Нитка за иголкой

Мне до сих пор кажется, что мы стояли плечом к плечу целый час, но на самом деле столкнулись в дверях лишь на мгновение. Да, я немного припоздал, а ты вышла проверить, не прячусь ли я поблизости. До сих пор считаешь, что если часто смотреть на горизонт, наверняка не пропустишь падающую звезду. Но я-то не звезда, и, голову даю на отсечение, никогда ею не стану. Так и буду каждый день таскаться в это адское место и листать пыльные страницы толстенных томов. Твой взгляд говорит: «Одно неверное слово — убью». Ты этого никогда не сделаешь, но попасть под сглаз тоже не хочется, поэтому я молча прохожу мимо и сажусь на жесткий стул. И так каждый день: после занятий мы идем в библиотеку и остаемся вдвоем. Ой, не так. Мы идем в библиотеку и остаемся втроем: ты, я и уроки, ведь именно для этого приходим. Я всякий раз словно на гильотину поднимаюсь, а ты шагаешь как на праздник, но результат один. Мы смотрим друг на друга, и я судорожно вспоминаю, что там нужно говорить, когда остаешься с девушкой наедине. Фред и Джордж рассказывали, но я как всегда все забыл — надо было записывать. Но близнецы меня оборжали и посоветовали при Гермионе читать по бумажке, чтоб наверняка. — Э-э-э, обед был вкусным. — Ты не о том думаешь, Рон, — ее возмущенный голос как пощечина. Нет, как несданный экзамен. — Не о том? Завтрак лучше, ты права. — Ну почему она опять закатывает глаза? До ужина-то далеко, так о чем говорить? Нет, надо было все-таки записывать. Гермиона начинает выводить ровные буквы, изредка поглядывая в учебник, а я с надеждой смотрю на пергамент. Нет смысла просить списать, но ведь глянуть-то можно. Мадам Пинс похожа на засохшую елку, украшенную нелепой заколочкой. Так, надо просто представить, что мы в хвойном лесу, вокруг тишина — почти гробовая, ага, потому что при противной библиотекарше не поговоришь. Романтика, блин, если не считать постоянного скрипа пера, шороха шагов и шелеста страниц. Чувствую себя рождественским подарком — валяюсь под елью, жутко прет пылью и смолой, а галстук на шее прикидывается праздничной ленточкой. Брр, начнем сначала: вокруг тишина, романтика, снежок падает, свежо, прохладно, никакого шума, и мы вдвоем. И ни одной книги — это самое важное! Ведь делая выбор между мной и учебником, Гермиона предпочтет явно не меня. «Рон, ты уже развешал белье?» Мерлин, откуда в лесу мама? Это нам не подходит, маму убираем, зато можно оставить папу: он будет собирать ветки и разжигать огонь — тот самый, что несет уют. Отец опять изведет коробок спичек, а я отниму у него последнюю и, гордо поглядывая на Гермиону, разведу костер. Гарри не будет. Прости, друг, но третий лишний отправится к Дурслям, потому что иногда нужно навещать родственников, пусть даже нелюбимых. Значит, снег, тишина, прохладно, отец уже далеко, дрова потрескивают и… небо! Густо-синий цвет, пара звезд, чтобы на них смотреть, и обязательно луна. Иначе в перерывах между взглядами и поцелуями нам нечем будет восхищаться. Моя рука неловко прикоснется к ее щеке, чтобы смахнуть снежинку. М-м-м, лучше просто прикоснется, без снежинок — еще подумают, что я слюнтяй. Я сниму мантию и брошу ее на мерзлую землю, чтобы устроиться на ней, потянуть за собой Гермиону и… Стоп. Если я останусь в одной рубашке, то окоченею. Не пойдет, лучше захватить с собой плед или создать заклинанием, а может, вообще не стоит валяться на снегу? Не забываем про романтику, свежесть, отца, который бродит между деревьев. Но главное — слова. О чем я буду говорить? «Гермиона, классная погода, да? КружИтся снег, и свищет ветер зверский, метель метет, и брезжит солнца свет…» «Гермиона, смотри, какая снежинка! Она прекрасна, словно счастья лучик, как наша жизнь, как утренний рассвет…» «Гермиона, как думаешь, проблема трансформации суслика в ситечко для чая подойдет для исследования?» Вы вот представляете, как я произношу одну из этих фраз? Я — нет. А сказать «Я тебя люблю» не смогу, хоть убейте. Это тупо и нагло, а еще скучно, нелепо и неоригинально. Фред говорит, что девушку надо удивлять. Так что, нарядиться в кентавра, и, взрывая снег копытом, прогарцевать кружок-другой? Боюсь, она меня не поймет. Тишина, синее небо, кентавр, тьфу, ерунда какая. Джордж утверждает, что нужно болтать о прекрасном и вечном, например, о живописи. Но есть проблема: я знаю только одного художника — Пивза. Он малюет охеренные рисунки в туалете на четвертом этаже, но я же не буду рассказывать об этом Гермионе. Билл советовал без слов переходить к делу… Э-э-э, давайте лучше вернемся к романтике и кентаврам. Гермиона сядет у костра и будет смотреть вдаль, тогда я подойду к ней, пристроюсь рядом, обниму за плечи, а она тихо скажет... — Рон, ты рисуешь на столе! — А? Что? — я так задумался, что не заметил, как пергамент закончился. Странно, я впервые в жизни писал небольшими буквами, не делая гигантские разрывы между строчками, а гляди ж ты! Я свернул пергамент и только сейчас понял, что забыл нацарапать заголовок. Снова развернув свиток, окунул перо в чернила и вывел: «Как бы я отпраздновал Рождество. Ретроспектива». Я не знаю, что означает последнее слово, но оно такое красивое. Пусть будет. Октябрь — ноябрь 2010