Форма любви

Венти осторожно прикрывает дверь — та еле слышно скрипит и тихо хлопает, отрезая барда от внешнего мира. За ней — буря и непогода, тут — штиль и спокойствие. Тут Сяо. Фестиваль Морских фонарей закончился, и Моракс отправил их по домам, строго настрого наказав не пить больше никаких зелий. Венти знает, что сейчас получит по самое не горюй. Но всё равно. — Хей, — Барбатос разворачивается на пятках и глядит слегка виновато, совсем чуть-чуть, будто в том, что они выели весь мозг Мораксу, Венти виноват лишь на одну десятую долю. А на всю остальную — Сяо. Ответом ему служит осуждающий золотистый взгляд и сложенные руки на груди. — Мне больше нравится, когда ты говоришь, — честно делится бард, делая пару шагов навстречу якше — тот так и замер посреди комнаты, освещаемый молочным, проникающим сквозь занавески лунным светом. А ещё Венти нравится, когда он молчит. И когда смотрит — неважно как, главное, что на Венти. Нравятся его слабые полуулыбки, редкие настолько, что от каждой в груди каждый раз что-то взрывается, разливает горячее, раскалённое счастье, выжигает лёгкие так, что воздух остаётся только судорожно хватать ртом и никак иначе. Нравится его тихий, размеренный голос — глубокий, чарующий, обманчиво равнодушный… таким можно загипнотизировать и уговорить броситься со скалы. Венти готов отказаться от песен и вина, только бы слушать и слышать одного лишь Сяо. Весь Сяо ему нравится, настолько, что хоть ковром стелись под его ногами. Настолько, что хочется достать звёзды руками с неба и показать обязательно нахмурившемуся якше, таинственно нашёптывая на ушко: «Они не сравнятся с тобой. Ты мне дороже каждой звезды на ночном небе». Настолько, что бард готов отказаться от собственных крыльев, свободы, готов сам запереть себя в клетке, а ключ отдать Сяо. Но Барбатос знает: якша ни за что не лишит его свободы, потому что для Венти быть с Сяо и есть самая настоящая свобода. Бесконечный полёт над облаками, разрезая крыльями зефирную синеву, с постоянно ухающим сердцем то вверх, то вниз, потому что с якшей оно никогда не будет биться ровно. — Ну же, — Барбатос осторожно ведёт кончиками пальцев по предплечью адепта, спускаясь ниже, к запястью, с внутренним удовлетворением замечая, как он моментально расслабляется. Будто Венти — единственный, с кем он может почувствовать себя в безопасности. Его берег, причал, куда Сяо рано или поздно возвращается, чтобы напиться умиротворением и нежностью, — хватит на меня дуться, — да разве может он на него дуться? Тем более, сейчас, когда глаза Венти — крепкое вино, бездна, сверкающая на дне полуночными нефритами, чёрная дыра, где зрачок безжалостно пожирает драгоценную радужку, топит её в чернильной тьме. Барбатос подносит ладонь якши к своему лицу и невесомо целует подушечки пальцев, любопытно поглядывая на Сяо — он крупно вздрагивает, выдыхает через нос, отступая на пару шагов назад, пока не упирается в край кровати. А ещё глаза Венти — чудовищный вихрь с аквамариновыми искрами похоти и разврата. Его улыбка — само безумие, залитое хитростью и приправленное весельем. — Дальше только на лопатки, — кровь приливает в голову с новой силой, и в ушах шумит, будто они находятся на краю света, где граница — самый высокий в Тейвате водопад. Хотя, если даже Сяо и придётся встретить конец света, сиганув в бурлящую воду, он совсем не против. Потому что с Венти не страшно. — Неужели ты злишься? На празднике мне так не показалось, — Бард подкрадывается осторожно, словно на лапках, шагает бесшумно и смотрит вкрадчиво, улыбается как чеширский кот, а глаза в темноте краше и дороже всех сокровищ во вселенной. — По-моему, было весело, — наигранно беззаботно пожимает плечами, — Моракс запомнит на всю жизнь, — его смех — колокольчики, что искатели приключений безжалостно вырывают из отвесных скал. Этот колокольчик Сяо носит глубоко в сердце и ни с кем им не