Издохший, цепной, неотпетый

Осаму Дазай привык, что люди не особо его жалуют, особенно если он наведывается без приглашения или просто появляется на пороге, одним своим внешним видом производя впечатление гостя, которого лучше сразу выгонять шваброй, пока не произошло ничего из ряда вон выходящего и хозяину не пришлось брать грех на душу, но когда на него с порога наставили дробовик, он, конечно, охуел знатно. Настолько, что забыл свою заранее подготовленную и, несомненно, невероятно убедительную речь, которая должна была наилучшим образом объяснить тот факт, что он оказался практически голым, грязным и промокшим до нитки на пороге ветеринарной клиники в богом забытом городишке, истекая кровью, и обеспечить ему теплый прием с медицинской помощью. У человека с дробовиком планы оказались иные. Был обычный вторник, но началось все, конечно же, не с этого. Утром третьего числа июля Дазай вылез через окно больничной палаты частной клиники Нихон-Одори по Хонтё-Одори на втором этаже, вытащив из вены капельницу с раствором Рингера, и, расплатившись одолженной во временное пользование несколько часов назад кредиткой Куникиды в «7 eleven», где смерили подозрительным взглядом его больничную сорочку и синяки на руках, за самую дешёвую рубашку, брюки и пачку бинтов, поймал попутку до Сагамихары. Ему нужно было успеть добраться до Такасаки или хотя бы до Кумагая прежде, чем Куникида заметит пропажу нескольких тысяч и поймет, что он в очередной раз сбежал из больницы и детективному агентству придется оплачивать бессмысленные расходы на стационар (как будто это было совершено не предсказуемо). Дазай не хотел рисковать поездкой на поезде, поскольку кровь от потревоженных швов уже начала просачиваться через рубашку и особо впечатлительные граждане могли поднять шум, и поймал ещё одну легковушку на шоссе, на что ушло примерно тридцать пять минут: никто не хотел брать с собой тощего бледного парня похоже на наркомана в трехдневной завязке. От Сагамихары он добрался до Сакадо за три четверти часа, ежеминутно развлекая водителя историями о своих забавных и неизменно неудачных попытках суицида. Вероятно, если бы он молчал, его могли бы подбросить прямо до Такасаки, но Дазай очень любил душевные беседы с хорошими людьми. По его расчетам, оставалось ещё двадцать три минуты до того, как Куникида выберется из-под завалов документации, которые ему пришлось разбирать из-за госпитализации Дазая (да и в принципе из-за Дазая, ибо он нашел бы любой способ увильнуть от отчётов), посмотрит на телефон, где, среди множества уведомлений о письмах на электронной почте и скидках в розничных магазинах мебели, окажутся смс-оповещения об оплате покупок, придет в ярость, что-нибудь разобьёт, а затем набросится на Рампо с криком: «Где этот придурок?!» Однако, расплачиваясь на кассе за дешёвый синтетический плащ, который должен был прикрыть кровавые пятна по всему телу, простую черную футболку, несколько бутербродов в пластиковых контейнерах и бутылку содовой, он осознал, что просчитался относительного одного небольшого внешнего фактора. Чувство вины стажёра Ацуши. Паренёк не смог справиться с ролью отвлекающего маневра во время, безусловно, незаконного, но необходимого для восстановления справедливости проникновения со взломом, из-за чего Дазая и покромсало осколками, и определенно захотел бы наведаться утром к нему в палату, чтобы принести тонну извинений и утопить всю больницу в океане своих самобичеваний. А значит, если не возникло никаких непредвиденных обстоятельств, Ацуши уже должен был мчаться назад в Агентство, крича в телефон, что Дазай-сан исчез. Впрочем, то же самое должна была заметить и медсестра, вернувшись снять капельницу и обнаружив целое ничего. Благо, Дазай предусмотрительно попросил исправить оставленный Куникидой телефон для связи на номер отца, который поймет все сразу и без слов. Но вот для Ацуши это была непосильная задача. Все это пронеслось в голове Дазая за мгновение до того, как он приложил карту к терминалу и тот любезно оповестил, что она заблокирована в качестве акта неудержимой ярости Куникиды. Виновато улыбнувшись кассиру в своей манере добродушного дурачка, он сгреб неоплаченные пожитки в кучу, чтобы не задерживать очередь, а затем рванул вместе с ними на улицу и затерялся в частных районах, благодаря самого