Контур

Мысль и речь не успевают за переживанием вдохновенного, поэтому художник волен выражаться не только общим языком (понятия), но и личным (творец индивидуален), и языком, не имеющим определенного значения (не застывшим), заумным. — Алексей Кручёных. Декларация заумного языка (1921)

Марк всегда знал, что он не из таких художников, какими их многие себе представляют. Он никогда не рисовал колонны и Давидов. Он не такой художник, который будет писать портреты в духе голландских живописцев или хотя бы любителей с какого-нибудь Старого Арбата, то есть — традиционно — стремиться не просто к правдоподобию, но к детализированному копированию. Нет, конечно, и у голландцев искусство вовсе не сводилось к списыванию жизни — взять хотя бы «Девушку у окна» Вермеера, где отражение в оконном стекле не соответствует тому, каким ему следовало бы быть. Но кто вообще знает даже имя такое — Ян Вермеер? У художников же — фотографическое зрение, цельные образы, жизнь из красок. У Марка — мазки, обрывки. Очертания. Иногда — часто — Марк даже жалел, что в итоге стал известен прежде всего как фигурист, а не как художник и поэт. Марк всегда знал, что он не из таких поэтов, какими их многие себе представляют. Стихотворения — традиционно — рифмующиеся слёзы в буквах, что-то о любви да что-то о природе. Марк — другое и о другом. О том, о чём нельзя кричать, хотя так хочется. Приходится прятаться в абракадабрах, отдавая дань Хлебникову, Кручёных. Приходится быть не просто капитаном «Времени первых», но «председателем земного шара». У поэтов же — четверостишия, четырёхстопные ямбы, рифмы перекрёстные. У Марка — звуковые комплексы, словесные сочетания. Пощёчина общественному вкусу, пепел оливковых запятых. Задачи имени Чехова — он, кстати, был медиком. Порой — постоянно — Марк даже жалел, что вообще в итоге стал известен. Особенно в таких правильных кругах. Стихотворения, картины — традиционно — скука смертная, пыль времени и монотонность строк, но Марк — Марк вообще не про традиционное, если честно, Марк про другое, про личное, не застывшее. Не про навязанное. Даже к краскам охладел последнее время — пусть зрители сами решают, в какие цвета должны быть раскрашены их жизни. Вчера, сегодня, завтра. Эдвард Мунк писал, что в разные моменты человек видит по-разному, и Марк соглашался. Видит по-разному — утром и вечером, зимой и летом, в обществе одних людей и других. Вечное преломление сквозь призмы. Калейдоскоп. Страх, скоротечность времени. Пластмассовый мир победил. Чужие придумали его идеал — а он никому ничего не обещал. Марк про другое. Про то, что не на поверхности, что не очевидно и вряд ли будет очевидным, даже если действительно находишься «в контексте». Марк про скрытое, Марк про отсылки для «своих». Даже если эти «свои» — это зачастую всего лишь он сам. Он как Чайковский. Музыку любит, разумеется. «Лебединое озеро», например. И его рецепцию в современной музыке — так и появилась произвольная прошлого сезона. Новый взгляд. Один и тот же момент можно увидеть по-разному, это и придаёт искусству интерес. Марк про отсылки для «своих». Про тексты, про историю. What’s one obsession you have that no one would guess after listening to your music? — спросили Sub Urban’а, под которого Марк в этом сезоне катает показательный, в одном интервью. Он ответил: I have an unhealthy obsession with anime. Марк про другое, а это другое — про Марка. Он просто марионетка всего, с чем имеет дело: льда, искусства, людей. Текстов. У Sub Urban’a — фантастический мир. Там взрослые вольны поступать и говорить так, как им заблагорассудится — не то что в жизни. Там нет самоцензуры. В жизни мы фильтруем мысли, прежде чем высказывать их вслух. Подавляем свои желания вместо того, чтобы признаваться в них напрямую. У меня