СОБОР. КНИГА II. ☨ ПОЗВОЛЬ УВИДЕТЬ ТЕБЯ ОБНАЖЁННОЙ ☨

— Этот год выдался тяжёлым, потому что был последним. И знаете, что я скажу? — я снял боннет с головы и наклонился ближе к микрофону. — В жопу школу! Наконец-то она закончилась! — подкинул в воздух квадратную академическую шапку, и толпа моих уже бывших одноклассников повторила за мной. — Можем делать то, что хотим! — засвистел пальцами и разорвал на себе чёрную мантию, под которой пряталась белая майка в синюю полоску, а из кармана брюк достал бордовую шерстяную шапку — кстати, мне её сшила мама. — Калеб Баллер, — сказал я в микрофон. — Стены этой школы навсегда запомнят такого парня, как я! — сбил ботинком микрофон с трибуны и увидел ошарашенные глаза моих бывших учителей. Друзья ликовали, а девочки, что обожали меня с первого класса, восхищённо смотрели. — Баллер свободен. Ебитесь, как хотите. Возле скамеек меня встретили друзья и тут же, не сказав ни слова, подбросили в воздух, скандируя моё имя. А девчонки продолжали пялиться. — Чувак, ты просто охеренный! — Трой по-дружески меня душил. — Я до последнего не верил, что ты скажешь эти слова! — Да, думаю, директор очень пожалел, что поставил именно Калеба на последнее слово от класса. — А мне вообще похуй, Сэм. Я весь год вкалывал, почти не прогуливал, выиграл каждый матч. Теперь могу отрываться в этой жизни! Вот теперь-то и началась взрослая жизнь! Трой и Сэм — мои лучшие друзья. У Сэма я списывал физику, у Троя — литературу. Мы с первого класса вместе. И что-то мне подсказывало, что наша дружба вскоре оборвётся. — И ты готов к ней, Калеб? — спросил белобрысый патлатый тюфяк. — Сэмми, сейчас я готов трахать всех этих девчонок, — я указал на десяток тёлочек у себя за спиной, — а на это дело у меня целое лето! — У нас в классе училось пятнадцать девочек, тебе хватит две недели всех их оприходовать. — Ти, я буду кругами вертеть их на себе! — я заржал, и на меня покосились чужие родители. — К тому же, летом многие приезжают к родственникам тусить. Ну типа погостить у бабки с дедом. Может, кого-нибудь поймаю в свои сети. — И какая же рыбка первой клюнет на твою удочку? — спросил бритоголовый колобок. — Удочку?! У меня гарпун! — я схватился за пах. — Ты меня недооцениваешь, — оглядел девчонок, что фотографировались друг с другом и с родителями. — Пожалуй, начну с Энджи. Люблю я блондиночек, — друзья закрыли рты ладонями и загудели. — А там уже посмотрим. — Я надеюсь, ты помолишься потом за свои грехи? Тебе отпустят? — Трой сложил руки в молитве и посмотрел в небо. — Ты трахнешь Энджи до вечерней молитвы или после? И Ти, и Сэмми скептически относились к верующим. Они к ним не относились. Местную церковь друзья не посещали, а я вместе с родаками ходил на службу каждый день вот уже последние восемь лет. Раньше я ходил туда потому, что родители заставляли, но с приходом нового преподобного поменял отношение к вере. Нет, я не замаливал грехи, просто нашёл себе друга в лице главного священника. — Трой, в отличие от тебя и Сэма, Господь меня всегда услышит и поможет. Я в этом уверен. — Кое-кто уже тебя услышал, — Сэм указал на дерево вдалеке от торжества, под которым стоял слуга Господа, одетый в чёрный костюм. Даже в жару он не смел носить белые одеяния. — Сейчас он будет тебя отчитывать или грозить карой Иисуса? — Я отойду, ребят. Встретимся позже. — Ты бухать вечером придёшь? Отметить то надо, Калеб. — Да, Трой. Сегодня