сергий.

неприятно тикают настенные часы, будто в мозг вбивая десятки гвоздей. пахнет дешёвым кофе, пресным таким, который без сахара пить невозможно, а на дне чашки остаются крупицы. они на песок похожие. а ещё слегка воняет табаком. под потолком растворяется серовато-лиловый дым. атмосфера, в общем, давящая. перед киром сидит мужчина лет тридцати или сорока – не суть важно. он поправляет очки указательным пальцем и с глупой надеждой пялится в экран рабочего компьютера. женский голос в колонках бодро уведомляет: «oh, the loss. try again!». снова проебал. в крашенной голове поселяется мысль о том, что следующей записанной этой девушкой репликой для ноунейм казика обязана быть «you're a loser. enough.». было бы справедливо. – курседов, – мужчина устало выдыхает и, отрываясь от монитора, поднимает взгляд на кира. – да? – чем ты вообще планируешь после выпуска заниматься? – да так, всяким помаленьку. сюда, к школьному психологу, к дмитрию геннадьевичу, курседа отправляют, обычно, учителя. хотя, вообще-то, они отправляют его не сюда, а дают направление в дурку, только вот уставший от своей работы дмитрий геннадьич гораздо ближе, чем санитары в белых халатах. а жаль, кир был бы не против полежать пару деньков в окружении мягких стен. он в этом кабинете частый гость, самому уже осточертело. в прошлые разы оправдывался зачем палил спичками свои же кеды на уроке (ему не жалко, они стоили всего ничего), зачем подначил рейза пройтись по двери в библиотеку зажигалкой, зачем... впрочем, по-простому – зачем он портит школьное имущество и балуется зажигалками. противные училки в коридорах охают, глаза, суки, закатывают и ворчат «пироман», когда кир вместо уроков по этажам прогуливается. и хуй с ними, им жить недолго, по-любому меньше, чем курседу. в этот раз сидит тут по просьбе директора и думает, что ни за что и ни за чем. – а поконкретнее? – взорву нахуй эту шарагу, – как-то по-тупому саркастично пожимает плечами курсед. дмитрий геннадьевич раздражённо вздыхает и потирает пальцами переносицу. смотрит на школьника с полминуты, пока кир не решает поменять ответ: – в столицу перееду. поимею деньги, женщин и тачки... психолог флегматично вскидывает брови и тут же, хмурясь, потирает пальцами виски. не ему, так-то, осуждать парня. он тоже когда-то был таким. сам проёбывает в казино бабки, надеясь на квартиру в италии и тыщу баксов. но он устраивался на эту должность полный энтузиазма вправлять мозги детишкам. – ты же понимаешь, что без образования никем не станешь и денег с машинами в киеве не увидишь? тебе нужно сдавать экзамены и поступать. с твоим аттестатом, думаю, самым разумным решением будет выбрать техникум при местном комбинате. сдавать и поступать? киру глубоко насрать на собственную успеваемость с седьмого класса, что уж говорить о десятом. – а вы стали кем-то значимым с дипломом на руках? – заламывает бровь кир, что под чёрно-красным сплитом разглядеть сложно. дмитрий геннадьевич молчит, но курсед и не надеется на ответ. он знает, что и ему тоже ничего не добиться, работая с собой и над собой. вопрос риторический. потому почти сразу парень затягивается, прикрывая глаза, и откидывается на спинку кресла. курение давно никакого удовольствия не приносит, но о том, чтобы бросать курсед даже не думал. – сидите и учите меня жизни, на моих глазах тратя последние бабки в казике. хуёвый пример. – здесь нельзя курить, – спокойным тоном напоминает мужчина, решив проигнорировать замечание со стороны ученика. курсед считает, что это потому, что возразить нечего. и он прав. курящие подростки – нередкая картина в стенах школы. психолог не меняется в лице даже когда окурок летит в чашку с остывшим кофе. – больше не буду. дмитрий геннадьевич глубоко вдыхает и слабо откашливается. курседу его даже немного жаль. но только совсем чуть-чуть. потому, покинув стены школы, он вытаскивает из бумажника психолога наличку, а остальное бросает в мусорный бак, прислушиваясь к щебету птиц. люди не рвутся сделать жизнь более человечной для всех. каждый хочет добиться своего комфорта. своего места. для того