Come and rock me

      Вообще-то, на сцене меняться местами крайне нежелательно, но два шага назад особенно погоды не сыграют, а Гониль даже рад будет — он не любит, когда на него пялятся, пока он за барабанами; с ним в группе пять красавцев-парней, пяльтесь лучше на них, особенно на Джуёна — он ради этого прилежно старается. А Джисок жалеет, что на сцене, среди проводов и примочек, из стульев разрешён только за ударными — он одновременно обожает и ненавидит следующую песню за то, как стабильно подкашиваются под неё ноги.       У Хёнджуна идеи были своеобразными и редкими, но меткими, посему его «а давайте на немецком что-нибудь слабаем, всё равно поём херово» встретили возмущения Чонсу — в смысле это он поёт херово??? — и лёгкое недоумение остальных, но когда послушали оригинал все вместе, то решили, покачивая головами в такт мелодии, — надо разбирать. В принципе, у Джисока был шанс запротестовать, но он тогда понятия не имел, что будет так плохорошо. Это как перекрашивать в новый кричащий цвет волосы, только дважды в неделю на репетиции и ещё раз, контрольно, на выступлении.       Немецкий — это грёбаное языковое порно, и почему-то именно сейчас приевшиеся голоса начинают играть для Джисока новыми оттенками. У Чонсу голос почти мурлычет, скользит по коже мягким шёлком и звучит так соблазнительно, что тоже хочется промурчать пару строчек, желательно попадая под движения его губ. Хёнджун, вроде бы, не конфликтный, но чеканит строки так, будто проклинает всю твою семью, и от нажима в каждом пропетом им слове хочется покорно встать на колени и склонить вниз голову. И лучше бы склонить, но когда Сынмин поступал так, как хотели все? Он-то голову запрокидывает, скидывая длинную белую чёлку со лба, и выдаёт такой невероятный бэк-вокал на каждый припев, что теперь очередь Джисока прятаться куда-нибудь за инструменты, ну или хотя бы прикрыть гитарой стояк.       Потому что встаёт у него на первом же выступлении, когда песню-эксперимент они ставят в самый конец программы, у Сынмина поблёскивает испарина на шее, а выбеленные волосы начинают виться. Придыхает в нужных местах он так картинно, что впору удавиться, — широко раскрывая рот и понижая голос, едва-едва не проезжаясь губами по микрофону и показательно сглатывая, подставив острый кадык сиреневому лучу прожектора. Никакие мурлыкания и нажимы на Джисока так не действовали, хотя и были в песне основными партиями — у него встал на бэк-вокал Сынмина, и это, увы, не лечилось точно так же, как желание Джуёна, чтобы его со сцены заметили (но за это ему спасибо, прикрыл, как смог).       На репетициях почему-то так не вставляло. Может, не было нужного освещения, может, было открыто окно, может, просто звёзды стояли не в том порядке, но на первом припеве чуда не случилось, хотя пялился на Сынмина он во все глаза, встав к предполагаемому залу боком. Да, Сынмин пел чуть тише нужного, чтобы не перенастраивать микрофоны, пошатывался не только руками, но и всем собой, раскачиваясь в такт просящим об этом строчкам, головой то и дело дёргал, но так, как на выступлении, не вставляло, и за второй куплет, прибившись чеканкой Хёнджуна, успело стать грустно.       А на втором припеве вставило. Потому что на одной из строчек-просьб Сынмин не просто ахнул в микрофон — зажмурился и мазнул губами по воздуху явно сильнее положенного, как будто не присел в этот момент, роняя руки на клавиши, а простонал, до конца опускаясь на чей-нибудь твёрдый член. Джисок не знал, откуда такие ассоциации от всего лишь бэк-вокала, но гитару всё равно обнял покрепче, благодаря всех богов за тревожную привычку аккорды заучивать настолько, чтобы на ощупь потом находить. От Сынмина он, от греха подальше, отворачивается, но картина из головы не уходит ещё очень долго, давая о себе знать каждый раз, когда руки пробегаются по грифу и становятся на нужное в припеве место.       