Яд

Он жутко устал. Всю свою жизнь Цзян Чэн провел в попытках оправдать чужие ожидания. Отца, матери, адептов ордена и просто других заклинателей. Оправдать их так и не удалось. Отец упорно смотрел только лишь на Вэй Усяня, предпочитая игнорировать все достижения собственного сына. Словно Цзян Чэн и не был ему сыном вовсе. Мать смотрела с замаскированной под гнев жалостью, раз за разом напоминая о том, что он — наследник ордена — несмотря на все свои старания и труды, не может превзойти одного лишь оборванца с улицы. Гнев и зависть затуманивали разум, а руки сжимались в кулаки в бессильной злобе. Он жадно смотрел на брата, получающего чужую любовь и не прилагающего для этого никаких усилий. С губ зачастую слетали колкие обидные фразы, за которые после было стыдно. Но поделать ничего с собственными эмоциями он не мог. Они клубились, болезненно скручивались комком в горле, заставляя из раза в раз ранить своим поведением близких людей. Иногда Цзян Чэну казалось, что он зря появился на этот свет. А после сожжения Пристани Лотоса это чувство усилилось многократно. Он смотрел на пепел, смешанный с кровью, и не мог избавиться от ощущения собственной беспомощности. Если бы только он был сильнее… если бы мог остаться и защитить… (Запах горелой плоти и хруст обугленных костей преследует его в кошмарах до сих пор — спустя два десятка лет). Сестру он впоследствии защитить тоже не сумел, оставшись один на один с собственными демонами, которых теперь — после смерти всей его семьи — сдерживать было некому. Окончательно не давала ему упасть в пропасть, вслед за чертовым братцем, лишь ответственность за А-Лина. Цзе-цзе бы его не простила, узнав, что он так и не смог дать ее ребенку должной любви и заботы. Но как дать кому-то то, о чем сам не имеешь толком представления? Он с ужасом осознавал, что с годами все больше и больше и больше походит на свою озлобленную на весь мир матушку. Но изменить это никак не получалось. Эта броня из ненависти и агрессии плотно срослась с ним, впилась в подсознание кровавыми иголками. И вместо слов о любви и беспокойстве, Цзинь Лин получал лишь несбыточные угрозы. Из него получился отвратительный дядя. Такой же отвратительный, как сын и брат. И как глава ордена. Он видел с каким ужасом смотрели на него люди, знающие о пытках темных заклинателей в подвалах Пристани. О том, что они действительно заслужили эти пытки, почему-то никто так и не задумался. Всем было проще полагать, что грозный Саньду Шэншоу, прославившийся тем, что не пожалел даже собственного шисюна, пытает просто из собственной прихоти. А Цзян Чэн слухи опровергать не спешил. Да и вряд ли вышло бы. Никто бы не поверил в слова, когда перед глазами стоят кровавые картины, а из Пристани иногда выносят трупы. О том, что делали эти культисты с обычными людьми и сколько безвинных жизней они загубили (в том числе и — Цзян Чэн внутренне содрогался при мыслях об этом — детских) он предпочел умолчать, чтобы не слышать лишний раз о том, какое зло принес в мир Старейшина Илин. Несмотря на всё, он не хотел добавлять прегрешений в копилку неугомонного братца. Но Старейшина Илин, видимо, не хотел чтобы о нем так просто забыли. Возродился он эффектно, даже с помпой. Полностью истребленная семья Мо, неизвестного рода демоническая рука и призыв Призрачного Генерала (везде тащит за собой вэньских псов, гуй его подери). Даже дудку новую вырезал. Хотелось истерично смеяться, глядя на его неумелые попытки выдать себя за сумасшедшего мальчишку. А после — схватить и утащить в Юньмэн, чтобы хорошенько стукнуть и поговорить, чтобы узнать какого, собственно говоря, черта этот дурной творит, чтобы наконец… попробовать его понять? Но когда в жизни Саньду Шэншоу было все так просто?! Лань Ванцзи (Цзян Чэн искренне презирал все его попытки вмешаться в то, что его никогда не касалось) снова вклинился и безапелляционно заявил, что забирает «Мо Сюаньюя» в Облачные Глубины. Единственное, что удержало Цзян Чэна в тот момент от позорной истерики и драки с блистательным Ханьгуан-цзюнем — десятки глаз, наблюдающих за происходящим. И Цзинь Лин. Цзинь Лин, в откровенно грубой манере защищающий «психа». С горечью Цзян Чэн как никогда четко осознал, что племянник перенял далеко не самые лучшие его черты и привычки. Так что просто развернулся. И ушел. Ушел, ругнувшись пару раз напоследок так заковыристо, что у ближайших к нему адептов мучительно покраснели лица от подобранных выражений. Первая ночная охота А-Лина полностью провалилась. А дальше события потекли так стремительно, как ни разу не случалось за последние тринадцать лет. Редкие попытки поговорить с Вэй Усянем заканчивались либо скандалом, либо презрительными взглядами Лань Ванцзи, уводящего этого придурка от него чуть ли не за ручку. Это бесило настолько, что все вокруг — даже Цзинь Лин — предпочитали просто избегать его, чтобы не попасться под тяжелую руку. (От этого привкус горечи на языке обычно становился чуть сильнее). Единственный разговор продолжительностью более десяти минут произошел уже в храме предков, где Цзян Чэн, увидевший как эти двое голубков бьют поклоны, не сдержался и высказал наболевшее за много лет. Итог, как всегда бывает, оказался плачевным. Правда о золотом ядре окончательно добила его. Он даже не помнит по итогу, что тогда наговорил и чем все закончилось. Помнит смутно только недоуменные взгляды заклинателей, которых он, с диким блеском в глазах, требовательно просил вытащить Суйбянь из ножен. Ничтожество. Позорище. Слабак… Это он виноват во всем произошедшем… Это он, как всегда облажался… Это из-за него пострадали все его близкие люди… Зачем он вообще появился на этот свет? Он и правда слишком устал