правила для всех одинаковы, просто условия разные. это нечестно, но кир считает себя свободным человеком. считает, что чтобы уровнять условия игры, достаточно нарушить пару правил. и он нарушает. нарушает и получает от этого удовольствие. пусть так. алкоголь, наркотики, психоанализы, масонские сборища, подсиживания коллег с работы, разного рода шантаж, сексуальные игрища, перверсии различного характера, страдания людей по другим, ушедшим или погибшим людям, ростки новых терзающих чувств – безумный ужасающий коктейль грязи жизни, по мнению курседа, отжившего короткую, но полную мерзостей цинизма и, в то же время, переполненную сентиментальностями и болью жизнь. какие-либо его рассуждения о добре и зле – бензин, приправленный жёсткими фразами, жестокими сентенциями и разочарованием в мире, в себе и морали – как небольшое дополнение к пожару обиды и гнева на общество. там горит его представление человечности. пеплом сохраняется лишь смех над ситуацией: жизнь кира – низкобюджетная чёрная трагикомедия. как и, в общем-то, само её явление в целом. он заблудился. не видит смысла во всём происходящем и не ищет ответов для понимания собственных истоков. никому не должно быть до него никакого дела, но родители, почему-то, очень обеспокоены поведением сына. мама поджимает губы, когда видит новые шмотки в чужом шкафу. выглядит не то чтобы дорого, но она не даёт ему на карманные столько, сколько может стоить качественный лонгслив. теребит края домашней туники, спрашивает, где взял деньги, а курсед глаза закатывает, бурчит «подрабатываю помаленьку» и выпровождает её из комнаты. отец руки скрещивает и строгим тоном просит вернуть «позаимствованный у друга» скейт. не верит, что дали попользоваться. единственный известный родителям кира друг – это кирилл. и кирилл, обычно, приезжает на своей доске. они подозревают, что курсед вор. но это не так. по крайней мере, слов «ограбить» и «своровать» он избегает. всё гораздо проще: не существует разделения на «своё» и «чужое». что вместо них? ничего. кир просто берёт у других то, что ему нравится, а потом либо так же молча возвращает, либо раздаёт другим. мама плачет над букетом из сорока девяти роз, подаренным ей киром для галочки на восьмое марта. она знает, чем он его оплатил. уверена в своих догадках.

***

противно скрипит дверь. сваливая с урока, здесь всегда ожидаешь увидеть лишь пустые кабинки и одинокие потрескавшиеся раковины под большим грязным зеркалом. но перед курседом, у дальней стены, стоит парень. он поворачивается к нему, кажется, дрогнув чуть ранее, но вздыхает и зажимает пухлыми губами ашкудишку, когда дальше, вглубь туалета заходит курсед, а не кто-то из преподов. кир хмыкает, осматривая его. низкий и миловидный. мерзкий желтоватый свет стареньких ламп довольно посредственно освещает его профиль. из неаккуратного хвостика на макушке выбиваются пара тёмных прядей. хочется убрать их за уши, чтобы заглянуть в лицо. – не пялься. – я не пялюсь. – врёшь. курсед собирается закрыться в дальней кабинке наедине с тиктоком и сигаретами, как и обычно, но, почему-то, его останавливает этот парень. что-то в нём цепляет. возможно, противоречащая мягкому голосу грубость. это не так важно, просто хочется узнать, кто он. кир опирается поясницей о раковину и зажимает меж зубов сигарету. поджигает. сперва – взатяг. выдыхает влево, и дым тает над полом. парень морщится от неприятного запаха и поднимает голову. теперь можно разглядеть его получше. всё же он кажется интереснее второсортных мемов про доту. – как тебя зовут? – спрашивает кир, по своему обыкновению нахально ухмыляясь. парень хмурится и сильнее в руке сжимает телефон. молчит. игнорирует, похоже, не хочет разговаривать. кира такой расклад не устраивает. – эй, клоун, с тобой говорю, – курсед скрещивает руки и подходит ближе, выдыхая табачный дым в самое лицо игнорщику. – зовут тебя как? – да блять, не лезь ко мне, придурок, – блокируя экран телефона (видимо, боится, что курсед заглянет), ворчит он. и пинает по колену. смотрит исподлобья очень раздражённо и слегка затравленно. – ахуел, еблан? – охает