сергий.

в кабинете прохладно и пахнет сыростью. за стенами слышны бесчисленные разговоры сотрудников полиции, а зеркало во весь размер стены слева, курсед уверен, односторонее – какие-то люди по ту его сторону прекрасно видят кабинет. шея отекла, болит голова, и запястья тоже болят – натёр наручниками, когда сопротивлялся при задержании. и сейчас сидит на неудобном стуле, изредко звеня под столом металлической цепью. тошно. в кабинет входит мужчина в голубой рубашке, с термосом и пачкой лд с кнопкой в руках. выглядит строго, но как-то уж слишком равнодушно для того, кому предстоит беседовать с несовершеннолетним убийцей. долго в этой сфере. он садится напротив, на такой же неудобный стул, и подпирает щёку рукой, рассматривая курседа. от его липкого взгляда воротит. – ты можешь снять их? – тянет кир, демонстративно складывая на стол руки в наручниках. те (так же демонстративно) звенят, ударяясь о поверхность стола. мужчина усмехается и качает головой: – нет, не могу. но я очень хочу тебе помочь, – мягко начинает он, от чего курсед моментально напрягается. – они не очень удобно сидят, когда у меня загипсована рука. – твоя вина. ты её сломал, – приветливо улыбается мужчина. – ты кир – интересное имя. меня можешь звать евгений. – ясно, – сухо отвечает курсед, не желая вести диалог. однажды он слышал, что перед тем, как преступника проинформируют о его правах, включая право на адвоката, и приступят к допросу, можно провести небольшую беседу – разрешается. только этот момент хочется скипнуть, потому что обычно это время промывают мозги. только курседу это не нужно. он готов признаться во всём сам. в голове белый шум. – ты, наверное, куришь, да? вам, подросткам, это нравится. не хочешь закурить? здесь можно, – протягивает сигарету. курсед молчит, не берёт. – не будешь? ну и хорошо, курение опасно для здоровья, – «но не опаснее тебя» – наверняка думает евгений. – хорошо, кир... как у тебя на личном фронте? девушка есть? нет? не страшно, всё успеется, если будешь хорошо себя вести. я тоже холостой. а друзья? тот парень, который разбился на мустанге, он был твоим другом? – давай быстрее. – понял, – вздыхает и, налив из термоса горячий чай, подаёт курседу. – ты хочешь, чтобы мы продолжали диалог наедине, без всяких адвокатов? они нам помешают. да? хорошо. ты, скорее всего, знаешь о наших правилах, но для протокола я должен сказать тебе, кир, что ты имеешь право хранить молчание. ты можешь отказаться говорить со мной и отвечать на мои вопросы. всё, что ты скажешь, с этой минуты может быть использовано против тебя. ты также имеешь право воспользоваться услугами адвоката, мы тебе его предоставим, если это будет нужно, но я надеюсь, что ты не передумаешь общаться со мной один на один, – скорее всего, так мягко этот мужчина общается с подростками, чтобы расположить к себе и заставить доверять. бестолково. сиди они здесь при любых других обстоятельствах – спорил бы с адвокатом. курсед не верит больше никому. это всё скучно, нудно, затянуто, тоскливо, медленно-лениво и ещё сто всевозможных наречий, описывающих этот разговор в невесёлом ключе. – я тебе всё расскажу, только перестань общаться со мной как с двенадцатилетней девочкой. мужчина хмурится и всё меньше скрывает раздражение от нахождения в этом месте и с этим парнем. протягивает несколько бланков и ручку. – на вот, подпиши. в бумагах просто повторяются уже сказанные мной правила. – только я могу сам рассказать. с самого начала. не перебивай. – как скажешь, – усмехается мужчина, забирая ручку и бланки.

