Нитка за иголкой

Твоя рука в моей руке, словно зажатая в тисках. А кажется — всего лишь касание: легкое, невесомое, неуверенное и такое ненастоящее. Не в первый раз наши пальцы переплетаются; так тонкие нити, следуя за челноком, путаются друг с другом и превращаются в разноцветную ткань. Похоже, мы тоже запутались, нет, спутались. Три царапины на моем запястье: как римская цифра, накарябанная на белом камне красным мелком. Хочу провести по коже языком, но не для того чтобы почувствовать солоноватый вкус крови — от него меня всегда тошнило — а чтобы избавиться от саднящего нытья. Я терпеть не могу боль — малейший намек на нее сродни первобытному страху, уж лучше унижение. Будь выбор между Круцио и Авадой, не задумываясь предпочел бы второе, и пусть надо мной смеются, все равно я об этом уже не узнаю. Мы валяемся на траве, я закусил губу, чтобы не зареветь, земля набивается под ногти, засыхая коркой, и воспаленные заусеницы сдираются до крови. Как будто я провалился в трясину и выбирался из нее, хватаясь за осоку, ранил пальцы острыми листьями, полз по грязи, а теперь рухнул на твердую почву и завыл от восторга и исступления. Пускай одежда в буро-зеленых пятнах, это такая ерунда по сравнению с тем, что мы оба живы, и запах свежей травы витает в воздухе. Зелень, еще пару минут назад покрытая инеем, согрета нами, сорвана, размята и растерта нашими ладонями, что сжимаются в кулаки. Избавиться от разводов на мантиях можно только заклятием, но мы не сильны в таких мелочах — спасти мир, решить судьбу, стать на мгновение героем или отверженным — пожалуйста, это мы умеем, а пятна на футболке — слишком сложно. Придется оставить как есть, а в оправдание сказать, что зеленый — цвет Слизерина. Все подумают, что так и надо, потому что верят мне, а кто не верит — может подавиться своим мнением. На коленях точно появятся синяки: если спросят, скажу, что споткнулся на лестнице — лучше выглядеть неуклюжим, чем слабым. Надо бы сходить к Помфри за мазью, но стыдно посмотреть ей в глаза, она ведь сразу поймет, что я проиграл тебе. И хватит дышать мне в лицо! Морозный воздух забирается в легкие, но мы, разгоряченные и возбужденные, не замечаем холода. Напротив, жадно вдыхаем, чтобы остыть, и сверлим, поедаем друг друга глазами, будто играем в гляделки. Знаешь, такая детская игра, жутко глупая, но забавная. И моя любимая, клянусь, ведь я же, хм… упертый. Ты глазеешь на своего соперника, веки дергаются, готовые предательски дрогнуть, а ты терпишь-терпишь-терпишь, лишь бы выиграть. И сейчас мы как два клоуна не желаем уступить, хотя уже давно все решено одним движением. Будем долго барахтаться на холодной земле и извиваться: я перекачусь на спину, ты неловко перевернешься на бок, но в конце концов мы оба встанем на колени, не разжимая пальцев и продолжим безмолвную борьбу. Ты свободной рукой откинешь волосы со лба, мне так нравится этот жест, жаль, что не я его придумал, — а если тоже отпустить челку? Но, разумеется, я никому не скажу, что послужило причиной, ты ведь не можешь этого не понимать. Невидимые наручники сковывают нас, словно арестанта и надсмотрщика. Хочешь, я даже скажу, кто есть кто? Наши руки превращаются в единое целое, словно одна — продолжение другой. Никогда не спасал никого, но предполагаю, что именно таким захватом утопающего вытаскивают с того света. — Отпусти, — шепчешь словно издалека, хотя твои губы в нескольких миллиметрах от моего уха, — отпусти, — и пытаешься освободиться. — Никогда, — ну я же непослушный. — Это глупо, — а к черту здравый смысл, все к чертям! — А что, лучше пораженчество? — я искренне удивлен. Вот так, все бессмысленно, но я упрямый как осел. Знаю, что тебя это бесит, и радуюсь, потому что я еще и противный в придачу. Хотя надоело порядком, что из меня делают абсолютное зло. Я не зло, а просто человек: люблю, когда идет снег, но не люблю сугробы. Люблю клубнику, но ненавижу клубничный джем. Я очень ленивый, но все равно заставлю себя встать с кровати, подойти к столу и написать на домашнем задании Гойла по зельеварению «Снейп — болван». Обожаю наблюдать за тем, как пойманный паук мечется по дну стеклянной банки. Ой, и не надо нудить, что это позорно, и что «вот если бы меня так…». Ты мне, конечно, не поверишь, но, вдоволь наглядевшись, я всегда отпускаю насекомое на волю. А что, мне нетрудно: может, еще кто позабавится. Зато в детстве я снял со стены все дощечки, на которых красовались сушеные головы домовиков — славная традиция, заведенная Блэками и содранная у них моей бабкой — и снес их в подвал. Жалко, наверное, стало, не помню уже, если честно. Но хорошо помню, как сильно получил за свою доброту, пострадал, между прочим, учти. Видишь, я могу быть разным, но чаще всего я подлый: если ни с того ни с сего захочу попробовать тост с клубничным джемом на завтрак, откажу самому себе из вредности. Я таким родился — нет, не вылупился из яйца, как рисуют зло аллегории — и таким умру. Теперь вы понимаете, что я человек? Ты понимаешь, Поттер? И не надо делать из меня идола, надоели уже. Мы поднимемся на ноги и вновь разойдемся по разным гостиным. Монолит наших рук распадется в одно мгновение, как пробирка, расколовшаяся пополам после падения, — и никакое Репаро здесь уже не поможет. Я так рад этому, потому что у меня душонка поганца, потому что завидую тебе — а что, не имею права? Сейчас, когда мы валяемся на траве, твоя рука в моей руке. Это такая борьба! Не видимая окружающими, бешеная, какой в моей жизни не было ни разу — и испарина на лбу, и побелевшие пальцы, и тяжелое дыхание, и мелькнувшая мысль о бессмысленности происходящего — эйфория поражения, так, кажется, она называется. Через несколько минут я уползу к себе как пресмыкающееся и закрою глаза, чтобы все исчезли. Знаешь, часто маленькие дети прячутся в угол и прижимают ладони к глазам, инстинктивно сжимаясь в комок. Все потому, что они уверены: если ты не видишь, не заметят и тебя — спасительная наивность, но бесполезная. И я так делал, когда мне светило наказание — ведь ты помнишь, что я страшусь боли? Ты тоже отправишься в свою башню, но тебе нет нужды щурить глаза, потому что поедешь туда — индюк надутый — на плечах угодливых идиотов. Ну и валяй, мне как-то все равно, хотя злость берет, ну а как без этого? А пока я слышу резкий свист — какой гад включил звук? В немом мире было так хорошо — и шум сотни схлестнувшихся голосов. Чувствую лишь судорожно сведенные пальцы, в которых трепещут облезлые, ослабевшие крылья, и медленно киваю, признавая поражение. Ты опять поймал чертов снитч, Поттер. А я проиграл.