нездоровая одержимость аниме, ответил Sub Urban. У Жени, в принципе, тоже. Марк всегда знал, что он не из таких парней, какими их многие себе представляют. Тем более из парней-фигуристов. Только у его «всегда» всё-таки было начало. Ориентировочно где-то в городе, которого нет. Боже, какой абсурд. Марк не из таких художников, но что-то изменилось. Хотелось пробовать рисовать жизнеподобно, угадывать простым карандашом линию подбородка и повторять ясность небольших глаз. Хотелось распределять по лицу такому далёкому, но такому близкому тени и аккуратно поправлять волосы — штрихи на белой бумаге. Но ничего не получалось, и Марк сминал листы, раскидывал по комнате, ударял рукой по столу, как по льду. Тут же одёргивал кулак, спешил собрать черновики с пола. Зайдёт кто-нибудь, увидит — не поймёт. Даже кот. Пройдётся, оставит следы — придётся обводить эти контуры в попытке нащупать портрет. А для этого не коту тут проходиться надо, а тюленю — и Марк, растерянно сидя на полу, смеётся этой мысли, взъерошивая левой рукой свои волосы. Ну надо же, до чего дурная голова довела. Иногда казалось, что уже нет смысла, желания или сил. Но на самом деле — понял это в итоге, когда уже ни на что не надеялся — никогда не поздно. — Хочешь, помогу тебе с идеями для костюма к новой короткой? — осторожно предложил Марк, когда они сидели в Жениной комнате в Пекине. Негромко, как бы ступая на его территорию. Выходя за контур — в детстве сначала злился, когда в раскрасках промахивался и цветными карандашами задевал условное небо. Потом перестал. Начал делать так специально. Они сидели в Жениной комнате вечером после произвольной в личном турнире. Женя говорил о планах. Женя хотел кататься дальше, дал послушать музыку для новой короткой: Марк только всунул его наушники беспроводные в уши, глаза закрыл, а уже представил — и Женю на льду, и Женю в костюме цвета старых стен античных городов, и вообще Женю. Благо, представлять Женю с недавних пор было можно. Марк откатал свой показательный на чемпионате России, но ничего не сказал. Слишком сложная отсылка, вот и Женя вроде как не понял. Обнялись как всегда — а Марк про себя молился, чтобы Женя не заметил, как у него клокочет в грудной клетке сердце. Женя написал ему, когда Марк уже уехал в Москву. Написал, что пересматривает его показалку и ждёт, когда сможет посмотреть её в трансляции из Таллина. Не знал тогда, что до Таллина доберутся вместе — и там всё окончательно поймут. — Хочу, — ответил Женя Марку на его робкое предложение. Смотрел так воодушевлённо. Но тоже — тихо. Лишь бы не спугнуть. Марк смотрел на Женины руки, а потом вычерчивал тёмные линии в скетчбуке, представляя, как красиво они будут их обрамлять. Сосредотачивался на серебристо-землистой коре, точно у дерева. Руки как ветви — рождают что-то новое, дивное. Премьера программы как раз была назначена на весну. Марк — марионетка — конечно же, в этих руках. Вечером после короткой программы на Кубке Первого Канала они долго не могут уснуть, несмотря на то, что очень устали. Случается второе дыхание, и они целуют синяки и вены, обкусанные на нервах губы, скулы. — У тебя на этом свету плечи как будто в веснушках, — смеясь, шепчет Женя. — Песня такая есть, — бормочет Марк, подставляясь под всё новые ласки. Песня-то есть — повод нехороший. Убийство там, френдзона... — Мне другая в голову лезет, — отрываясь, говорит Женя. — Дурацкая. — Скажи, — просит Марк, и Женя снова чуть не смеётся. — Ах, как же… — не очень умело затягивает он, но Марк сразу понимает. Ёб твою мать, я люблю твои волосы, я хочу спать с тобой… Дальше были совсем другие слова, но Марку нравилось слышать так: я хочу спать с тобой, чтобы стать самим собой. Марк — марионетка. Он всё побаивался и не решался — даже поцеловал в итоге