себя за натренированные ноги. Годы работы на частное детективное агентство научили Дазая быстро бегать, чтобы не получать пизды за не совсем законную добычу информации, и сразу подмечать расположение камер в помещениях, чтобы ни одна из них не смогла зафиксировать его лицо. Временами казалось, что он работает не на элитную легальную организацию, которая помогает людям, когда этого не может сделать полиция, а на шайку мелких шоплифтеров, которым платят хорошими словами и скидочными купонами в супермаркеты. И все же у Дазая было три оправдания своему поведению: а) Если бы он объявил, что собирается умчаться в другой город за информацией по делу, с ним бы отправили кого-нибудь ещё. б) Его действия не были подкреплены железобетонными доказательствами и основывались исключительно на: «Когда мои планы не срабатывали?» в) С такой аргументацией его послали бы на Флюгегехаймен и заставили возиться с бумажками, что привело бы к абсолютно бессмысленной трате времени. Ещё один нюанс заключался в том, что Дазаю проще было справиться с этим самому и не мучиться с объяснениями, куда, почему, зачем и как. В его жизни не требовалось пояснять что-либо, когда все шло «так»; это требовалось только когда все катилось к чертям собачьим, чтобы люди могли оказать помощь. Соответственно, никогда. Поэтому Дазай предпочел побег, обман, воровство и издевательство над собственным телом. Пока все шло достаточно гладко. Переодевшись в чистое и сменив бинты в туалете какого-то кафе, Дазай залпом влил в себя полбутылки содовой, разгоняя мозг убийственной дозой сахара, распихал по карманам свои бутерброды и, незаметно вытащив бумажник из кармана одного из посетителей, параллельно, ради приличия, предлагая миловидной официантке совершить двойное самоубийство, без каких-либо угрызений совести отправился на автобусную остановку. За несколько часов до того, как влезть в дом одного из самых востребованных психиатров Йокогамы, дабы перерыть его накладные по медицинским препаратам за семнадцатое июня, Дазай успел спланировать весь путь до Такасаки — не самый кратчайший, но продуманный до мелочей, согласно рекомендациям допрошенного шофера — и запомнить необходимые рейсы на случай, если останется без телефона (что было предсказуемо, учитывая изначальный план Куникиды отправить с ним Ацуши «набираться опыта»; не могла их миссия пройти без сучка и задоринки, и Дазай оказался бы либо в госпитале, либо на столе их штатного врача, что гораздо хуже). Он вытряс из украденного бумажника все наличные и выбросил в мусорный бак остальное, после чего забрался в автобус и сел на одно из мест посередине салона. От него несло кровью и медикаментами, но люди все ещё работали по принципу синей полицейской будки, поэтому на запах никто не обращал внимания. От Сакадо до Фудзиоки оставался примерно час езды. Остальное расстояние до Такасаки Дазай планировал пройти пешком, чтобы осмотреть местность и перекинуться парой слов с людьми в округе. Прежде всего спросить про местную больницу, ветеринарную клинику и сезон охоты, а дальше уже выстроить схему, исходя из полученных ответов. Дазай не допускал мысли, что изначально копает не в ту сторону и ничего не найдет: он просто знал, что это невозможно. Директор агентства не цеплялся бы за него всеми руками и ногами, закрывая глаза на сомнительные методы добычи информации, если бы эти сомнительные методы не были эффективны. Все, что делал Дазай, было спланировано и проработано с учётом многих факторов, но не без места для импровизации, как, например, сегодняшний случай с магазином. Но это, скорее, была игра, в которую играют все стратеги: ты не продумал — ты проебался. Отягощенный истощением организма на фоне огромных энергозатрат на регенерацию, он проспал всю дорогу до Фудзиоки и не проснулся бы, если бы сидящая рядом женщина преклонного возраста, с которой он любезно перебросился парой фраз ещё при посадке, не пихнула его в бок, прося пропустить ее к выходу. Дазай вышел вслед за ней. Первым делом он отправился в местный парк, чтобы сесть на скамейку и перекусить в образе непринужденного туриста. Там он выслушал жалобы местных стариков, что вышли выгулять детей и все время сетовали на густые тучи, из-за которых снова затопит улицы, поскольку ливневки так до сих пор и не почистили, побеседовал с парой женщин, которые по