делится. — Ты, — голос хриплый и глубокий, разрядами тока идёт по коже, и Венти невольно вздрагивает, но ладонь на грудь всё равно кладёт, слегка надавливая — Сяо послушно садится на кровать, — довёл его до белого каления. — Вообще-то это, — Венти обжигает, опаляет своим взглядом — в горле пересыхает, — мы довели его до белого каления, — тихо смеётся, склоняясь ниже — у якши сердце пропускает удар. Поднимает голову выше — доверчиво, хоть и знает, что снова обожжётся. Ведь Венти — огонь, пылающий так ярко, что в душу закрадываются сомнения насчёт его сущности. Разве может анемо архонт быть таким…? Барбатос бережно, невесомо касается пальцами щеки — Сяо поднимает голову ещё выше. С губ срывается неосторожный вздох — бард смотрит нежно и игриво, и наклоняется ниже. — Я не знал, что всё так обернётся, — не стучи сердце якши так громко, он бы уловил в его шёпоте, горячим дыханием ласкающим губы, тихие нотки вины. — Не злись, — адепт тянется вперёд, пытаясь коснуться ветра. Венти смеётся, отклоняясь назад. — Не спеши, мой милый якша, — Сяо обиженно отворачивается и складывает руки на груди, — не всё сразу. Ветер не поймаешь. Он лёгкий, воздушный, мягкий и неуловимый. Он приходит, когда не ждёшь, насылает бури и грозы, бросая корму корабля из стороны в сторону, а потом затихает штилем, и не сдвинешься с места, прилепленный к морской глади намертво. Сяо не пытается поймать — Сяо дышит им. Живёт. От штиля к буре, от бури к штилю. Лёгкий поцелуй в висок — якша прикрывает глаза, шумно втягивая воздух носом. В уголок губ — тот дёргается в полуулыбке, и Барбатос счастливо смеётся. За ухом — и мурашки волной бегут до самых кончиков пальцев. Венти легко и бесшумно садится на колени Сяо — якша машинально кладёт руки на его талию и едва-едва сжимает, не больно, лишь намекая, чтобы он не тянул. И взгляд такой открытый и чистый, невинный — смотрит на барда снизу вверх, и Барбатос теряется в ажурных переплетениях золота, узорами покрывающими радужку. В груди больно, и руки сводит от внезапно нахлынувшей нежности — обхватывает ладонями щёки адепта и покрывает лицо торопливыми невесомыми поцелуями: в кончик носа — губы — ромбик на лбу — висок — щёку.  А Сяо доверчиво подставляется под безмолвную ласку, только лишь жмурится и улыбается едва заметно — ещё один удар по выдержке Венти, и он утыкается лбом в плечо якши. Тихо выдыхает — сердце грохочет, бьётся в горле, и дышать трудно. «Наверное, побочный эффект зелья», — отстранённо думает Барбатос, хватаясь пальцами за предплечье Сяо — сжимает, цепляется, словно висит на краю бездны. «А может… просто соскучился», — якша кладёт ладонь на макушку барда и прижимается щекой к виску. Тепло и приятно. Вечность бы так сидел. — Сяо, — опаляет горячим шёпотом шею, и адепта бьёт мелкой дрожью — Венти поднимает голову и улыбается уголками губ. А в его глазах любовь и Сяо — якша устало рассматривает своё лицо, как отражение в зеркале, и думает, что выглядит странно. Слишком… красиво? Так видит его Венти, да? — Я по тебе соскучился. «Мы даже не разлучались», — хочет съязвить, но слова застревают в горле. А в голову бьёт осознание — он тоже, тоже соскучился. Соскучился по поцелуям — бард всегда, как только выдаётся возможность, осыпает его поцелуями, куда дотянется: в плечо, в висок, в ладонь, в макушку. Соскучился по такой необходимой ласке, по сжигающей нежности — Венти, когда захлёбывается своими чувствами, улыбается ярко, до боли в груди, и жмётся ближе, прислоняется лбом ко лбу адепта, и язык заплетается от трепетных, льющихся из самого сердца трогательных слов, а Сяо задыхается и сгорает от смущения. Соскучился по объятиям — когда Барбатос внезапно прыгает на него со спины, обхватывает руками шею и счастливо смеётся на ухо: «Что-о? Неужели совсем не испугался?». Соскучился по дразняще-небрежным касаниям — Венти кончиками пальцев ведёт по щеке, спускается