О том, что немецкий звучит сексуально и соблазнительно, речь заходит как-то случайно, когда Чонсу жалуется на отваливающийся язык и хреновое произношение. Издевается, правда, тут же, мурлыкая в строчках уже показно, но грешная идея на то и грешная, чтобы не быть святой — сексуальность звучания становится очевидной, и теперь решают отработать ещё и её, чтобы вышло совершенно точно безобразно хорошо. Но сначала — совсем ненавязчиво забирают у Гониля микрофон, оставляя Сынмина на бэк-вокале без моральной поддержки. Гитару Джисок обнимает сразу же да поплотнее к себе жмёт, но лицом к «залу» так и не встаёт, предпочитая вместо этого Сынмина.       Течёт до конца репетиции, как сучка, даже если очередная попытка слегка добавить секса в песню кажется Сынмину неудачной и неловкой. Он тушуется больше всего и говорит, что никуда никого ничем даже пытаться соблазнять не будет, и только гитара мешает Джисоку предъявить свой стояк как доказательство того, что Сынмин в корне неправ и в том же корне тот ещё совратитель. Хэштег бэк-вокал решает точка сенд твит. Но перед уходом всё равно оказывается лучше передрочить, улизнув в тесный туалет, пока все ушли курить — в короткой куртке и обтягивающих джинсах со стояком особенно не походишь.       Эту ошибку Джисок исправляет на следующем же выступлении, надевая что-то максимально на нём бесформенное и висящее. Сынмин свои ошибки исправляет тоже и звучит ещё более доставляюще, роняя между ахами актёрские полуулыбки, а головой совершенно намеренно дёргая в сторону зала уже настоящего — упс, кажется, пора Джисоку переставать стоять, так очевидно поворачиваясь именно к нему. Джуён, утопая в лучах сине-зелёного прожектора, прикрывает, конечно, но всё равно неловко получается — настолько, что Гониль шипит на них из-за барабанов, ибо микрофон на эту песню ему решили не давать примерно никогда.       А лучше бы не дали Сынмину. Он бы ни разу не попал на бэк-вокал, не подставил бы под самый удобный угол обзора шею и не раскрыл бы губ так, как будто микрофон вот-вот на манер члена возьмёт в рот. И не тащил бы сейчас Джисока за угол во время очередного перекура.       — Всё норм?       Трижды «ха» и единожды, но очень фигурно «бля-я-ять».       — Всё классно, — Джисок поджимает губы, думая, что бы такого наврать, лишь бы тема в сторону ушла. — Ты зря боялся, что не получится — о-о-очень круто вышло.       Сынмин как-то совсем уж разбойничьи усмехается, опираясь руками на стену по сторонам от Джисока.       — Да я по твоему стояку вижу, что круто вышло.       Ещё один упс, теперь уже большой и шумный — это вязкая слюна падает куда-то в горло. В следующий раз Джисок пойдёт курить прямо с гитарой в руках, даже если это нисколько не поможет. А в этот раз Сынмин затаскивает его ещё дальше за угол, упирает в стену уже его руки, а свои запускает под одежду и ласкает стоящий мокрый член руками пианиста клавишника так, что у Джисока искры из глаз летят, а голова всё-таки склоняется вниз, пока её, одёрнув за волосы, не поднимают — так проще зажать раскрытый рот.       — Всё норм? — Сынмин хочет, чтобы заметили, как он старался — и на сцене звучать максимально натурально, и за тихим тёмным углом вдоль по чужому стояку. Не заметить, когда после его рук дышать едва ли можешь, всем телом превратившись в один чувствительный нерв, сложно, и Джисок кивает рвано, пока настаёт его очередь скрести губами по воздуху слишком уж широко. Получается наверняка ни разу не столько же сексуально, как у Сынмина, но тот отчего-то сводит плечи и прячет взгляд в сокрытой ночью листве мимо стоящего деревца. — Не парься только — у меня бы на тебя тоже встал.       Тишину и неловкую паузу заполняет распетый голос Хёнджуна, звучащий со стороны курилки, — снова со всё тем же чеканным нажимом и какой-то новой немецкой строчкой, явно из другой песни.       Джисок думает о том, что ещё одну на немецком не выдержит. Сынмин думает о том, что теперь очередь Гониля бэк-вокалить, остальное вообще нисколько не колышет.       Но все свои авторитетные «фи» надо бы высказать парням вслух.       — Ладно, бро, погнали. Чувствую, им без нас слишком уж весело.       Джисоку совершенно точно не скучно тоже, но — бро так бро, погнали так погнали. И бэк-вокалит в следующий раз точно Гониль.