неведомым причинам очень быстро ретировались, и узнал от подростков, что в городе не происходит ровным счетом ничего. Ни убийств, ни похищений, ни поджогов, — если не считать случай, когда какой-то парень на окраине разозлился на своего соседа и бросил ему в окно горящую банку навоза — ни-че-го. Маленькие города нравились Дазаю исключительно своим населением, которое настолько редко видит новых людей, что готово пересказать каждому из них всю свою жизнь и переписать на него часть имущества, лишь бы тот послушал и развеял скуку, что позволяло беспрепятственно узнавать все необходимые сведения. В остальном они были абсолютно неинтересными. Если бы Дазаю повезло родиться в таком месте, он сбежал бы оттуда как только научился говорить и понял смысл денег. По схожим причинам он редко выезжал за пределы Йокогамы, где всегда кипела жизнь и происходило черт знает что, требуя постоянного внимания и скоординированных действий. Дазай знал этот город, как свои двадцать пальцев, но тот никогда не переставал удивлять новыми способами очернить свою репутацию и усложнить людям жизнь. Для их агентства находилась работа даже в самые мирные времена, когда контрабандисты спокойно попивали чаи в своих грузовых контейнерах. И дело, ради которого он сбежал со свежими швами и без каких-либо личных вещей, — тому подтверждение. Больниц в городе оказалось три и все общего типа. Дазай обошел их в общей сумме за три часа, избегая необходимости пользоваться лицензией и прикидываясь бедным скитальцем, который ищет по всему Гумма блудного брата, коему в голову ударил подростковый максимализм. Ни в одной не оказалось пациентов с колотыми либо рваными ранами и открытыми переломами. Нет, был один электрик, который навернулся со столба во время работы и получил возможность лицезреть собственные кости, но под критерии Дазая он не подошёл. Все было так чисто и предсказуемо, и в какой-то момент он зевнул настолько широко, что едва не вывихнул челюсть. К тому времени, как Дазай выбрался из третьей клиники, дождь уже начался, а Рампо давно должен был описать Куникиде, куда и по какой причине он смылся, поэтому задерживаться здесь чуть дольше смысла не оставалось. Если директор не вмешается — а он не вмешается — за ним никого не станут посылать, решив просто забить под предлогом: «Это просто Дазай». Дурная репутация шла на пользу исключительно в такие моменты. Дазай купил самый дешевый зонт в местном супермаркете под названием «Яоко», успев при этом пофлиртовать с кассиршей и оставить ей свой номер, что не имело никакого смысла, поскольку его телефон сейчас покоился на дне океана, и направился в единственную ветеринарную клинику на окраине, расположенную близ храма Ясака. В его честно украденном бюджете оставалось почти четыре тысячи, чего должно было хватить на еду и даже номер в гостинице. Впрочем, сегодня Дазай планировал провести всю ночь в пути. Нужно только перебинтоваться и еще раз обработать швы. Может, поспать пару часов на станции, чтобы пребывающий в состоянии болезни организм наконец успокоился, но это решение предстояло обдумать. Все зависело от того, как пройдет встреча с работниками клиники. Вероятность, что выйти оттуда он может ползком или не выйти вовсе, росла с каждым часом знакомства с городом. Ровно как и вероятность, что не произойдет ничего. Дождь постепенно превращался в ливень, но отсутствие ветра делало его терпимым, даже при наличии медленно растущего под ногами озера размером с Фудзиоку. Почему администрация города не выделит смешную сумму из бюджета на чистку? Опять экономия в неположенном месте. Дазай неспешно шел вдоль шоссе, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь шуршанием дождя, и смотрел, как в окнах частных домов постепенно загорается свет. Швы саднили от сырости и пота, требуя небольшого перерыва; он обладал поразительным упрямством, а вот выносливость зачастую подводила из-за таких неприятных мелочей. Дело шло к ночи, но из-за туч стемнело гораздо раньше. Прошлая его прогулка под дождем закончилась переломом левой руки после вероломного сбрасывания с крыши и вентиляционным пулевым отверстием в бедре. Они с Куникидой расследовали кражу колье стоимостью в восемьсот тысяч, но случайно — по версии Куникиды; по версии Дазая это был приятный бонус, который он не мог упустить — наткнулись на подпольную