ниже, к ключицам, груди, и якша прикрывает глаза, шумно втягивая воздух носом. «Я тоже соскучился», — прижимается губами к виску и тяжело дышит. Говорит жестами — неловко-нервно обнимает, крепко сдавливает барда до тихого писка и тут же отпускает. Смотрит внимательно и требовательно — у Венти сухо в горле. — Ты что, язык проглотил? — бормочет под нос, упираясь ладонями якше в грудь. Шорох простыней, и адепт смотрит на барда снизу вверх доверчиво-изучающим, жадным взглядом. От этого воздух из лёгких выходит шумным и нетерпеливым выдохом. — О архонты… — и бард прикрывает глаза, пытаясь вернуть себе былую выдержку. Но о какой выдержке может идти речь, когда под ним лежит самое прекрасное существо во всём Тейвате? Не просто лежит — изучает, высасывает душу, заключает в янтарную тюрьму, такую же, где Творец гор запирает всех, кто покусился на его территорию. А Барбатос — вор, что покусился на сердце Охотника на демонов. Не просто покусился, а нагло стырил, и теперь бережно хранит в своих ладонях маленький, трепещущий уголёк, изредка показывая прохожим и восторженно восклицая: «Это сердце Сяо! Что? Отдать? Нет, ни за что, никогда! Моё». — Долго смотреть будешь? — якша фыркает, и Венти растерянно моргает, разглядывая в темноте искры нетерпения и недовольства в любимых солнечных глазах — обжигается об них и тихо смеётся. Руками ведёт по груди — адепт одобряюще хмыкает по нос, жмурясь от удовольствия. Тонкие пальцы цепляют бусы и слегка тянут вперёд — Сяо лениво приоткрывает глаза и тянет вопросительное: «Ммм?» — Всё понять не могу, — уголок губ дрязняще ползёт вверх, изгибаясь в хитрой улыбке, — зачем тебе все эти побрякушки? Ты похож на новогоднюю ёлку, Сяо. Якша что-то ворчит под нос, тяжело вздыхая, и приподнимается на локтях, чтобы быстро стянуть с себя амулеты. — Да я же просто спросил, — наигранно возмущается бард, но улыбаться не перестаёт — адепт нетерпеливо хватает архонта за запястье и возвращает ладонь на место, отворачивая голову вбок. Смущается, но старается не показывать. Венти хмыкает. — Очаровательно. Теперь, когда рукам уже не за что зацепиться, бард послушно ведёт ими от плеч к груди, ниже, с восторгом и бушующим безумием в глазах наблюдая, как напрягаются мышцы там, где он неосторожно касается Сяо. Мешается только одежда, но Венти это даже нравится — так легко, ненавязчиво дразнит, где-то слегка поддев края, где-то случайно мазнув пальцами по голой коже. Губами приникает к шее, осыпая её влажными поцелуями — несильно укусит, и Сяо рвано выдохнет в ответ, или почти неосязаемо коснётся кончиком языка, раззадоривая, и якшу вывернет наизнанку. — Сяо, — голос достигает разума не сразу — сначала долго пробивается через пелену возбуждения и желания, — Ся-я-я-о, — горячий шёпот опаляет ухо, и якша вздрагивает, неохотно разлепляя глаза. Поворачивает голову в сторону барда и вскидывает бровь в немом вопросе, — мне твою одежду разорвать или ты поможешь её снять? — и улыбается невинно так, лисёнок, что ком в горле встаёт, и адепт чертыхается, нервно снимая с себя одежду слоем за слоем. Но продолжить барду не даёт — подцепляет перчатку зубами и быстро стягивает с руки сначала одну, потом вторую, и зарывается ладонью в иссиня-чёрные волосы барда, садится прямо — льнёт к желанным губам. Барбатос что-то неразборчиво мычит в поцелуй, возмущённый, но не отталкивает — обмякает, ласково сжимая оголённые плечи ладонями. Это как глоток свежего воздуха, холодного, ветреного, такого, что кровь насыщается кислородом и голову кружит, как от лёгкого опьянения. Сяо нетерпеливо сминает чужие губы, судорожно пытаясь развязать дурацкий бант на шее барда. В какой-то момент хочется психануть и просто порвать его, но Барбатос, предчувствуя беду, вовремя ловит его за запястье. — Сяо, — горячим воздухом опаляет влажные губы, — я никуда не денусь, — адепт удручённо вздыхает, опуская руки на талию барда, пока