Rab için Laleler

"Я вижу в его ладони виноградники, сады, деревья, воды, столь же необъятные и чистые, словно воды моря. Я отдыхаю в тени деревьев, которые вижу в его ладони. Но вы ничего из этого увидеть не сможете. Я знаю, кто есть я. А знает ли он, что является солнцем для меня? Ему это неизвестно. Я – мотылёк, летающий вокруг пламени. Икар, крылья которого расплавились, когда он слишком приблизился к солнцу. Я – Ибрагим из Парги. Я – мотылёк, раб и спутник нашего Повелителя. Мы нашли друг друга в наших странствиях, на полях, где сражались, на полях, где находили и теряли. Позади ни города, ни дороги, ни вёсны и зимы, ни года, а целые жизни. Я оглядываюсь назад – всё прошло, дружба осталась"

Утром солнечный свет, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые занавески, падает на лицо Ибрагима. Он морщится, закрывая лицо ладонью, пытается перевернуться набок, но не зажившие раны дают о себе знать резкой болью. Ибрагим открывает глаза и в эту же секунду понимает, что он всё ещё жив. В памяти всплывают события прошлого вечера и ночи. Матракчи, Хатидже, Яхья-эфенди… и визит Повелителя. Ибрагим помнит каждое слово, что он сказал, и помнит это ощущение необычайной лёгкости и спокойствия, которым сопровождалось каждое слово султана. Кажется, этой ночью ему снилась Маниса. Ибрагим садится на кровати, опираясь спиной о подушки. Это не могло быть хорошим утром: он проснулся взмокшим от температуры, с болью во всём теле, головокружением и слабостью, но впервые за долгое время ему как будто бы легче дышалось. Это не столько радовало, сколько настораживало: Ибрагим прислушивается к собственным ощущениям и, кажется, ему, действительно, лучше. По крайней мере, он больше не чувствует, что умирает. Саднящее першение в горле и сдавленность в лёгких никуда не делись, но мучительная агония, накрывшая его вчерашним вечером, наутро отступила, оставляя его в полном непонимании происходящего.       – Ибрагим-паша, – за коротким стуком в дверь слышится голос Насуха-эфенди.       – Войди, Матракчи, – хрипло разрешает Ибрагим, садясь на постели чуть ровнее. – Сейчас совсем рано.       – Я не мог спать, хотел убедиться, что вы в порядке, – Насух произносит это слегка виновато, подходя ближе. – Как вы себя чувствуете?       – Спасибо, Матракчи, мне лучше, – кивает Ибрагим, и в его глазах горит вновь тот живой огонь, потому что он хочет поделиться с другом тем откровением, что открылось ему этим утром. – Вчера Яхья-эфенди не давал мне уверенности в том, что я доживу до утра. Меня навещал Повелитель этой ночью, мы поговорили с ним, и я всё понял. Я был слеп всё это время. Я зациклился не на той любви, искал решение в Хатидже и Нигяр. Вчера мы говорили с Яхьёй-эфенди, и он предположил, что потерянная любовь может быть любовью Аллаха. Что я разгневал его своими поступками, но сегодня я впервые спал, не просыпаясь среди ночи, и я всё понял. Не Всевышнего я разочаровал, Матракчи. Нашего Повелителя. Поэтому мне легче стало после разговора с ним, он готов вернуться к тому, с чего мы начинали. К тому же доверию и дружбе.       – Но… Вы в этом уверены? – осторожно уточняет Насух, на что Ибрагим сразу кивает.       – Уверен. После того, как я вернулся из похода, Хатидже говорила мне, что хочет посадить тюльпаны в нашем саду. Она говорила, что любила их с самого детства, потому что тогда ещё шехзаде Сулейман всегда приказывал их выращивать в Манисе. Это были его любимые цветы, это ведь очевидно. Ибрагим сейчас сам удивляется тому, что это никак прежде не приходило в его голову. Но, думая об этом, он вдруг понимает: любить Повелителя – это так же, как любить собственных детей, как любить отца и мать, как любить Всевышнего. Любить государя так легко и естественно, что в этом не отдаёшь себе отчёта, что об этом и не задумываешься вовсе. Это как любить бескрайнее ясное небо, солёные морские брызги и солнце. Как любить душную и тёплую звёздную ночь и приятную утреннюю прохладу. Как любить свет и тянуться к нему, в надежде согреться, а не сгореть. Многие сгорают. Но разве стоит винить мотылька за то, что он тянется к свету?       – Что вы планируете делать теперь? – спрашивает Насух .       – Вернуть доверие Повелителя, – произносит Ибрагим. – Теперь, когда я понял, что должен делать, у Хюррем не останется шансов снова испортить наши с ним взаимоотношения. Я не допущу больше ни одной ошибки, которая могла бы разгневать государя, и сделаю всё, чтобы его сердце, как прежде, было открыто для меня. Насух не говорит ничего в ответ ему, только отворачивается в сторону и вытирает глаза тыльной стороной ладони.       – Ты чего, Матракчи? – непонимающе спрашивает Ибрагим.       – Простите, паша, – голос у Насуха слегка надломленный. – Я просто сам почти потерял веру в то, что ещё осталась надежда, но… Я счастлив, что она есть. Я очень боялся, что больше не увижу вас после вчерашнего вечера.       – Ну, перестань, Матракчи, в самом деле, – Ибрагим качает головой. – Я благодарен тебе за твою искренность. Но мне придётся снова попросить тебя об одном деле. Я знаю, что Хатидже сейчас места себе не находит от волнения. Её лучше предупредить, что я планирую вернуться во дворец. Чтобы она могла немного успокоиться и отдохнуть.       – Не беспокойтесь, паша, я отправлюсь в Топкапы и передам ваше послание Хатидже-султан, – кивает Насух. Болезненно ноющие раны не дают визирю долго оставаться в сидячем положении, и он снова откидывается спиной на подушки, зажмуриваясь от режущей боли. Насух-эфенди поднимается, решая дать ему отдохнуть, и кланяется, собираясь уходить.       – Матракчи, – Ибрагим окликает его, когда тот уже открывает дверь, чтобы выйти, заставляя Насуха замереть и перевести на него взгляд. – Я был рад тебя видеть. Насух-эфенди улыбается, и Ибрагим устало улыбается ему в ответ, прежде чем Матракчи совсем уходит. Когда Ибрагим возвращается во дворец, Хатидже ждёт его в саду. И сразу же бросается в его объятия. Ибрагим терпит боль, которой тут же отзывается тело, и обнимает её в ответ, прижимает крепче к себе, и в его руках она кажется такой маленькой и хрупкой. Он утыкается носом в волосы Хатидже и так стоит несколько долгих секунд, просто приходя в себя. За вчерашний вечер Ибрагим успел уже мысленно попрощаться с ней и оставить надежду на то, чтобы встретиться вновь. Когда он, наконец, отстраняется слегка, то смотрит в её глаза, не отрываясь. Хатидже ладонями обхватывает его лицо, смотрит с нежностью и болью и целует его, прежде чем Ибрагим успевает хоть что-то ей сказать.       – Мне Насух-эфенди всё рассказал, – шепчет она, отрываясь от его губ. – Про твои ранения и про то, кто им виной. Она замолкает, и Ибрагим тоже молчит. Они оба были готовы к этому, и тут нечего было обсуждать. Этим утром, когда Матракчи пришёл к ней с вестями о её муже, Хатидже попросила его присматривать за Ибрагимом, искренне считая, что он недооценивает Хюррем. Убеждать самого Ибрагима в этом она уже перестала.       – Пойдём, скорее, внутрь, – опомнившись, она мягко, но настойчиво тянет его в сторону дворца. – Ты такой бледный. Тебе нужно отдыхать и восстанавливаться.       – Хатидже, я в порядке, – слабо протестует Ибрагим, но её напору он сдаётся легко и спокойно, послушно двигаясь с места вслед за ней. – Теперь всё хорошо. Яхья-эфенди очень помог мне, благодаря тебе и ему я снова здесь.       – Я сразу же отправила к нему гонца, как ты уехал, – кивает Хатидже. – Слава Всевышнему, он нашёл время сразу навестить тебя. Благослави его Аллах.       – Аминь. Они поднимаются в покои. Хатидже настаивает на том, чтобы Ибрагим лёг в постель, и он с ней не спорит. Она, наверняка, всю ночь изводила себя тревогой, почти не спала – он не хотел ещё волновать её сегодня. И, откровенно говоря, он и сам чувствовал себя не настолько хорошо, чтобы ещё куда-то отправиться в этот день. Хатидже ложится рядом, устраивает голову на груди Ибрагима и вырисовывает по ней пальцем невидимые узоры. Он запускает пальцы в её волосы, и теперь становится так легко и спокойно, как не было уже очень давно.       – Ты приказала высадить тюльпаны в саду? – спрашивает вдруг Ибрагим, прерывая эту расслабленную тишину.       – Тюльпаны? – Хатидже поднимает голову, чтобы посмотреть на него, непонимающе хмурится, после чего на её лице отражается понимание. – Точно, тюльпаны… Нет, я совсем забыла об этом. Столько всего произошло, было совсем не до этого. Сейчас, наверное, уже поздно, они уже должны вовсю цвести.       – Простите, госпожа, – Ибрагим мягко перекладывает Хатидже с себя на кровать рядом и встаёт, доходит до оставленного кафтана, что-то ищет в нём и возвращается к ней на кровать, протягивая ей что-то в своей руке. – Тюльпаны отцветают, но моя любовь в сердце не отцветёт никогда. Это тебе. Цветок, который, как моя любовь к тебе, всегда будет цвести. Хатидже осторожно берёт пальцами с ладони Ибрагима драгоценную брошь – ювелирное произведение искусства, тончающую работу в виде нежного цветка белого тюльпана с изящным тонким стеблем и усеянным алмазами бутоном. Порой Ибрагим бывал так трогательно романтичен – Хатидже сразу вспоминает их тайные встречи в саду в Топкапы, когда ещё не было никакой надежды на то, что они когда-нибудь смогут любить друг друга, не таясь. Столько лет прошло, а сердце всё так же заходится в волнительной радости от его слов и этих подарков – символов их любви. Она сжимает брошь в руке и снова ощущает его губы своими, полностью, с головой