Нитка за иголкой

Ты опять поймал чертов снитч, Поттер. А я проиграл. Нет, я никогда не был ловцом, потому что на метлу взбираюсь с трудом. И каждая такая попытка сопровождается смехом: громким, раскатистым, икающим и никогда — добрым. Я всего лишь зритель, но чувствую себя оплеванным и — да — потерпевшим поражение, потому что вновь оказался в полном дерьме. И летать толком не умею, и правила знаю через одно и, гадство, даже не помню, сколько дней шел самый продолжительный матч. Преступление, думаешь ты, гордо проплывая — иначе не скажешь — к замку в сопровождении лизоблюдов и меченосцев. Скука, вздыхаю я, изгоняя из головы ненужные воспоминания о наших встречах. Тебе не понять, но квиддич меня действительно мало волнует, и потому мы бесим друг друга. Лучший выход — схлестнуться, дождаться долгожданной разрядки и вновь копить злобу и раздражение, пока не выдастся следующий шанс опустить врага в пустом коридоре. Или в классе. А потом гордо удалиться, пропуская мимо ушей неоригинальные ругательства и грязные намеки. Глубокая царапина на твоей щеке уже почти зажила и теперь похожа на бледного розоватого червяка; моя рука машинально дергается, чтобы сбросить его на пол. Ненавижу этих тварей — скользких, длинных, гадливо-липких, самых противных из всех, что есть на земле, в жизни не смог бы приготовить зелье из сушеных червей, приправленных слизью. Ты опираешься на стену ладонью, напоминающей меловой рисунок. Средний палец чуть искривлен — наверное, неправильно сросся после перелома, ты же любишь валяться в больничном крыле. Рука кажется длинной, будто черная атласная лента; хочу просто оттолкнуть тебя, но это было бы слабостью, а я не слабак. Буду терпеть, сцепив зубы и едва сдерживаясь, чтобы не заорать, потому что стыдно. Вся моя сущность — не жаловаться, не кричать, пусть я выгляжу дураком, но дураком гордым и неприступным. Пародия на мученика, подобие страдальца. Поэтому ты тоже бесишься, Поттер, и ненавидишь, и презираешь, и пытаешься достучаться до меня своими мудацкими поступками. А я буду мириться с этим, пока есть силы. Я представляю, как обычно выгляжу со стороны. Просто сижу и вожу пером по пергаменту, оно мелко трясется оттого, что дрожат руки, выскальзывает из вспотевшей ладони, а корябаю непонятные слова и говорю себе: «Не слушай». И против воли все равно оглядываюсь назад, чтобы увидеть, как ты откинулся на спинку стула, но не можешь усидеть на месте. Крутишься по сторонам, шепчешь что-то на ухо Блэку и бесишь — бесишь! — меня своей привычкой выскакивать из класса первым еще до звонка, а потом возвращаться за забытой вещью. Сиди ты поспокойнее, ничего бы не было: ни немых перепалок, ни случайных взглядов, которые со временем становятся закономерностью. Уворованные, стыдные для меня — не знаю, что чувствуешь ты, наверное, эйфорию — они теряются, не достигнув цели. Потому что в последнюю долю секунды я нерешительно опускаю глаза, делая вид занятого рецептом умника. Мираж протянувшейся до тебя нити остается, а может, у меня разыгралось воображение, и в голову лезет херня. На несколько сотен таких взглядов приходится один: когда боишься моргнуть, потерять связь и видишь только зрачки, больше ничего. Ну что там такого интересного? Просто темнота — скучно и жутко. Свет свечей отражается в линзах твоих очков, как в зеркале — и я отражаюсь: упрямо сжатые губы, сведенные к переносице брови и морщины на лбу. Не люблю смотреть на себя — слишком много слышал о своих недостатках. Слова навсегда въедаются в мозг и остаются там подобно червям, которые пожирают его. Подобно тараканам, что я так старательно сушу в спальне. Насекомые рассыпаны на клеенке под кроватью, чтобы потом стать частью сложного экспериментального зелья — сегодня же выброшу в окно, ассоциации сильнее расшатанной психики. На людях я камень, а на самом деле искаженная фантазия издевается надо мной хуже Поттера. Ты прищемил мне