кир и отступает назад. возможно, останется синяк. – я же сказал – не доёбывай. – хуесос, – замахивается и делает удар. а потом ещё один, и ещё... парень отвечает ему не менее сдержанно, что, в какой-то степени, приводит курседа в восторг и заставляет теряться в пространстве. настолько, что кажется, будто находишься сейчас в абсолютно другом месте и времени. не соображаешь особо. не думаешь над этой ерундой. невозможно словами передать последовательность действий и полученных ударов. будто выпадаешь из мира. всё вокруг кажется строго условным, а драка – ненастоящей. кир даже лицо противника различает с трудом, пусть и бьёт прямо по нему, – ситуация для восприятия критическая. действовать приходится на рефлексах, а реагировать на движения, а не объект, отчего пару раз курсед вмазался локтём в дверцу кабинки. страшно. тревожно из-за неизвестности и полной хаотичности ударов. но оттого не менее привлекательна вся ситуация. курседу страшно-хорошо. пусть и кровь с носа течёт, и костяшки ужасно болят, и красивый черноволосый парень оставит пару синяков, прежде чем получит столько же на своём теле. курсед боится. счастлив. с губ срывается усмешка, которая впоследствии перерастает в полноценный смех. не счастливый, а какой-то сдавленный и истеричный. парень тоже лыбится, и это кир замечает. он вот-вот захлебнётся адреналином и кровью. кровью, которую он сплёвывает на пол в кабинете директора. парень рядом шипит «штаны мне, сука, замараешь». кир смотрит ему в лицо и непроизвольно хмыкает. покрасневшая скула и размазанная по лицу уродливыми разводами кровь совсем не вяжутся с его симпатичным лицом. но выглядит завораживающе. в кабинете холодно, в кабинете воняет, как в аптеке, какими-то лекарственными травами, и гудит лампа. – ну замараю, и что ты сделаешь? ударишь? – нахально усмехается курсед. в горле отвратительный металлический привкус, на губах более яркий вкус. мерзко, но по-своему романтично. на лице черноволосого читается та же раздражительность, что и несколько минут назад в туалете, перед тем, как на шум прибежала завуч и отвела парней в директорский кабинет. только где-то пропадает сам ректор. парень заламывает пальцы и откидывается к спинке стула, застывая затылком у стены, и прикрывает глаза. курсед смотрит на открывшуюся его взору шею и дрожащий от сглатывания кадык. пот блестит под тусклым светом. хочется дышать-дышать-дышать и разглядывать. смотреть, пока из вен не выветрится адреналин. смотреть, пока снова не станет всё равно. – чё молчишь? у тебя неплохой удар. – а ты бьёшь как девчонка. – часто девчонки оставляют тебе синяк на пол ебла? – заламывает бровь и опирается локтями о колени. – у тебя нос разбит, хуесос. – да пошёл ты... продолжить фразу не даёт удар деревянной двери о стену кабинета. входит директор, широким шагом рассекая расстояние между проходом и столом, и усаживается в кресло. жуткий мужик, от его взгляда становится не по себе даже киру. всегда хочется точно убедиться, что глаза плотно закрыты волосами, чтобы не дать этому психу заглянуть в душу, пусть и звучит это по-детски испуганно. – курседов и акумов, – холодно начинает директор. кир непроизвольно смотрит на компаньона, когда слышит чужую фамилию. тот теребит лямки рюкзака и края серовато-синей жилетки. признаться (не к месту) честно, курседов ненавидит школьную форму и любыми способами обходит дресс-код, но акумову идёт. – почему-то я ожидал увидеть в кабинете тебя, кир. снова, – курсед нервно усмехается и дёргает плечом. он тоже был готов попасть сюда в любой момент. – но тебя, се́ргий, я ждал здесь меньше всего. мы же разговаривали с твоей матерью, и она клялась, что проблем с тобой вновь не возникнет. так почему ты подрался с курседовым, а я должен тратить на тебя своё время? – это случайно получилось, – вздыхает парень. кир в замешательстве пялится на сергия. – владислав дмитриевич, не звоните ей, пожалуйста. ей нельзя сейчас нервничать. такого больше не повторится, обещаю. директор усмехается и укладывает голову на тыльную сторону ладони. короткие кудри прикрывают лоб, и