я буду бухать и девок трахать. Я отошёл от друзей и направился под палящим солнцем к железному дубу. Радостные крики и возгласы остались позади. Моя чёрная натура осталась позади. — Это было громко и запоминающе. — Вы слышали каждое моё слово? Священник протянул руку, и я её пожал: — И слово и жест, — он улыбнулся. — Вот блин… — Я тебя поздравляю, Калеб. Твоё детство подошло к концу. Ты вступаешь во взрослую жизнь. — А не рано ли мне ещё, преподобный Энтони? Кажется, я совсем не готов к этому. — Не сомневайся в себе. Сложный этап жизни уже позади, и ты блистательно с ним справился. Однако впереди трудности будут совсем иными. Я уверен, с таким характером, как у тебя, юный Баллер с лёгкостью справится со всеми препятствиями. — Не знаю, не знаю. Вы мне очень помогли, но Вы же не всегда будете со мной. Преподобный Энтони положил руку на затылок под шапку и приблизился. Солнце ослепило его чёрные глаза. — Что бы ни случилось, помни: двери моей церкви всегда открыты, но никогда не отказывайся от своей мечты. — Не-а, не быть мне священником, — я посмеялся. — Я слишком неусидчивый. — Пират из тебя получится славный. — Мне понадобится капеллан на корабле. Что скажете? — Отправиться в морское путешествие с капитаном Баллером? С превеликим удовольствием. Преподобный Энтони открыл для меня религию с другой стороны. С интересной, а не с фанатичной, с разумной, а не с беспочвенной. Он открыл мне реальность, закрыв вымысел. — Я пойму, если ты не придёшь сегодня на вечернюю службу. Я вспомнил, что за планы у меня были на вечер. Нет, о таком священнику лучше не знать. — Я приду, преподобный. Не пропускаю Ваши проповеди. — Не буду тебя больше отвлекать. Повеселись сегодня, — Энтони встал на носочки, чтобы дотянуться до моего уха, — только потом не затягивай с исповедальней, не держи зло внутри. Я хотел найти друзей или примкнуть к какой-нибудь группке, чтобы потусить в городе, ведь до грандиозной вечеринки почти девять часов, но наткнулся на своих родителей. — И что ты устроил на трибуне? — Пап, не начинай, — я снял шапку и пригладил мокрые волосы. — Калеб, сколько раз я тебе говорила не материться на людях? Ладно дома, я уже привыкла, но при своих же учителях! При взрослых незнакомых людях! Какой стыд! Что о нас скажут?! — А чё говорить? Вы то тут при чём, мам? Коннектикут и так знает, что Калеб Баллер — охуенный малый! Отец дал мне подзатыльник: — Хватит так разговаривать! Ты слишком высокого о себе мнения. Выпячиваешь грудь, показываешь всем накаченный торс, а что по итогу, сын? Еле-еле закончил школу. — Я закончил её, и слава Богу! Больше не буду протирать жопу на неудобных стульях! — Как будто ты часто посещал школу, — зудела мать. — Да! Твою мать! Я два месяца не пропускал занятия! — Это только благодаря преподобному Энтони! Я смотрю, ты вырос, Калеб? Мужиком себя почувствовал? Мужик не тот, кто имеет мышцы, — отец стукнул меня кулаком в грудь, — а тот, у кого сильный дух и разум. Тебе ещё далеко до мужчины, а может, ты и вовсе им никогда не будешь. Собрался кутить всё лето? — он схватил меня за шею и нагнул. — Не дождёшься! Будешь штудировать книги и каждое утро бегать кроссы. Хочешь стать моряком? Осенний призыв тебя ждёт. Пойдёшь служить. — Пугаешь меня этим? — прошипел я сквозь зубы. — Твои мечты — пить ром и трахать шлюх в портах? Петь дурацкие пиратские песенки? — Не твоё собачье дело! — я скинул с шеи тяжёлую