тот медленно, будто намеренно издеваясь, развязывает злосчастный бант. Плащ шорохом стекает с плеч — якша судорожно отбрасывает его в сторону, хватаясь за завязки корсета. — Тебе помочь? — невинно интересуется Венти, слегка склоняя голову вбок. Сяо пьяно следит за скользнувшей по плечу косичкой и качает головой, недовольно хмурясь. — Как скажешь, — смеётся. Если якша не хочет помощи, тогда Барбатос будет мешать — пальцами выводит узоры на спине, спускаясь ниже, и дразнящими поцелуями щекочет кожу. Руки, осторожно развязывающие корсет, дрогнули. Улыбка щекочет кожу. От этого сносит крышу. — Не спеши, — Барбатос прикусывает мочку уха и тихо смеётся, когда якша шипит что-то нечленораздельное под нос, роняя голову на плечо Венти, — пожалей мою одежду. Она одна такая на весь Тейват, — целомудренно целует во влажный от пота висок. Сяо хочется злобно выругаться и возразить: «А я не один такой на весь Тейват?». Но тогда ему придётся отвлечься от корсета, потому что делать два дела в… нынешней ситуации просто невозможно. Наконец-то завязки поддаются, и адепт нетерпеливо стаскивает его с Венти, лениво улыбающегося, растрёпанного и красивого, аж дух захватывает. Пальцы цепляются за пуговицы рубашки — якша думает, что Барбатос специально каждый раз надевает на себя слишком много одежды, чтобы труднее было его раздевать. Просто из вредности так делает, однозначно. — Я не испарюсь, — снова успокаивающе шепчет на ухо бард, и Сяо вскидывает голову, сталкиваясь взглядом с тёмными, полыхающими страстью, желанием и… нежностью? глазами. Венти улыбается, ласково заправляя взъерошенные волосы якши за уши — и Сяо снова тянется, а в груди от этого полного любви взгляда собирается болезненно тянущий комок, который так и рвётся наружу. Хочется кричать от того, насколько сильное это чувство, насколько сильно он любит Венти. Это невероятно и до дрожи в руках приятно. Приятно ощущать, как он доверчиво поддаётся, позволяет сжать себя в объятиях — Сяо ведь совсем не нежный. Его любовь — иступлённо поцеловать, будто в последний раз, будто от жажды страдает, а губы барда — единственный во всей пустыне колодец. Его любовь — сжать до хруста костей, пытаясь хотя бы так передать всю силу этих невозможных чувств. Его любовь — это нетерпеливо сдёрнуть с плеч рубашку, опрокидывая Венти на кровать, и нависнуть сверху, жадно пожирая взглядом. Но почему же сейчас хочется быть с ним до одури нежным? Венти, этот глупый бард, только улыбается и руки доверчиво тянет, очерчивая скулы ладонями — Сяо тихо выдыхает и прижимается к его губам. То, что они вместе — уже чистое безумие. Они такие разные, абсолютно. Венти — лёгкий и игривый ветер, ураган ласки и нежности. Он сосредоточие хрупкости и хрустальности — и якша приходит в ужас от одной мысли, что он может случайно его сломать. Сяо — остриё копья, падающее на землю, он гнев и ярость, безумие, что настигает пораженных порчей. Он сама порча, бездушный монстр, который влюбился в яркий и невинный свет. Барбатос задыхается от восторга, когда якша мирно засыпает в его объятиях. А любовь их чистая-чистая, как маленький, ещё не познавший боль и страдания ребёнок. Безусловная и не требующая ничего взамен. Такая, что грудь сдавливает, и слёзы на глаза наворачиваются — Венти откидывает голову назад, открывая шею, и Сяо приникает к ней губами, покрывая кожу влажными поцелуями. Комната вспыхивает лазурным светом — адепт приподнимается на локтях и растерянно смотрит на мерцающую на груди барда анемо печать. Выглядит волшебно и божественно. — Я случайно, — бормочет Венти, сминая пальцами простыню, — она загорается, когда я использую анемо энергию. Видимо, последствия зелья, — оправдывается, — тяжело контролировать. Сяо смотрит на качающиеся от лёгкого порыва ветра занавески и хмыкает. Надо же, даже анемо архонт может потерять свою выдержку. Ведёт костяшками пальцев по выступающим