лабораторию какого-то нового — Дазай не был с ним знаком, а он знал всех наркоторговцев в Йокогаме — поставщика кокаина. Если бы не дождь, который заглушал шаги, они бы вернулись к директору в баночках для супа. Стоило только Дазаю размечтаться о том, насколько это была бы запоминающаяся смерть, как мимо него, громко шелестя кустами, пронеслось какое-то животное. Собака. Фудзиоку располагался между несколькими небольшими горами, и ближе к окраинам город постепенно переходил в лес. Видимо, местные бродячие псы предпочли дикую природу городским улицам. Дазай запустил руку в карман, для собственного спокойствия нащупывая столовый нож, который стащил из кафе ещё в Сакадо. Он терпеть не мог собак, особенно уличных с их дикостью и неконтролируемым нравом. Пистолет, как назло, тоже утонул в океане вчера утром. Собака вновь прошелестела кустами. Не отводя взгляда от зарослей, Дазай спокойно начал отступать ближе к домам. Даже если это дикая псина, она не рискнёт выбраться из укрытия, чтобы броситься на человека. К тому же у него зонт. И нож. Однажды он уложил целую группу бандитов при помощи одной вилки. Но все его аргументы повисли в воздухе бессмысленным серым облаком, когда зверь вышел из-за кустов, поблескивая янтарными глазами в свете уличных фонарей. Первое, что сказал ему Ясутака Цуцуи, рухнув в кресло напротив заваленного всяким хламом и обертками от конфет стола: «В Гумма не водятся волки». Животное, смотрящее сейчас на Дазая, не было уличной собакой: сгорбленная поза, длинная морда, стоячие уши. Волка легко отличить по общей угловатости и резкости; если домашние животные созданы напоказ, как инструктированные столовые ножи, то их дикие сородичи слеплены исключительно для удобства и выживания. В самом их существе ощущается сила, власть, чувство собственного превосходства. Но самое главное — взгляд. Безразличный. Волку наплевать, убивать тебя или нет. Стань для него угрозой — и ад сорвется с цепи. Освободи дорогу — и он уйдет. Ему безразлично, что ты выберешь: волк готов к любому исходу. Прежде он встречал волков исключительно в зоопарках и на браконьерских базах. Те были забитые, зашуганные, облезшие и худые. Они дергались от каждого шороха, смотрели на всех вокруг печальными глазами, и их с натяжкой можно было назвать дикими животными — что уж говорить о диких волках. Угрозы от них было не больше, чем от мелкой бездомной дворняжки: громко крикни — и она убежит со стыдливым визгом. Зверь, который смотрел на него из кустов, был спокоен, сыт и изучал человека, как занимательное насекомое, которое залезло на его территорию. Почему-то не возникало сомнений, что территория не тех владельцев частного дома, которые отгрохали здесь дорогу, а именно его. Дазай стоял вполоборота, и дождь барабанил по зонту, время от времени пробивая дешевую ткань. Холодные капли падали за воротник пальто, стекали по шее. В какой-то момент он перестал слышать шум грозы, который заглушил грохот пульсирующего в глотке сердца. Волк развернулся и скрылся среди деревьев. Дазай понял, что все это время не дышал и шумно выдохнул носом. А затем на него со спины бросилось что-то огромное. Туша весом под шестьдесят фунтов повалила его на землю, выбивая из рук зонт. Грязная вода омыла Дазая с ног до головы, забивая землёй глаза, рот и нос. Иррациональная мысль, что волк каким-то чудом успел сойти с ума, обойти его за пару секунд и накинуться, промелькнула в голове, но Дазай тут же от нее отмахнулся, перекатившись в сторону как раз когда зверь сгруппировался и прыгнул снова. Когти заскрежетали по асфальту, поднимая новую волну брызг. Ещё один волк. Ряд чистейших белых зубов с дырой на месте левого верхнего клыка блестел на фоне черно-серой шерсти. Убежать он не успеет и по земле кататься долго не сможет. Ни пистолета, ни перцовых баллончиков, ни гранат, и что-то подсказывало, что этот зверь так просто его не отпустит. Дазай запустил руку в карман за столовым ножом, и волк бросился на него сверху, разбрызгивая воду. Когти вспороли кожу на груди, разрывая футболку, клыкастая пасть потянулась к горлу. Дазай выставил левую руку вперёд, чтобы в следующую секунду челюсти не сомкнулись на его шее, а правой ударил ножом в бок и провернул. Волк взвизгнул и отпрянул, не успевая схватить его за руку. Дазай ударил ещё раз, сбрасывая его с себя, и