некоторые пряди выбиваются из общей картины. тусклая белая лампа моргает пару раз, прежде чем продолжить гудеть и работать исправно. такое в ректорском кабинете не редкость, и это жутко. когда они, наконец, возьмутся за ремонт помещений? владислав дмитриевич неспеша делает пару глотков из чашки, пока кир понимает, откуда этот неприятный запах – какая-то убогая дорогущая заварка. – я подумаю над этим. – пожалуйста... – он ударил первым, – говорит курсед. сергий поджимает губы и угукает. – но виноват я, – мужчина хмурится, внимательно оглядывая лица учеников. точнее, лицо акумова и лохматую макушку кира, опустившего голову вниз. тот кусает внутреннюю сторону щеки и гладит кончиками пальцев костяшки, едва царапая длинными ногтями ладонь. – меня не интересует, кто зачинщик драки, – вздыхает директор. кир знает, что он скажет дальше – что они оба, в равной степени, доставили достаточно много неприятностей и должны быть одинаково строго наказаны. и ректор повторяет его мысли, пусть и не дословно. – завтра после уроков дежурный класс я отправлю по домам. вашей задачей будет вымыть полы в коридорах и раковины на втором этаже, которые вы забрызгали кровью. чтобы блестели. вы меня поняли? – ответа не следует, но перечить владиславу дмитриевичу – отвратительная идея, так что молчание принимается за немое согласие. – свободны. «но это нечестно» – цедит сквозь зубы кир, как только тяжёлая дверь за спиной захлапывается. какому адекватному человеку однажды пришло в голову наказывать подростков за драки? это их личное дело. это их личный диалог тет-а-тет на языке насилия. дело в заезженном суждении о том, что насилие – не есть хорошо? это бред. с таким узким мышлением успешные люди успешны не были бы. насилие – язык боли, а боль звучит широко. физическая и душевная могут терзать одинаково жестоко. честные люди отдуваются, занимая низкие должности. те, кто выше, прибегают ко лжи и манипуляциям. курсед считает это насилием. оно кругом. кир насилует себя, являясь жертвой, палачом и зрителем, а общество – друг друга. и это обязаны нормализовать. – еблан, честно всё, – ворчит сергий. – нашумели и проблем создали. не будь идиотом. курсед хмурится, смотря в лицо акумову, будто бы повторяет его недовольное выражение лица. – если не придёшь завтра после уроков в подсобку на третьем за шваброй – накатаю записку ректору. я не собираюсь один пахать, – парень накидывает на плечо рюкзак, с которым сидел всё это время в обнимку, и салютует. – до завтра, додик. «сам ты додик» – возмущённо вскрикивает ему вслед кир и «так ты сергий акумов?» думает он, лёжа в кровати. сергий. сер-гий. а-кум-ов. кир бесчисленное количество раз пробует чужое имя на вкус. хрустит, но талым шоколадом зависает на дёснах. сергий? а точно не сергей? возможно, ректор отсталый, но, почему-то, хочется думать, что имя того парня он назвал верно. ну потому что это сергий. звучит как принц из сказки. тогда в этой истории кир – дракон, который сожрёт, не выплюнув кости, всё его королевское благородство. мысль об этом не даёт уснуть очень долго. сергий. хруст и нежность. инь-янь. такой вот трогательный, как разбитые антиквариатные фарфоровые куколки, баланс. всем хочется его задержать в своей жизни на подольше, трепетно оберегать и считать, что баланс – это спокойная, размеренная постоянность. на самом же деле подобное уравновешивание имеет форму не инь-янь символа, а, скорее, зебры. за чёрным идёт белое, за белым чёрное и так вглубь до бесконечности. зачем хотеть держать что-то, что кроме хорошего может навалить проблем? не резоннее ли желать об обычном инь? или янь?... какая из этих сторон белая? курсед в душе не предполагает, но считает, что это до невозможного глупо. но сергий не звучит как зебра. сергий – стереотипный баланс. это не глупее того, что самого курседа действительно заинтересовал этот парень. вполне понятно почему: слащавый, с характером, имя у него странное. да ничего в простом человеческом интересе нет необычного. возможно, к сергию в принципе тянутся люди. но кир не станет. сергий – его одноразовое развлечение.