рёбрам, зачарованно наблюдая, как бард каждый раз вздрагивает от любого, даже самого мимолётного касания. Кончиком языка по чувствительной коже, медленно, дразняще, там, где дурацкий корсет оставил свои следы на его тонкой талии, и Барбатос нетерпеливо извивается, выгибается, желая получить больше. Пальцами вдоль кромки шорт — Венти что-то неразборчиво бормочет под нос, цепляясь руками за плечи якши. — Куда же подевалась вся твоя торопливость? — смотрит пьяно и улыбается смазано — адепт сверкает золотыми глазами в темноте и обжигает, плавит. — Ты же никуда не денешься, — парирует, принимаясь осторожно стягивать шорты — Барбатос приподнимает бёдра, помогая. — Да что ты говоришь… — смеётся, пока Сяо роется рукой в тумбочке, в поисках масла, — нужно было всего лишь повторить это сто раз. — Два, — якша нависает сверху, — ты сказал всего два раза, — возмущённо возражает — Венти цепляется руками за спину адепта, слегка царапая кожу, и вскидывает бёдра, вжимаясь в пах. Сяо прикрывает глаза, шумно втягивая воздух носом. Ещё чуть-чуть и он просто сгорит. — Я считаю и все предыдущие разы, — хмыкает, улыбаясь хитро и вызывающе, и Сяо невесомо целует его в уголок губ. — Помолчи, — в кончик носа — а Венти сдавленно стонет, когда прохладные пальцы дразняще задевают сосок и спускаются ниже, стягивая нижнее белье. —  Клянусь, Сяо, — Барбатос вымученно утыкается лицом в руку якши, упирающуюся в кровать рядом со своей головой, — ты сейчас доведёшь меня до слёз своей нежностью, — Сяо улыбается уголком губ и ласково, совсем не похоже на себя, целует его в висок. — Я не шучу, — бард угрожающе стреляет глазами, но лишь на мгновение — кусает губы, крепко жмурясь и сдерживая откровенный стон. Сяо обводит пальцами тазобедренные косточки и несильно сжимает руками бёдра — разводит в стороны. Бард — архонт свободы, тот, кто ценит вольность больше всего на свете (после Сяо, конечно же) покоряется, позволяет якше сводить его с ума своими поцелуями и лёгкими, дразнящими касаниями, только лишь мечется по постели и сминает пальцами простыни. А в окно остервенело тарабанит дождь, тщетно пытаясь оторвать их друг от друга, умоляет взволнованно посмотреть на хмурое небо и посетовать на непогоду. Только для них любая непогода — пустяк. В дождь Барбатос потащит якшу прыгать по лужам: «Хей, Сяо, у кого больше брызг получится?». В снег закидает его снежками, а потом будет греть заледенелые руки в горячих ладонях адепта: «Вот видишь, снег такой холодный, что у меня ладони почти посинели. А ты кушать его хотел, дурной, так же посинеешь весь изнутри, и что я с тобой делать буду?». А в жару потащит к морю или под тень песчаного дерева, где будет играть на лире или рассказывать невероятные истории, нежно перебирая волосы устроившегося у него на коленях якши: «И она принесла мне блины с плавленным сыром! Представляешь? Мерзость! А я так надеялся на одуванчиковое вино или хотя бы яблоко!». Им вообще всё нипочём, если они вместе, оттого и дождь за окном — последнее, что волнует Сяо. Сейчас в его глазах только лишь Венти, его влажные от слёз ресницы да покрасневшие губы. Там вообще всегда один лишь Венти — единственное, что его волнует. Адепт неуверенно смотрит на тяжело дышащего барда — взгляд дикий и поплывший, и волосы разметались по подушке, мерцая в темноте ярко-бирюзовыми кисточками растрёпанных косичек. — Я не сломаюсь, — Барбатос закатывает глаза и сам подаётся бёдрами вперёд, наслаждаясь видом подавившегося от неожиданности вздохом якши — в животе вьётся тягучий ком, а руки аж сводит от желания. Сяо не позволяет себе сорваться, не поддаётся на провокацию — отстраняется и молча кивает, выливая на пальцы масло — недолго согревает его, Венти даже успевает умилиться такой неприкрытой заботой со стороны адепта. — Если будет больно, — начинает предупреждающе, усаживаясь между ног барда. Барбатос недовольно цокает и