отдаваясь его ласке. В этот день они не покидают дворец. Оправиться от ранений Ибрагим едва успевает – государственные дела не ждут. Он категорически не хотел бы, чтобы где-либо распространились слухи о покушении на его жизнь, поэтому безукоризненно проводит переговоры с французскими послами. Ему кажется, что всё, действительно, налаживается: во взгляде Повелителя он вновь замечает привычную теплоту, а Хюррем, похоже, отчаялась в своих попытках избавиться от него. Ибрагим, в самом деле, старается куда пристальнее следить за каждым своим словом и действием, не давать повода государю усомниться в нём, а Хюррем – его подставить. Занимается делами государства, продолжает наставлять Мехмеда. И, он уверен, это действует самым наилучшим образом. Потерять чужое доверие намного легче, чем завоевать его вновь: размышляя над всем произошедшим, Ибрагим понимает теперь, что подрывал доверие Повелителя долго и последовательно, в течение не одного года, и Хюррем, конечно, очень старалась этому содействовать, но много ошибок он совершил сам. Поэтому чудесного исцеления он не ждёт: его продолжают мучить кашель и боль в груди, но цветов становится всё меньше, и он понимает, что он выбрал правильный путь. И, пожалуй, давно уже не был так близок к победе, как теперь. Стук в дверь покоев султана нарушает тишину.       – Войдите, – произносит Сулейман, не отрываясь от чтения документов. Периферическим зрением он замечает чужую фигуру, склонившуюся в поклоне.       – Повелитель.       – Да, Айяс-паша, – султан откладывает бумаги и поднимает взгляд на своего посетителя. – Ты один?       – Я к вам по особому делу, – произносит Айяс осторожно, слегка нервно сжимая в руках какие-то бумаги. – Я попросил предоставить мне архив документов по переговорам с французскими послами, чтобы лучше изучить их ход. И выяснил, что Ибрагим-паша проводил встречу у себя во дворце, пока вы были в Манисе.       – Да, я знаю, – кивает Сулейман. – Ибрагим-паша докладывал мне об этом.       – Полагаю, вы знаете, что обсуждалось на этой встрече? – уточняет Айяс.       – Айяс-паша, – султан раздражённо сводит брови. – Говори прямо то, что хочешь сказать.       – Простите, Повелитель. Я думаю, вам стоит прочитать вот это, – Айяс кладёт бумаги, что до этого держал в руках, на стол и, поклонившись, покидает покои султана. Непонимающе нахмурившись, Сулейман берёт бумаги. Протокол встречи Великого визиря Ибрагима-паши Хазрет Лери с французскими послами. И пробегается глазами по записанным строчкам. "…Самым хищным из зверей является лев. Его приручают – не силой, а умом. Льва укрощают, соблазняя любимой едой, а потом это становится для зверя привычкой. Его господин держит палку. Не только, чтобы хищник боялся, но и ради того, чтобы защититься, если возникнет какая-либо опасность. Никто другой не посмеет кормить этого льва. Давать хищнику пищу может лишь человек, к которому зверь привык. Львы – это Повелители, мсье. А укротители – визири, понимаете? Правитель Османской империи – это лев. И моя задача – воспитывать великого падишаха, моего Повелителя, воздействуя жезлом истины и правосудия. Я управляю этой великой империей. Всё здесь зависит от моего решения. Даже те приказы, которые отдаёт великий Повелитель, никогда не будут исполнены без моего одобрения…" Внутри у него что-то обрывается, когда он дочитывает последние строчки. Ибрагим, его Ибрагим, который жизнь за него готов отдать, для которого нет худшей боли, чем видеть разочарование в глазах своего Повелителя, Ибрагим, его друг и названный брат, муж его любимой красавицы-сестры, верный соратник и советчик, неужели это могли быть его слова? На сердце у Сулеймана становится так тяжело, будто его придавило огромным камнем. Отвратительно было читать эти строки, больно вспоминать то, с какой искренностью Ибрагим каждый раз говорил о нём, как о великом правителе, и ещё больнее – о друге. Разве и тогда, пребывая, по сути, на смертном одре, Ибрагим лгал, глядя ему в глаза? Не раскаялся о своих словах, о пустом тщеславии и гордыне? Сулейману не хочется верить в это. Его сердце отчаянно желает, чтобы это всё оказалось ложью, подставным письмом, да чем угодно, но его мысли отрезвляет стук в дверь.       – Повелитель, к вам Ибрагим-паша Хазрет Лери. Сердце Сулеймана пропускает удар, ему требуется секунда, прежде чем ответить:       – Пусть войдёт. Ибрагим входит, и Сулейман смотрит на него, словно на дьявола. Он сразу начинает говорить, что-то про баранов, но султан не слушает ни слова. Смотрит в его чёрные глаза, как в бездну, пока не замечает обеспокоенный взгляд визиря.       – Повелитель? – спрашивает он встревоженно. – Всё в порядке?       – Не теперь, Ибрагим, – произносит Сулейман. – Не теперь.