дверью палец. Я закусываю губу — только бы не закричать от боли и неожиданности. На глазах выступают слезы, похожие на непрошенных гостей — и выгнать невозможно, и впустить нельзя. Не чувствую ноготь, под которым уже собирается кровь, красной полоской расползается и превращается в сплошное пятно — как краска на талом снегу. От боли острее ощущения, и я наконец очнулся. Как будто меня насадили на кол, от боли и шока сознание уплывает, но наступает агония, и я медленно возвращаюсь в реальность, содрогаясь в мучительных судорогах. Ты научил чувствовать, как проникает во внутренности острие, проворачивается вокруг оси, ввинчивается, врезается в плоть. Но, когда разум побеждает боль, я вспоминаю, что это всего лишь ноготь — да, он скоро омертвеет, и все же через пару недель при правильном использовании настоек его сменит новый. Каждый раз боль от унижения проходит, исчезает слабость, сменяясь злостью и неудовлетворенностью. Пот стекает со лба, я провожу по бровям рукой, прикрываю липкие веки, облизав соленые губы. Чертов пар в воздухе — тяжело дышать, в легкие забываются запахи неверно приготовленных зелий. Невыносимая духота, как будто вокруг не воздух, а капли воды — нет, кислоты, что разъедает глотку. Я сглатываю, и пересохшее горло отзывается хрипом. Сгребаю тебя за шиворот, верхняя пуговица грозит оторваться и отлететь в сторону, вижу измятый галстук и серый воротник рубашки — и все чувства сметает волной омерзения и гадливости. Ну конечно, если неопрятно выгляжу я — это свинство, если ты — нарочитая небрежность. Ненавижу, когда ты дышишь мне прямо в лицо, и жару тоже не люблю, скорее бы сдохнуть или глотнуть чистый воздух — и то, и другое будет спасением. Не терплю чужих прикосновений, но тебя ведь не интересует мое мнение, правда? Я судорожно хватаюсь за твой рукав, чтобы устоять на ногах, но делаю вид, что это привычка. В жизни нет хуже состояния, чем полубессознательное: хождение по грани в бреду, кружение головы, дрожь в коленях и тошнота — блядский стыд — тошнота, доводящая чуть ли не до конвульсий. Гораздо легче потерять сознание, но оно не уходит, сколько ни гони. Остается трястись в ознобе как больной драконьей оспой; и целители не спасут — еще не изобрели заклятие от таких напастей. Удаляющиеся шаги в тишине кажутся грохотом, когда мы стоим на расстоянии дюйма, и я шепчу: — Ты сраный герой, — раньше я считал, что твой Патронус еж. Не потому что волосы торчат во все стороны как колючки — клал я на твои патлы, а потому что еж отнюдь не трогательный комок. И ты тоже маскируешься под обворожительного поганца, но при первой же возможности демонстрируешь иглы. — Снитч вчера поймал я? — ударение на «я», куда же без него. — Только потому, что Стивенсон его упустил. — Заткнись, Нюня, — в этом весь ты — когда нечего сказать, сразу же пытаешься зажать рот. Иллюзии снова рушатся, потому что по затылку прилетает сушеным сердцем. Мне бы поднять его и вернуть, запихав в гадкий, поганый рот Блэка, оттянуть назад голову за волосы, с удовольствием наблюдать за дергающимся кадыком. И представлять, что будь я змеей, впился бы в бледную кожу. А ты мечтатель, Северус, гребаный мечтатель: сердце закатилось под стол, где и останется, пока крысы не сожрут, а ты так и будешь потирать ушибленное плечо и ныть про себя, пока не сдохнешь в одиночестве. — Держи, Сохатый, я нашел твое перо. Да пропусти ты убогого, сейчас не до него. — Тебе повезло, Нюнь, есть важные дела, — цедишь ты, и я вдруг чувствую, как ноют затекшие мышцы и понимаю, что невольно задержал дыхание. — Не надорвись смотри, мудак, — выдыхаю я и, оттолкнув Поттера, ухожу. Ни разу не оглянувшись, не утерев пот, не замечая людей вокруг и ругань картин, которые ненавидят шум. Я закрываюсь в спальне и залпом выпиваю стакан воды. Мне до сих пор кажется, что мы стояли плечом к плечу целый час, но на самом деле столкнулись в дверях лишь на мгновение.