нетерпеливо вскидывает бедра. — Сяо, — улыбается уголком губ, — я не… — и охает от неожиданности, давясь собственными словами. Адепт мстительно хмыкает, но всё же окидывает его взволнованным взглядом, даже собирается убрать руку, услышав сдавленное шипение — Венти перехватывает её до того, как Сяо совершил бы непоправимую ошибку. — Всё нормально. — Как скажешь. Венти откидывает голову назад, что-то невнятно бормоча под нос — у Сяо ком горле и руки немеют, а перед глазами всё плывёт от возбуждения. Воздух спёртый и жаркий, оседает в лёгких и вырывается наружу мелодичными стонами и шумными вздохами. — Венти? — якша снова нависает над бардом, обеспокоено рассматривая его, абсолютно поплывшего и раскрасневшегося. Красивого настолько, что смотреть больно. — Да-да, — шепчет, — можно, Сяо. Сяо добавляет второй палец, невероятно трепетно целуя в висок, кончик носа, губы, плечо — Барбатос крепко жмурится. Тянется вперёд, выше — за поцелуем. — Такой аккуратный, — промахивается, целуя в уголок губ, и слабо улыбается, — нежный. Сяо, я напишу о тебе песню. Адепт ловит губами его стоны — они звучнее любой написанной Барбатосом песни. Ладонью крепко стискивает запястье барда, прижимая к кровати, будто он, неуловимый ветер, сейчас извернётся и улетит. На мгновение даже становится страшно. — Я тут, — словно мысли читает, ласково касается щеки свободной рукой. Якша прикрывает глаза, позволяя себе ненадолго забыться. Касания Венти — поцелуи ветра, невесомые, лёгкие и воздушные. Руки — морской бриз, прохладные и успокаивающие — Сяо слегка поворачивает голову, целует в середину ладони. Венти мечется на кровати и кусает губы, пытаясь сдерживать стоны. Дышит глубоко и рвано, полувздохами, полувыдохами, будто задыхается. А он и правда задыхается — по телу импульсами растекается наслаждение, бьёт разрядами тока, и золотисто-пьяный взгляд якши напротив только добавляет масла в огонь, и жар в груди нарастает, угрожая вырваться наружу неистовым ветром. — Сяо, — якша пьёт его сбивчивый шепот, сцеловывает с влажных и искусанных губ, — Сяо, — широко распахивает глаза, и адепт утопает в чернильной пустоте, в бездонной похоти, застилающей аквамариновую радужку, — всё, — цепляется пальцами за плечи, крепко сжимая, и откидывает голову назад, подставляя шею. Сяо покрывает её влажными поцелуями и щекочет слабой улыбкой. — Всё-всё, — бормочет, — можно, — глубоко вздыхает, — уже можно, — срывается на сиплый шёпот. И звёзды перед глазами да янтарный, потемневший от возбуждения взгляд — бард цепляется руками за резинку чужих штанов, пытаясь стянуть их вслепую. Сяо улыбается уголком губ, перехватывая его руки за запястья. — Венти, — щурится, разглядывая его красные от возбуждения щёки, часто вздымающуюся грудь, ловит его бездумно-безумный взгляд и так непривычно трепетно гладит по макушке, успокаивая, что бард даже приходит в себя, — тише-тише, — на лице расплывается улыбка: что-то между ироничным: «Сяо, а чего это ты такой нежный?» — и восхищённо-искренним: «Сяо, я так сильно тебя люблю». — Надо почаще давать тебе пить всякие непонятные зелья, — бормочет, пьяно наблюдая, как адепт избавляется от последней мешающей одежды, — ты становишься таким… ласковым. Сяо, неужели ты только сейчас понял, что любишь меня? Адепт кидает на него сердито-недовольный взгляд — Барбатос мило и невинно улыбается в ответ, слегка повернув голову вбок, руками ведёт по плечам, ниже, слегка задевая соски и тихо хихикает, когда Сяо шепчет под какое-то едва различимое ругательство. — Нет, — перехватывает руки барда и, не отрывая взгляд от внимательно наблюдающего за ним Венти, невесомо целует костяшки пальцев — у Барбатоса дыхание спирает и дрожат ладони, но он делает вид, что всё прекрасно — лишь бы Сяо продолжил, — не только сейчас, — Венти кусает губы и правда пытается вслушиваться, но делать это практически невозможно, когда якша невесомо