Rab için Laleler

      – Может, не поедешь никуда? – спрашивает Хатидже, подходя со спины к мужу и опуская ладони ему на плечи. Она нежно касается губами его шеи и после устало утыкается лбом в его плечо. – Останешься дома, Ибрагим? Моё сердце так неспокойно, не хочет тебя отпускать.       – Госпожа, какие могут быть беспокойства? Я ведь еду во дворец по приглашению Повелителя, – Ибрагим поворачивается к ней лицом и мягко берёт её пальцами за подбородок, заглядывая в глаза. – Что со мной может случиться?       – Не знаю, Ибрагим, – Хатидже отводит взгляд и беспокойно вздыхает. – Но мне очень тяжело на душе. Предчувствие, будто что-то плохое произойдёт.       – Хатидже, не переживай, – просит Ибрагим, проводя пальцами по её щеке в нежной ласке. – Повелитель сам пригласил меня на ифтар. Неужели ты хочешь, чтобы я отказал ему? Хатидже только вздыхает, но на это ей нечего ответить. Подобный отказ сейчас только отдалит Ибрагима от султана, а у них только начали выстраиваться прежние доверительные взаимоотношения. И ей совсем не хочется, чтобы её тревога захватила и супруга. Ибрагим и сам, хоть и был рад приглашению государя, но предстоящий ифтар не казался ему простым испытанием. Он всё ещё не оправился от своей болезни, приступы случались с ним, хоть и реже, но часто приходили в самый неподходящий момент. Он мог только молить Всевышнего о том, что за весь вечер в компании Повелителя он ни разу не почувствует боль в груди, не начнёт задыхаться и кашлять.       – Ты собрался рано, – замечает Хатидже.       – Я хочу зайти в свой кабинет, прежде чем отправиться к Повелителю, – поясняет Ибрагим. – Я хотел проверить кое-какие документы.       – Пообещай, что не задержишься надолго, – просит она.       – Обещаю, – кивает Ибрагим и нежно целует её губы, прежде чем уйти. Этим вечером небо словно заволокло туманом, не давая пробиться сквозь него свету звёзд. В Топкапы тихо. Все разошлись по комнатам в ожидании ифтара. Ибрагим слышит, как его шаги гулким эхом отдаются от стен коридоров дворца. Он заходит к себе в кабинет, сразу поворачивается к столу и замирает, увидев за ним Сулеймана.       – Повелитель? – он спрашивает и тут же кланяется, едва не забыв об этом от удивления.       – Паргали, – мягко улыбается султан. – Хорошо, что ты уже пришёл. Я искал у тебя некоторые книги и увидел скрипку. Ты так давно не играл на ней, а я так соскучился по её звучанию. До ифтара есть время, не сыграешь ли ты мне что-нибудь?       – Конечно, Повелитель, – Ибрагим кивает с улыбкой, берёт в руки футляр и жестом предлагает падишаху пройти на балкон. Когда Сулейман садится, Ибрагим бережно достаёт скрипку и смычок. Он и сам не помнил теперь, когда играл на ней в последний раз, но он закрывает глаза, делает вдох, и пальцы сами зажимают верные струны, а всё вокруг них наполняется мелодией красивой и печальной. Ветрено, как перед грозой, но Ибрагим, играя, вспоминает лёгкий бриз с моря, когда они с братом бежали встречать лодку отца к берегу. Как мама играла им перед сном, и Нико засыпал сразу, а он, Тео, всё лежал и не мог наслушаться. Сулейман вспоминает, как Ибрагим играл перед ним впервые в Манисе. Та же самая мелодия, что тронула его сердце, навечно поселившись в нём вместе с тем, кто так нежно и искусно исполнял её. Мысли и воспоминания уносят его далеко. Сулейман вспоминает, как во время прогулки в лесу Ибрагим спас его от вражеской стрелы. Как на Родосе закрыл собой от летящего в него кинжала. Как был всегда рядом с ним на поле боя, готовый защищать его ценой собственной жизни.

"Ради вас, шехзаде, и умереть не жалко" – произносит семнадцатилетний сокольничий, юный раб из Парги, только что спасший жизнь своего господина.