***

тринадцатое августа – точка. тем вечером курсед решился. четырнадцатое – абзац. ночью этого дня должен был быть сделан самый важный шаг в жизни как курседа, так и акумы. важный, а отступа красной строки не последовало – акума разорвал лист и бросил в наполненную водой раковину. странно. когда, держа кира за руку, сергий подходил к мустангу, в голове чётко слышалось его «да, я буду с тобой», а приторно-наивное «К+С» (где С выводилось с удивительно нежной аккуратностью), которое от скуки само собой вырисовывалось в тетрадях по химии, не казалось таким уж тупым. как же просто разбить человека. тело, оставшееся в машине, не вызывает совсем никаких чувств. поцелуй, оставленный как бы на прощание, – лишь крошечный остаток влюблённости в образ сергия. он ещё осядет в голове на немного, но то, что теперь его любовь придётся отпустить, курседа едва ощутимо радует. он пытался отдаться не тому человеку. пытался завоевать не того. возможно, покажется, что курседу очень грустно. возможно. но, вообще-то, нет. отпускание — это действие нашего ума. это, как говорят, так же просто и естественно как опустить салфетку в мусорное ведро. например, на телесном уровне ты практикуешь отпускание каждый раз, когда делаешь выдох или принимаешь ванну. но выбросить из головы счастливые дни, проведённые с сергием, – увы, не то же самое, что принять ванну. курсед останется благодарен, но будет зол. иронично. чувства такие же противоречивые, каким был сам акума. должен был быть рядом, но ушёл в самый важный момент. тачка без номеров, тачка с трупом внутри не годится к использованию. батиных денег немного жаль, но уже похуй. что сделано, то сделано. курсед, закрывая дверь машины, выходит из туннеля и гуглит на разбитом телефоне ближайшие отели. дешёвые. у него с собой немного денег. девушка-администратор посмотрит на парня с красно-чёрным сплитом и татуировками, испачканного кровью в нескольких местах и сведёт брови к переносице, передавая ключ. – уличная драка, – соврёт ради объяснения своего внешнего вида курсед и скроется на лестнице. а, закрывшись в номере, разревётся. просто переизбыток эмоций – всё идёт по пизде, хотя, казалось бы, могло стать лучше уже сегодня. узнает из поста на странице умершего друга, что хоронить акуму семья будет завтра. очень хочется прийти хотя бы на поминки, чтобы последняя встреча стала официальной. чтобы посмотреть на лицо того, кто ещё пару часов назад вызывал одним своим присутствием рядом волну мурашек по рукам и учащал сердцебиение вдвое, даже не понимая этого. вот только уже этим днём курседа точно будут искать. увы, он просто не успеет. люди не хотят сделать жизнь более человечной для всех. каждый, блять, хочет добиться счастья только для себя. для этого, как в игре типо, правила для всех одинаковые, просто условия разные. это нечестно, но я считаю себя свободным человеком, я считаю, что, чтобы уровнять условия игры, достаточно нарушить пару правил. и я нарушил. понимаешь? не совсем raze · 19:27 курсед усмехается и приглаживает влажные волосы. не совсем, – а жаль, кирилл всегда казался понимающим. руки дрожат, пока не с первого раза попадают по иконке микрофона, а губы зажимают ашкуди акумы. – лол, у меня жизнь – трагикомедия. да жизнь в принципе – коктейль из грязи. из говна. люди не поймут меня, – печально, но это его утверждение подтверждают продолжающиеся снова и снова стуки в дверь. вот-вот выбьют, черти в форме. – ты тоже. акума понимал, но, как оказалось, напиздел. мы должны были быть вместе – он всё сломал. пошёл он к чёртовой матери. – ты чё, убил акуму? – усмехается рейз в гс, но как-то тревожно, совсем невесело. – ну-у, бро, ну не делай такой голос, ты же знаешь, что меня раздражает, когда ты ноешь. ты боишься? всё будет хорошо. я теперь буду в порядке, он меня больше не наебёт, – говорит это и на пару секунд замолкает, когда слышит грохот за приоткрытой дверью ванной. хмыкает. – всё будет хорошо. семнадцатилетний курседов кир ярославович, ученик средней общеобразовательной школы города львова, будет задержан 14 августа в 19:34 вечера в отеле при городском центральном парке за подозрение в убийстве.

***

– вы собирались заминировать школу? – вздыхает евгений, когда курсед замолкает. – да. я бы сделал это и сейчас, без него, но вы нацепили на меня наручники и гипс. – ты не в том положении, чтобы шутить, к сожалению. но, я всё-таки хочу уточнить, сергия ты считал своим другом? или, может, что-то ещё? – хмурится мужчина. тот улыбается и смущённо опускает взгляд, заламывает пальцы. как какая-то влюблённая восьмиклассница. всё понятно без слов. – спасибо большое, кир, за сотрудничество со следствием, но, боюсь, избежать наказания ты не сможешь.