руку. — Может, и буду: пить и трахать всё, что возможно. Зато гнить не буду в вонючем городе! — Калеб, хватит так выражаться! — мать в ужасе раскрыла рот. — Отец дело говорит. Осенью пойдёшь в армию, как и хотел. У тебя есть три месяца на подготовку. — Да вы достали меня! Пойду тогда, когда захочу! Пойду туда, куда захочу! Дайте пожить так, как я хочу, а не как вы! Думаете, что наказываете меня, угрожая армией и морским флотом, вы неуверенны во мне?! Я не боюсь службы! Я хочу стать моряком и стану им! — на семейство Баллеров обращали внимание люди. У них на лицах праздник и веселье, но только не у Баллеров. — Я уверен в себе! Я знаю и умею многое! Я справлюсь! — Вязать морские узлы — это не значит быть моряком, сы́ночка, — пропищала мать. Я оторопел. Они действительно сомневались во мне. Они действительно ничего не знали обо мне. — Раз ты так уверен в себе, отправишься на северный полюс к пингвинам! Там тебе и вода подо льдом, и свобода, о которой ты мечтаешь. Там ты станешь мужиком, — отец схватил меня за серьгу в левом ухе, — но это не точно. Это моё будущее? Свобода и одиночество — разные вещи, но кажется, родители не видели разницу. — Вас всех схороню я в пучине морской. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Отец влепил пощёчину. — Кастор, перестань! — зашептала мать. — Не при людях же! — Бог всё видит, пап. Бог всё видит, мам. Я стану моряком с песнями и ромом. Стану самым лучшим моряком. Вы об этом никогда не узнаете. — Ты сейчас же пойдёшь домой, — отец схватил за лямку майки, — изучать энциклопедии. Детство прошло, Калеб, началась суровая реальность. — Пингвины живут на южном полюсе, идиот! — я вырвался из его руки, но порвал майку. Калеб Баллер с оголённым торсом, жаль, восхищения девушек не слышны. — На северном полюсе живёт белый медведь! Я оттолкнул отца и направился прочь с праздника. — Придёшь домой, я тебе устрою по полной! — кричал он вслед. — Пошёл ты! — я показал средний палец. С вязаной шапкой на голове и с голой грудью я потопал в сторону церкви. А что ещё делать? В такие моменты и выручал преподобный Энтони. Священник служил Господу, но перед прихожанами открыт — он свободен. Мать не могла оторвать шестнадцатилетнего меня от сиськи, у отца руки так и чесались разбить ремнём мою задницу. Потусил, блять… Нет, вечером я так и так нажрусь, но теперь уже с большей силой. Я направился на запад города, шагал вдоль улицы, заставленной деревянными домами. Заметил, как в один из домов приехали в гости. Из синей постройки вышли два старика — кого-то встретили и повели внутрь. Лето началось. Новые люди приезжали в Коннектикут. Я достал из заднего кармана пачку сигарет и закурил. Родители ругались за курение, а вот преподобного Энтони моя привычка не смущала. — Одежды нет, аттестата нет. Калеб, ты точно сегодня школу закончил? Это Марта. Ей — пятнадцать лет. Она станет выпускницей через год. Марта доставала из почтового ящика журналы и рассматривала меня. Я знал, что нравлюсь ей. — Посмотрим, как ты закончишь школу. — Лучше, чем ты. Я ступил на её лужайку и подошёл ближе к Марте: — Чё это за фигня у тебя в руках? — Журналы об архитектуре. Я смотрю в будущее. — Хочешь стать архитектором? — Нет, Калеб, я просто так их читаю, — Марта закатила глаза, а я предстал идиотом. — Ты сейчас будешь свои журналы читать? — Ну да. А что? — Родители дома? — Нет. Уехали в магазин. — Может, потрахаемся?