"Повелитель, всё это время я жил только ради вас" – шепчет Великий визирь Ибрагим-паша на выдохе, умирая в своих покоях в собственном дворце от отравленной стрелы неприятеля.

И Сулейману так больно от этих воспоминаний, что на его глазах выступают слёзы. Сегодня к нему приходил Эбуссууд-эфенди и дал ему ответ, как казнить того, кто столько лет был ему ближе брата.       – Эту мелодию играла нам с братом в детстве мама, – произносит Ибрагим, когда музыка заканчивается, и Сулейман поднимает глаза на него.       – Я помню, ты играл её мне в день нашей первой встречи в Манисе, – поизносит он с теплом.       – Маниса… – улыбается Ибрагим. – Так там было хорошо. Вот бы снова съездить туда с вами, вспомнить прежние дни. Сулейман глубоко вдыхает, чтобы успокоить сердце, которое щемит и ноет от боли, когда он слышит эти слова.       – Съездим, Паргали, – наконец кивает он. – Весной обязательно съездим. Губы Ибрагима трогает искренняя улыбка, и Сулейман через силу улыбается тоже. Следит за тем, как Паргали складывает скрипку обратно в футляр и думает о том, что одним неверным решением сегодня может обречь самого себя на вечные муки и бесконечную тоску по дорогому сердцу другу. И никто тогда не излечит его скорбь, ведь он сам дал ему столько свободы в рабских оковах. Дал столько власти, отдавал самое дорогое ему, что ни попросит, даже видя, как тщеславие и гордыня затуманивают рассудок Ибрагима, делая его слепым. Хотел ли он свободы? Обменял бы всё, что имеет, на неё одну?       – Солнце уже село, – произносит Сулейман, стараясь отогнать мысли прочь и просто насладиться их общением, как прежде. – Пойдём, Паргали. За ужином к ним присоединяется Хюррем. Очевидно, она крайне удивлена тому, что Ибрагим тоже здесь. Едва ли её это радует, но она старается держаться невозмутимо. Ибрагим, впрочем, тоже. Он заводит с Повелителем разговор, и ей ничего не остаётся, кроме как присоединиться к нему, изображая вовлечённость. Покинуть их, едва придя, было бы оскорблением. Ибрагим отвечает на её вопросы так, словно они каждый день ведут светские беседы друг с другом. Но Сулейман больше молчит, наблюдает за ними обоими, но больше – за Ибрагимом. Сейчас и не скажешь, что между ним и Хюррем настоящая вражда, напряжение ощущается едва ощутимо. Тогда стоит ли удивляться тому, как Ибрагим улыбается ему, смотрит в глаза так искренне, а без ведома Повелителя позволяет себе такие слова?

"На семи холмах столицы трёх континентов, опоясанных двумя морями, люди преклонят колени перед моими статуями, присягу мне принесут" – произносит Ибрагим, думая, что его никто не слышит, стоя перед статуями в своём саду.

"Оказывается,у Ибрагима уже давно есть другая женщина.Она ждёт от него ребёнка, уже скоро она должна родить!" – в отчаянии, со слезами на глазах произносит любимая сестра Сулеймана, красавица Хатидже, и её сердце стонет от боли.

Сулейман старается сбросить с себя морок наваждения. Он уже вспоминал все эти моменты – и хорошие, и плохие, бесчисленное количество раз за последние дни, тщетно пытаясь найти ответ на волнующий вопрос в своей душе. В глубине её он надеялся, что Эбуссууд-эфенди не найдёт решения, и у него не будет этого чудовищного выбора, терзавшего его не одну ночь, не давая уснуть. Ибрагим заслуживает наказания, он переступил черту, перешёл все возможные границы, сделал всё, чтобы не оставить сомнений, но сердце Сулеймана всё равно терзается ими. Что будет с Хатидже, потеряет ли он её, как потерял Бейхан прежде? Каким ударом это станет для Мустафы, потерявшего к своим годам уже так много дорогих сердцу людей? И что станет с ним самим? Как он будет жить с вечной памятью о друге, который любил его больше собственной жизни? Хюррем тактично просит дать ей покинуть ужин, ссылаясь на необходимость вернуться к Джихангиру, и Сулейман позволяет ей уйти. Его мысли сейчас всё равно слишком далеки, и это, наверняка, заметно.       – Ибрагим, – произносит Сулейман. – Я бы хотел, чтобы ты остался во дворце на ночь. Эти слова даются ему так тяжело, что даже голос звучит как-то неестественно сипло и глухо.       – С радостью, Повелитель, – кивает Ибрагим, принимая предложение. – Тогда, с вашего позволения, я отправлюсь к себе. Это, на самом деле, кстати. Ещё в течение ужина он ощутил сдавливающую боль в лёгких и скребущий горло кашель. Он бы предпочёл никуда не ехать сейчас, а сразу лечь в постель. Тем более, что Хатидже, наверняка, уже спит, поэтому вряд ли станет переживать, а утром он обязательно вернётся к ней. Сулейман кивает, позволяя ему уйти. И всё смотрит на него, пока Ибрагим кланяется и отходит к двери. Не сводит взгляда, словно пытаясь запомнить его таким, как сейчас, навсегда, словно стараясь насмотреться на него, как будто бы это хоть как-то поможет унять боль. Палачи предупреждены. Сулейман говорит себе мысленно, что другого выбора у него нет.