пробегается кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, — это я понял уже давно. — Тогда откуда столько нежности? — смеётся и тянется лицом к якше, подозрительно щуря глаза. — Неужели, ты в чём-то провинился и пытаешься загладить так свою вину? Сяо растерянно рассматривает острые ключицы и стекающие по плечам косички, грудь, где едва заметным лазурным светом мерцает печать анемо — единственное напоминание о том, что перед ним сейчас не обычный бард-бродяжка, а архонт. Возвращается взглядом к расслабленной улыбке и пленяющим иссиня-чёрной глубиной глазам — наклоняется ниже, прижимаясь к губам, и глотает его удивлённый вздох. — Нет, — подхватывает барда за бедра, двигая ближе к себе  — Венти сглатывает ком в горле и растерянно моргает, — только сейчас понял, как сильно люблю, — и широко распахивает глаза, глухо стонет, откидываясь обратно на подушки. Комната снова на мгновение озаряется ослепляющим лазурным светом: занавески жалобно бьются об окно, встревоженные ветром, и Сяо на макушку приземляется подкинутый в воздух плащ. — Ты хочешь разнести нашу комнату? — усмехается, стягивая его с головы и отбрасывая в сторону — у барда от этой ухмылки сердце гулко в груди бьётся, и руки не в силах больше держаться за плечи адепта, слабеют, безвольно падают на кровать и снова принимаются терзать простынь. — Я, — крепко жмурится, — случайно, — улыбается, кивая головой, — ты меня удивил. Сяо тяжело вздыхает — выдержки почти не осталось — и приникает губами к шее барда, покрывая ту торопливыми и смазанными поцелуями. — Больно? — пускает волну мурашек. И Венти, вздрагивая, мотает головой. — Продолжай. С новым толчком с губ срывается уже почти нескрываемый стон, и Барбатос прикрывает лицо тыльной стороной ладони — Сяо глубоко и рвано дышит, уткнувшись барду в плечо. В окно бешено барабанят капли дождя, небо хмурится, плачет, кругом темно-темно, только луна продолжает упорно светить и любопытно заглядывает сквозь покачивающиеся занавески — их то и дело тревожат лёгкие порывы несдержанного ветра. На улице бушует сырость и слякоть, там — за стенами их маленького домика, холодно и зябко. Тут душно и жарко — Сяо полустонет-полурычит, толкаясь глубже и глубже, чтобы снова сорвать с губ барда мелодичные вздохи. Нежно и трепетно — ласковый поцелуй во влажный от пота висок, и большим пальцем мягко очерчивает зацелованные губы. Страстно — Венти дрожащей ладонью касается щеки якши и стонет, когда Сяо слегка кусает его за плечо. Весь мир сосредотачивается в одной комнате, закручивается вокруг них двоих: застланных мутной пеленой желания аквамариновых и раскалённо-золотистых, потемневших глаз, приоткрытых искусанных губ, подрагивающих, цепляющихся друг за друга ладоней, слегка щекочущих кожу растрёпанных волос и откровенных стонов, так неосторожно вырывающихся из груди. — Сяо, — Венти задыхается, тонет, плавится, сгорает, а по телу импульсами бежит ток до самых кончиков пальцев, и нервы натягиваются как тетива лука — остаётся только пустить стрелу, — Сяо, — на вдохе, — Сяо, — на выдохе, — вслепую ищет, тянет руки, и якша склоняется ниже, ловит его тихий, невнятный шёпот губами и почти незаметно улыбается, успокаивающе поглаживая ладонью по щеке — Венти прижимается к ней — ладони — ластится, очаровательно хмуря брови, — Сяо, я… Последние слова утопают в оглушительном свисте ветра. Адепт низко стонет, утыкаясь лбом в изгиб шеи барда, и мелко дрожит, крепко стискивая ладонями его талию — наверное, останутся следы, но вряд ли хоть кого-то из них это волнует. По крайней мере, сейчас, когда Барбатос бездумно пялится в потолок и судорожно хватает воздух ртом, запутавшись пальцами во взмокших волосах якши. И белоснежно сияют в темноте его мягкие, разметавшиеся по кровати крылья… Ненадолго в комнате воцаряется такая тишина, что можно услышать, как тикают лежащие на полу часы — их снесло неосторожным порывом