перекатился. Вода стекала ему на лицо, как холодная черная кровь. Дазай встал на колени, чтобы перевести дух. Царапины на груди горели огнем от грязи и воды, швы на спине — от скольжения по абсолютно не предназначенному для того асфальту. Но у волка оказались иные планы. Он даже не думал куда бы то ни было убегать, как порядочная дикая тварь из дикого леса. С яростным рычанием глубоко оскорбленного зверя он снова бросился на Дазая, но тот успел увернуться и уйти в сторону. Теперь он был готов. Волк снова прыгнул, и Дазай снова увернулся. С каждой секундой это все больше напоминало смертельный танец: они кружили по мокрой дороге по щиколотку в воде, двигаясь в рваном, хаотичном темпе, оба истекали кровью и ни один не желал уступать. Вот только кто-то хотел выжить, а кто-то — выйти победителем. Что ж ты за мизантроп такой бесстрашный? Это могло продолжаться вечность, если бы Дазай не поскользнулся на одном из грязных камней и не рухнул на землю. Его тело явно начало сдавать после всего этого дерьма, и волк не упустил своего шанса. Резко развернувшись, он вцепился Дазаю в левое плечо, дёргая в стороны, вгрызаясь как можно глубже в попытке вырвать мышцу, молотил лапами по спине и предплечью. Дазай закричал и ударил ножом в шею, затем ещё раз — в глаз, снова в шею. Волк рвал и грыз его руку, до последнего не желая отпускать, будто от этого зависела вся его жизнь. Один удар за другим; Дазай кричал так громко, что из домов давно должны были повылезать люди, но никто не желал приходить на помощь. Он бил без остановки до тех пор, пока не ослабла хватка зубов и кровь зверя не залила всю спину и левый бок. Но волк не размыкал челюстей. Его левый глаз лопнул и вытек, шея превратилась в черно-красное месиво из меха, крови и мяса, морда была рассечена несколькими глубокими царапинами, и волку было совершено плевать, выживет он или нет. Лишь когда Дазай загнал нож ему в глазницу по самую рукоять, зверь окончательно обмяк, напоследок ещё раз рванув зубами плечо. Тяжёлая туша повисла на его руке огромным теплым капканом. Дазай перевернулся на спину. Выжил. Опять. Ему понадобилось несколько минут, чтобы высвободить руку из челюстей: осторожно, медленно, чтобы случайно не оторвать самому себе кусок мяса. Животное оказалось на редкость отчаянное, но тупое, даже не раздробило кость, только поцарапало. Очень глубоко. Болезненно. Но поцарапало. И поплатилось за это жизнью. Отпихнув от себя тело ногой и, для самоутверждения, с размаху пнув его в голову так, что хрустнул и без того покалеченный череп, Дазай убрал нож в карман и побрел, если не сказать «пополз», в сторону ветеринарной клиники. На улице стемнело окончательно, часы работы давно прошли, но он знал, что внутри обязательно будут люди, даже если не мог посмотреть расписание без телефона. Потому что в Гумма не водятся волки. Левой рукой он не мог пошевелить без отвратительной ноющей боли (но все же шевелил и это уже победа), дышать было тяжело из-за глубоких царапин на груди и на боку. На спине, кажется, когти разодрали все свежие швы. Дазай медленно тащился по дороге, оставляя за собой ломаную кровавую линию. Если бы остальная стая сейчас решила выследить его и добить, они бы сделали это без труда. Но почему-то не пришли на подмогу своему товарищу. Идиоты. Все они. Дазай ненавидел собак и боль, и когда эти два фактора сходились в одной точке, кто-то обязательно умирал. Где-то через квартал к нему вернулась способность продумывать красивые речи. Мысленно Дазай отрепетировал, что скажет врачу, чтобы перед ним не захлопнули дверь в первую же секунду, даже смахнул волосы с лица, чтобы выглядеть более-менее похожим на человека, несмотря на то, что был весь в крови, бинтах и одежде, которая больше походила на бомжацкие лохмотья, чем на что-либо ещё. И вот как раз когда Дазай добрался до живописной клиники, объятой небольшим палисадником и прилегающим к нему прудом с зеркальными карпами, а потом вежливо постучал в увешанную разнообразными гофу дверь, на него из кромешной темноты наставили дробовик. — Ты кто такой, сукин сын? — на удивление низкий, хриплый голос мужчины контрастировал с ростом едва ли больше пяти футов и общим миниатюрным телосложением, но держался он твердо и дробовиком пользоваться явно умел. Такой пристрелит без лишних слов и не поморщится. Дазай вздохнул, и