом, прочно засело в его голове, Ибрагим с поразительным упрямством продолжал вновь и вновь искать дорожку к сердцу повелителя, с которой сбился, кажется, уже давно. Но разве стоит винить мотылька за то, что он тянется к свету?       – Я говорил с Эбуссуудом-эфенди, – наконец переходит к делу Сулейман. – О новом своде законов. Я знаю, что у тебя тоже есть мнение на этот счёт. И я хочу прислушаться к нему.       – Моё мнение вы знаете, повелитель, – Ибрагим кивает, стараясь говорить сдержаннее, в последнее время он поразительно легко вызывал гнев Сулеймана. – Я за перемены. Если мы хотим жить в современном государстве, нам нужны современные законы. Это не только законы Шариата, в этом и принцип перемен.       – Твоё мнение я всегда уважал и уважаю, Паргали, – султан кивает, и Ибрагим замечает в его пытливом взгляде едва уловимую перемену. – Но не забывай о том, что законы Шариата нужно чтить превыше всего. Ибрагим открывает рот, чтобы согласиться, когда в дверь раздаётся стук. В комнате появляется Михримах, и Ибрагим, даже склонив голову, чувствует на себе её цепкий взгляд. И чувствует, как улыбка повелителя становится нежнее, когда он смотрит на неё.       – Оставьте нас с отцом. Её голос звучит омерзительно требовательно. Сулейман не велел ему уходить, но никогда не перечил мелким капризам любимой дочери. Ибрагим оскорблён, он снова встречается глазами с нетерпеливым взглядом Михримах, и к горлу внезапно подкатывает дурнота. Он склоняет голову, делает три торопливых шага назад и выходит за дверь. В коридоре неожиданно душно. Ибрагим быстрым шагом проходит вдоль стен дворца к выходу в сад. Ему необходимо попасть на свежий воздух как можно скорее, потому что перед глазами резко темнеет, а воздуха в лёгких катастрофически не хватает, собственные шаги отдаются от каменных стен гулким эхом и пульсом бьют по вискам. Ибрагим почти выбегает в сад, глубоко вдыхая воздух улицы, и через мгновение заходится в кашле. Вместе с кашлем накатывает волна тошноты, и визирь успевает только согнуться пополам в ближайших кустах, прежде чем его рвёт на траву. Ибрагим чувствует себя совершенно унизительно, он сплёвывает горечь слюны и продолжает кашлять, утыкаясь лицом в ладони. И, только когда это прекращается, и он снова может дышать, Паргали разгибается и встречается глазами с ошалевшим взглядом Сюмбюля-аги.       – Ибрагим-паша… – начинает было евнух, но взгляд у визиря такой, что он тут же замолкает.       – Клянусь, я убью тебя, если хоть одной живой душе расскажешь, – сквозь зубы рычит Ибрагим. – Пошёл вон. Сюмбюль исчезает с быстрым кивком головы, а Ибрагим только тяжело выдыхает. Нечего было и надеяться: Сюмбюль не станет молчать о том, что видел. Великому визирю Османского государства нельзя быть больным. Многие только этого и ждут. Но чёртов евнух всегда оказывался там, где ему меньше всего стоило быть. Ибрагим переводит дыхание, опускает взгляд на свои ладони, на которых слишком отчётливо видны мелкие алые капельки, и его бросает в дрожь от увиденного. Собственные заверения всех в том, что он просто простудился в походе, теперь не кажутся ему убедительными. На ватных ногах Ибрагим возвращается во дворец и доходит до своих покоев. Он плещет в лицо прохладной водой из умывальника, заставляя себя успокоиться и мыслить трезво. На чахотку его состояние не похоже, это уже хорошо. Пытаясь унять надвигающуюся панику, Паргали садится за свой рабочий стол, решая сосредоточиться на делах. Сулейман говорил о законах, значит, стоит составить собственный свод поправок, которые потом можно будет предложить на Совете. Следующие часы он, действительно, занимает работой. Ни приступов кашля, ни тошноты за это время не случается, и это несколько успокаивает. Ибрагим чувствует себя измотанным, и внезапный скрип открывшейся двери заставляет его вздрогнуть.       – Нигяр, – в голосе визиря нескрываемое раздражение. – Я говорил тебе никогда сюда не приходить.       – Меня никто не видел, – заверяет она, подходя ближе к столу. – Паша…       – Уйди, Нигяр, – Ибрагим поднимается на ноги, чувствуя тяжёлую усталость от этого дня, от этого ещё не начавшегося разговора. От её взгляда, в котором сплелись в тугой узел щемящая тоска и глупая надежда.       – Я хотел бы иметь дочь. Красивую, с такими же глазами, как у тебя. Это ваши слова, помните? Ибрагим помнит. Каждое слово, сказанное ей тогда, помнит. Как шёл на поводу у своей освободившейся души, разбрасываясь пустыми обещаниями. Может, и внезапная болезнь его – просто расплата за чужое разорванное в клочья сердце? За мёртвого ребёнка, так и не успевшего увидеть отца?       – Нигяр…       – Хатидже-султан приказала убить мою дочь, – в её глазах слёзы такие горькие, что Ибрагим снова начинает эту горечь ощущать. Горло противно скребёт, он сглатывает и смотрит ей в глаза. – Мою крошку. Невинное дитя. Даже обнять не дала. Кровь вашей дочери, паша, на её руках.       – Нигяр, я сказал… – Ибрагим осекается, кашель дерёт горло, он склоняет голову, откашливаясь в кулак, и через пару секунд вновь поднимает взгляд. Смотреть в её глаза больно физически. В них больше нет того живого огонька, который пленил его когда-то, только бесконечная скорбь, такая глубокая, что в ней утонешь, едва задержишь взгляд хоть на секунду дольше. Но Ибрагим не хочет больше тонуть вместе с ней.       – Убирайся, – сипит он, выдыхая тяжело и шумно. – Я сказал, пошла вон! Нигяр задерживается только на одно мгновение, после чего склоняет в поклоне голову и торопливо выходит за дверь. Теряя контроль на какие-то секунды, она прижимается спиной к холодной стене коридора, закусывая губы в беззвучных рыданиях. За той же стеной в своих покоях Ибрагим задыхается от кашля, скребёт короткими ногтями по коже шеи и шумно, словно утопающий, ловит ртом воздух. Ему кажется, что он задохнётся окончательно, и он даже успевает подумать о том, когда обнаружат здесь его тело, как приступ вдруг внезапно прекращается. Ибрагим доходит до кровати и без сил валится на спину. Он боится снова увидеть кровь на ладонях, но всё же поднимает руки к своему лицу, пока сердце заходится беспомощной надеждой, что они окажутся чистыми. Внутри всё обрывается, когда он снова видит окровавленные ладони, а ещё какой-то белый скомканный ошмёток. Ибрагим садится на кровати, берёт его пальцами и рассматривает. Это оказывается самый настоящий цветочный лепесток, и у визиря голова идёт кругом. Откуда в его горле или лёгких мог взяться лепесток белого тюльпана? Ибрагим подходит к умывальнику, смывает кровь с рук и губ, отмывает от крови тонкий лепесток. Болезнь это или проклятье, но с этим нужно было что-то делать, и он знал только одного человека, кто мог бы помочь.