"Эй, сон! Куда бы ты не направился, какую встречу бы не посетил, этому месту суждено быть разрушенным. Этой же ночью ни в коем случае не приходи сюда, не порти эту встречу. Ибо этой ночью, на этой встрече мы живы лишь красотой которая отражается на его лике"

Вернувшись в свои покои, Сулейман боится подойти к собственной постели. Смотрит на неё, не решаясь приблизиться, словно уже это станет чертой, что навсегда разделит будущее и настоящее, сделав его прошлым. В своих покоях Ибрагим переодевается и ложится в постель. Неожиданная слабость наваливается, придавливая тяжестью одеяла, что даже трудно разомкнуть веки.

"О, очи! Этой ночью вы в восхищении взирали на красоту его чудесного лика. И не жалейте ни мгновения, что не сомкнулись. Не тоскуйте, что не дали мне уснуть. Я клянусь этой ночи,что наступила с темнотой и окутала нас, что не увидеть мне сна"

Сулейман выходит на балкон в своих покоях, смотрит усталыми глазами в темноту сада и глубоко вдыхает ночной воздух, необычно прохладный. Звёзд почти не видно. Будет гроза. Значит, Аллаху угодно, чтобы этой ночью она разразилась не только в его душе. Ибрагим не хочет засыпать так сразу. Ему хочется ещё раз вспомнить события этого вечера. Вспомнить нежную мелодию скрипичных струн, разговор о поездке в Манису весной и тёплую, такую искреннюю улыбку Повелителя.

"Эй, сон! Уходи! Уходи! И одари своими дарами тех, кто не спит этой ночью, тех, кто проводит её в молитве, наполни их сердца любовью. Как печально, что люди спят! Что все уснули. Ты есть, и ты спи. Да благословит Всевышний Аллах. Эй, сердце! Прошлой ночью тебе не удалось сомкнуть очи. А этой ночью тебе хуже, чем вчера. Ещё меньше хочется спать, чем вчера. Я стал, словно месяц. Перестал спать ночами. До самого утра бодрствую, размышляю"

Веки наливаются свинцом, всё тело тяжелеет от усталости. Сулейман понимает это, когда опирается о балконные перила неосознанно, а лишь потому, что сон берёт своё. И он возвращается в покои, на постель, потому что он уже давно всё решил, и оттягивать это только мучительнее. Ибрагим заслужил это. Он всё равно рано или поздно должен понести наказание. Ибрагим в своей постели тоже сдаётся сну. Воздух перед грозой такой влажный, что им трудно дышать, но он так устал, что даже это не может помешать ему уснуть этой ночью. И когда он вообще в последний раз спал в Топкапы?