***

разговор с родителями – последний перед судом. мама по ту сторону стекла выглядит невозможно уставшей. по опухшим красным глазам просто догадаться, что она много плакала из-за кира, и даже сейчас выглядит так, будто вот-вот всхлипнет. отец же, кажется, очень рассержен. сидит, скрестив руки, и даже не пытается взглянуть на сына. снова эти неудобные стулья, прохлада и желание сбежать. – кир... – начинает мама, но не имеет и малейшего представления о том, что должна говорить сейчас. встревоженно застывает с полуоткрытым ртом, рассматривая худое лицо курседа. – да. – кир, ты хорошо кушаешь здесь? – единственное, о чём она пока готова спросить – в горле ком. – да, ма, хорошо, – отвечает совершенно спокойно, равнодушно барабаня пальцами по поверхности стола. отвечает совсем буднично, так, как общается с матерью обычно. последней от того не по себе. – почему ты не брал трубку, когда тебя ещё не арестовали? ты слышал, что говорят люди? мы с папой не находим себе места, весь район, и не только он, в курсе... ты видел, что пишут о тебе в новостях? – дрожащим голосом спрашивает женщина; курсед хмыкает и флегматично ведёт плечом. конечно. ей важно знать, что скажут люди. – нет, я не слышал. но предполагаю. диалог не задался с самого начала – хочется встать и уйти, а не смотреть в глаза почти уже плачущей прямо здесь матери. отец же, всё так же, не проронил ни слова. непонятно для чего они вообще сидят здесь, но мама выглядит так, будто правда очень обеспокоена. так ведь и есть. – кир, пожалуйста... сыграй на суде душевнобольного, не признавайся, придумай что-нибудь, чтобы тебя признали невменяемым, я тебя прошу, – мама губы поджимает, утирает глаза от влаги дрожащими руками. – не хочу. зачем? – курсед опускает взгляд на руки и говорит тише, будто с надеждой, что мать не расслышит. та охает совсем тихо, прижимая руку к груди. – а ты думаешь, что адекватный человек способен на такое? – шепчет женщина, напуганная чужим вопросом, выискивая в темных глазах напротив хоть каплю сожаления за содеянное. адекватный человек способен? а кто считается адекватным? ежедневно психи женятся на других психах и рожают детей, которые как губка впитают в себя всё. в этой грёбаной реальности нет ни грамма адекватности. каждый – лузер с разбитой жизнью, а разбитая жизнь – что угодно, но не симптом душевного здоровья. простыми словами: – думаю, да. мама вздыхает, стараясь не проронить ни слезинки, хотя удаётся ей это с трудом. отец смотрит осуждающе. возможно, настолько огорчён, что не может по своему обыкновению накричать, думая, что вобьёт тем самым мозги в голову сына. но скука курседа – тоже не радость. если папа сейчас кажется тем, встречи с кем раньше хотелось избежать, чтобы не огрести лишних проблем, чисто по ошибке, потому что в этот момент он не представляет собой ничего потенциально устрашающего, то перед мамой реально по-человечески стыдно. она всегда желала добра и делала поблажки, на многое закрывала глаза. пусть курседа и рвало от её заботы, всё равно она не заслужила слёз. – кирилл заходил сегодня. спрашивал, может ли тоже поговорить с тобой здесь. к сожалению, нет, но просил передать, что будет скучать. – ясно, – совсем незаметно улыбается курсед. мама тянется к лицу кира, прикладывает ладонь к стеклу и всхлипывает. курсед поднимает взгляд на неё и видит стекающие по щекам к воротнику блузки слезы. – что с тобой? пожалуйста, вернись домой, – просит она, вряд ли имея в виду комнату курседа. а хотелось бы действительно телом вернуться домой. поиграть в доту, поесть вкусной домашней еды и остаток жизни зависать в кровати с серией какого-нибудь очередного сёнэна на экране телефона. даже если отец снова по поводу и без будет начинать конфликты и припоминать курседу всевозможные грехи, даже если мать снова будет волноваться только из-за учёбы и надоедать непрошеной заботой. непонятная жестокость удивляет и заставляет хотеть вернуть всё как было, до встречи с сергием, ради минутного уюта. а пока курседа ведут в здание суда. у ментовской машины, на которой его сюда привезли, собралось приличное количество разных людей, всё это время следивших за ситуацией кира. большинство из них курседу не знакомо. большинство из них обсуждают: вор. террорист. убийца. справедливо, но ранит хрупкое эго. парень в форме хлопает по спине, заставляя поторопиться. сопровождающие их зеваки двигаются тоже. курсед оглядывается, читая чужие лица. среди них он мог бы увидеть рейза, который говорил, что скучает. мог бы увидеть любящую мать акумы, которая клялась по ящику, что, будь у неё возможность, – порвала бы курседа за то, что тот сделал с её сыном. мог бы в последний раз встретиться со своей мамой. мог бы. но все те люди, которые ещё как-то оставались в голове кира, предпочли похоронить воспоминания о нём. алкоголь, наркотики, психоанализы, масонские сборища, подсиживания коллег с работы, разного рода шантаж, сексуальные игрища, перверсии различного характера, страдания людей по другим, ушедшим или погибшим людям, ростки новых терзающих чувств – безумный ужасающий коктейль грязи жизни, по мнению курседа, отжившего короткую, но полную мерзостей цинизма и, в то же время, переполненную сентиментальностями и болью жизнь. какие-либо его рассуждения о добре и зле – бензин, приправленный жёсткими фразами, жестокими сентенциями и разочарованием в мире, в себе и морали – как небольшое дополнение к пожару обиды и гнева на общество. а в душе обрывками навсегда будут противоречиво запечатлены апрель, прогул физики, туалет на втором этаже, сергий.