ветра. Два сердца стукаются друг о друга через грудную клетку, бешено рвутся, готовые выпрыгнуть, а перед глазами мушки, и тело такое слабое-слабое, что Сяо обмякает, наваливаясь сверху на Венти. Бездумно целует в шею, скорее даже машинально, обессиленно сплетая их пальцы между собой — руки у Венти маленькие-маленькие, такие, что якша может спрятать их в своих ладонях. Почему то от этой мысли становится смешно и уютно — Сяо усилием воли заставляет себя перекатиться на бок, чтобы, не дай архонт, не задавить Барбатоса или сломать его крылья, и облегчённо вздыхает. — Так что… — устало поворачивает к барду голову, сонно моргая, — ты хотел сказать? — Когда? — Венти хмурится, двигаясь ближе, чтобы удобно устроится под боком, утыкаясь холодным носом — по комнате до сих пор гуляет сквозняк — в ключицы. Сяо осторожно гладит его у основания крыльев и целует в макушку. — Когда разнёс нашу комнату своим ветром, — окидывает уставшим взглядом всю разруху, которую устроил один несдержанный бард, и еле слышно хмыкает, когда последний что-то обиженно ворчит под нос. — Ничего особенного, — фыркает, нервно хлопнув крыльями — со стола слетает тарелка и звонко разбивается об пол. — Ну давай, — адепт устало закатывает глаза, пропуская пушистые перья сквозь пальцы, — доломай тут всё. Барбатос возмущённо вскидывает голову и дует губы — Сяо смотрит глубоко и внимательно, чуть-чуть нежно и совсем капельку осуждающе. Хочется снова его поцеловать, но второго раунда их комната точно не выдержит, оттого бард лишь усмиряет свои крылья и тяжело вздыхает. — Оно само, — нервно дёргает плечом и угрожающе щурится, когда адепт в ответ только саркастично хмыкает, — я не специально. Сяо щекочет пальцы о жемчужные, мягкие, словно облака, перья и дёргает уголком губ. — Красиво. Барбатос загорается ярко-нежной улыбкой. — Убираться будешь сам. Улыбка тут же потухает. — И ты мне даже не поможешь? — возмущённо садится на кровати, прикрывая крыльями собственную наготу, будто стесняется. А в глазах пляшут маги бездны и бушуют ураганы — Сяо снова задыхается и захлёбывается. — Это наказание, — пожимает плечами, — за то, что тянешь в рот, что попало, — прижимается губами к ладони барда — не целует, просто устало выдыхает и улыбается почти незаметно. Венти щекотно и радостно от этой улыбки, — и мне ещё это даёшь, — щурит свои янтарные глаза и усмехается с возмущённо-обиженного взгляда Барбатоса — тот отнимает руку и упирается ладонями в матрас, нависает сверху, расстроенно свесив крылья. — Я не знал, что всё так обернётся! — восклицает. — И вообще, — гордо вскидывает подбородок, — нет худа без добра, теперь ты понял насколько сильно меня любишь, разве это не замечательно? — Ты прав, — кивает головой якша, — нет худа без добра, заодно сделаешь генеральную уборку. Венти почти плачет и кусает губы от обиды: — Ну, Ся-я-я-о, я же тебя так люблю, а ты… — А я тоже, — серьёзно заглядывает в возмущённые аквамариновые глаза с искорками веселья и бушующей радости, — но убираться будешь сам. Барбатос замолкает лишь на секунду, поражённый таким внезапно-серьёзным признанием — медленно, но верно на лице расплывается хитрая и нежная-нежная, мягкая, такая любимая улыбка. Склоняется ниже, ласково очерчивая большим пальцем скулу, целует, чувствуя, как в груди снова вспыхивает пожар — с Сяо иначе не бывает. С ним всегда либо тепло, либо жарко, либо сгораешь дотла. Якша прикрывает глаза, осторожно вплетая свои пальцы в спутанные волосы Венти, тянет на себя, опрокидывая — ладно, хиличурл с ней, с этой комнатой. Тут Барбатос… снова своими глазами затягивает в бездну. — А если, — горячим дыханием опаляет влажные губы, невесомо и хитро улыбаясь, — я скажу: «Пожалуйста»?. Сяо смеряет его придирчивым взглядом — думает ровно секунду, прежде чем удручённо покачать головой и снова прижаться к ломающимся в ироничной улыбке губам архонта. — Я подумаю.