первым Женя его, а не он Женю: Марк волновался перед произвольной на чемпионате Европы, а Женя очень хотел его успокоить. В итоге Женя свою программу развалил, хотя и держался, выезжал, а Марк стал чемпионом. Марк мотал головой, не веря: у них была разница всего в две сотые после короткой, почему всё так расстроилось? Женя уверял, что всё нормально. Что это не изменит его отношения к нему. Наоборот — даже укрепит. Марк верил. Запутался, не пойму ничего Просто я пробую… Марк пробовал рисовать иначе, писать иначе. Слова, правда, в итоге не поддавались — Марк выпадал из их миропорядка — и пусть. Нарисовать что-то хотя бы отдаленно напоминающее Женю не получалось тоже. Зато возвращалась любовь к ярким краскам — бликам эмоций. Выплёскивал на бумагу то, как чувствовал себя с Женей, как только подворачивалась такая возможность: просто остаться наедине с бумагой и гуашью. Марк жмурится, пока в голове по памяти играет та самая песня Пошлой Молли, а Женя горячо расцеловывает его лицо, нависая сверху, и перед глазами под веками мелькают разноцветные пятна: красное, зелёное, жёлтое. Напоминают олимпийские кольца, понимает Марк и еле удерживается, чтобы не засмеяться в голос. — Щекотно? — спрашивает Женя, от которого не ускользнуло тихое хихиканье Марка. Марк тут же закрывает лицо ладонью, чуть качает головой. Всё-таки заливается смехом. Им смешно, а они лежат так впервые — слишком близко, слишком тесно, слишком интимно. Слишком странно и неловко. Тусклый свет одного торшера — противоположность пекинским злым ночам. Несколько провели там бок о бок: Марк сильно переживал по поводу Камилы, стресс не давал быстро заснуть. Вместе — получалось. Но там — Андрей в соседней комнате, ПЦР-тесты, неопределённость и бесконечное желание просто провалиться в сон — пусть и зачастую желание сознания, а не тела. Никогда не знаешь, что будет дальше в этой гадкой зиме. Им смешно, но ровно до того момента, как Женя, проводя рукой по телу Марка, задевает резинку его пижамных штанов. Дыхание сбивается. У обоих. Марк вдруг резко ощущает нехватку стопроцентного зрения — снял уже линзы, но размываться всё стало только сейчас, плавиться, как от нарисованного солнца. Марк смотрит Жене в лицо, смотрит — и в то же время не видит. Вспоминает снова красные, жёлтые, зелёные пятна, и тут картинка складывается. Не в олимпийские кольца, нет. В его планету. Не хватает синего цвета, думает Марк сначала, а потом спотыкается взглядом о синие Женины шорты. Тут, в гостиничном номере Саранска, у Марка прочерчиваются в голове контуры самой масштабной его когда-то работы четырёхлетней давности — его планеты в эпоху расцвета. Аэрозоли, акрил, маркер — задействовал всё, лишь бы нащупать, напророчить будущее. А теперь протягивает руку к Жениному лицу и осязает все эти контуры своего расцвета. Женя замирает, заворожённый. Завтра произвольная, завтра болеть за команду и радовать зрителей. Но это — завтра. А сегодня они так сильно любят друг друга, что вместе выходят за контур любви, и контур стирается — сумерки, больше нет ничего. Натюрморт. Женя спускается поцелуями ниже, Марк смотрит в потолок, и, когда Женя проводит языком по его бедру, Марк стонет, а на потолке вырисовываются звёзды. — Женьк, — выдыхает он, всё же переводя на него взгляд. Он будто на грани сна и яви — жмурится спустя мгновения то ли от света сквозь оспу звёзд, то ли от того, как Женя берёт в рот и не стесняется. Марк запускает руку в его — ёб-твою-мать-я-люблю-твои — волосы, но хватка получается слабой: Марка ведёт, Марк другой рукой вцепляется пальцами в простынь и думает ещё о том, как это банально. — Люблю тебя, — шепчет потом Женя прямо в ухо. — И я тебя люблю, — тихо отвечает Марк. А про себя думает: это не только любовь, это — (не)здоровая одержимость.