"Эй, друг! Тот, что близок всем тоскующим. Ночью открой своё сердце, открой очи! Увидь меня! Услышь меня! Месяц стал мне свидетелем, звёзды стали моим воинством. Эй, месяц! Будь этой ночью защитником против стрел, которыми мечут звёзды"

Сулейман закрывает глаза, проваливаясь в тяжёлый сон. Где-то в бесконечных коридорах дворца четверо немых палачей отсчитывают секунды, чтобы пойти к покоям Великого визиря. Ибрагим просыпается среди ночи резко – от того, что не может вдохнуть. Как будто грудь и горло сковало цепями. Он рывком садится на постели, всматривается в темноту комнаты, но вокруг никого. Он один задыхается в своих покоях, его душит болезненный кашель, и удаётся лишь пару раз судорожно схватить ртом немного воздуха, но это почти не помогает. Нужно выйти на улицу, там больше воздуха, и отчего-то сейчас это кажется единственным верным решением. Ибрагим пытается встать с кровати, но ноги не слушаются, он делает пару шагов, прежде чем упасть коленями на пол. Кровь стекает по подбородку, растекается перед ним по полу узорчатыми пятнами. Этот вечер, ему казалось, был верным шагом на пути к его исцелению. Разве мог он ошибиться снова? Сулейман распахивает глаза. В следующую секунду его бросает в холодный пот, изнутри пробирает липкий ужас.       – Ибрагим… – сипло выдыхает он в пустоту, только сейчас понимая, что уснул. Вместе с этим приходит осознание, что он не хочет. Он не может допустить этой казни. Сулейман срывается с места, бежит в коридор из своих покоев. Он ещё может, он должен успеть догнать палачей, успеть остановить их и отменить собственный приказ. Ибрагим чувствует, как холодеют кончики пальцев. Последние силы ушли на попытки подняться с пола, которые так и не увенчались успехом. Чёртовы тюльпаны застревают в горле, это уже не лепестки – это скомканные, порванные бутоны белых цветов, испачканные кровью. Ибрагим бессильно царапает ногтями шею, горячие слёзы обжигают уголки глаз и скатываются по вискам. Сколько их ещё будет, сколько он может провести без единого вдоха? Потолок его покоев плывёт перед глазами. Он бы хотел увидеть Хатидже ещё раз. Хотя бы прикоснуться к ней. Сулейман успевает. Он видит спины палачей, когда они уже готовятся зайти в покои Великого визиря, но он успевает их догнать. Испуганный и запыхавшийся. Ему не страшно отменить собственный приказ сейчас, что он и делает – гораздо страшнее было не успеть. И этот страх заставляет его толкнуть дверь в покои Ибрагима, просто убедиться, что он жив. Сулейман делает шаг и замирает в оцепенении. Ибрагим лежит на полу посреди комнаты, и его глаза смотрят невидящим взглядом в потолок. Пол вокруг усеян, словно снежными хлопьями, лепестками и цветами белоснежных тюльпанов, и повсюду кровь: на полу, на цветах, на руках и губах Ибрагима, на его одежде и шее. Откуда здесь столько цветов?       – Паргали, – дрожащим голосом зовёт Сулейман, на ватных ногах подходит ближе к нему и тяжело падает рядом с ним на колени.       – Ибрагим! – Сулейман хватает его за плечи, заглядывает в пустые глаза, припадает ухом к его груди, тщетно пытаясь услышать стук сердца.       – Ибрагим… – он бессильно всхлипывает, обхватывает ладонями лицо Паргали, прижимается к его лбу своим, целует побелевшие щёки. Сулейман видит краем глаза цветы и вспоминает, как цвёл их сад в Манисе. Махидевран любила розы, но он сам видел красоту в белых цветках тюльпана. И Хатидже, он помнит, так восхищалась ими. Они ведь должны были поехать в Манису весной… Но откуда эти воспоминания и эти цветы? Что утаил Яхья, когда они встретились в охотничьем домике? Сулеймана душат слёзы, стекают по его щекам и падают на бездыханную грудь Ибрагима. В саду не умолкает дождь, и само османское небо оплакивает вместе с Повелителем мира самую верную и большую дружбу в его жизни, разбиваясь о землю каплями и завывая эхом грозы от невыносимой тоски по разорванному в клочья сердцу великолепного падишаха. От раската грома во дворце Великого визиря просыпается Хатидже. Ожидая Ибрагима, она уснула в зале на тахте, сжимая в ладони подаренную им брошь в виде тюльпана. Сонно моргнув, она переводит взгляд на украшение в руке, и у неё замирает сердце, потому что она готова была поклясться, что раньше не видела в россыпи белых алмазов маленький рубин. Ярко-алый, словно капля крови, окропившая белоснежные лепестки.