раны по всему телу мгновенно сообщили, что хуевая была идея так делать. Не секунду в голове промелькнула мысль сказать: «Стреляй, приятель, я заебался», — но у него ещё оставались неотложные дела. — Перспективный клиент. Мне помощь нужна, — Дазай шагнул в холл, оттесняя мужчину здоровым плечом и через секунду услышал щелчок предохранителя. Ага, значит, сейчас все уже серьезно. — Ещё шаг и будешь свои мозги от стены отскребать, — тот предусмотрительно сделал шаг назад, в сторону двери, чтобы не было возможности выбить дробовик из рук. Взгляд невольно зацепился за какие-то символы на рукояти и ресивере. Тяга к прекрасному? — Последний раз спрашиваю: кто такой? Боже, дай ему сил, иначе ему потребуется алиби. Дазай мученически закатил глаза. Будь он чуть менее ранен и чуть менее раздражен, он бы продолжил терпеливо вести диалог, но на сегодня, пожалуй, хватит. Если человек не хочет понимать, что покалеченный оборванец заявился к нему посреди ночи с добрыми намерениями, это его проблемы. — Слушай, чиби, я просто турист, и на меня только что накинулся чертов волк. Если ты не видишь, я истекаю кровью, так что дай мне иголку с ниткой и отвали, иначе я сдохну прямо здесь, а тебе потом придется объясняться с полицией. И руками в стороны развел, мол, смотри, вот тут кровь, — везде — вот тут грязь, — везде — вот тут рваные раны, — везде — что тебе ещё нужно? Но у того во взгляде что-то едва заметно изменилось ещё при упоминании волка: будто все кусочки паззла разом встали на свои места. Дазай мысленно сделал пометку вытрясти из него все, что можно и нельзя, завтра утром, если к тому времени не превратится в собачий корм. — Хер с тобой, — прорычал в ответ мужчина, но дробовик не опустил. — Прямо и вторая дверь налево — комната осмотра. Идёшь первым, я за тобой. Выбора ему особо не предоставили, так что Дазай развернулся на пятках и медленно пополз в указанном направлении. Клиника с виду была самая обычная: светлый — не потому, что света много было, а потому, что стены белые и даже в темноте это заметно — холл со стойкой регистрации, слева от него — подсобка, справа — закрытая комната с табличкой «стационар». Впереди, как сказал этот весьма дружелюбного вида человек с пушкой, открытая комната осмотра и рядом с ней — операционная, судя по надписи. Все двери чисто белые, а указатели выкрашены под олово. Ещё левее тоже должно быть какое-то помещение, но Дазаю не настолько интересно, чтобы менять траекторию своих вымученных движений. Площади в сумме наберётся около восьмидесяти квадратов. Недурно. Свет загорелся автоматически, когда Дазай зашел в комнату и зажмурился от неожиданности: сработал датчик движений. Посередине — два белых стола, слева у стены — ещё один, рядом с двумя шкафами и раковиной; точно так же слева, но ещё и небольшой холодильник, судя по всему, для лекарств, хотя, может, и для хранения органов тех, кто не оплатил стерилизацию. На стенах куча пособий по животной анатомии, дозировок корма, на полках черепа и скелеты. Весьма оптимистично. И запах стоял отвратительный, как в любой больнице. Дазай поморщился. — Где встретил волка? — рыжий, как оказалось при свете, мужчина попятился к одному из шкафов, не спуская с него глаз, и вслепую достал из ящичка моток медицинских ниток в полиэтиленовой пленке. Затем — упакованную иглу. — В трёх кварталах отсюда, может, чуть больше, — Дазай взобрался на один из столов напротив зеркала, затем мысленно отвесил себе подзатыльник, слез и огляделся в поисках ножниц. Непринужденно, как у себя дома, будто не его тут держат на мушке. — Я как раз сюда шел. Сначала одного увидел, потом другой на меня накинулся. Но тот тупым оказался: исцарапал всего, укусил за плечо. Легко отделался. — Сам отбился или помог кто? — на стол рядом легли нитка с иголкой, вата и антисептик. Дазай фыркнул. — Да, ваши отзывчивые местные сразу собрали мне бригаду скорой помощи. Пододвигая к себе иголку: — Сам убил, конечно. Он не хотел отступать, но у меня был нож. Посверлив рыжего скучающим взглядом ещё с пару секунд и не дождавшись какой-либо реакции на свое заявление, он наконец заметил бейдж, внимание от которого прежде отвлекал дробовик. «Ветврач Накахара Чуя». А без халата и не скажешь, больше на охранника смахивает. — Может, ты всё-таки отпустишь дробовик, Чуя? — Дазай выхватил взглядом ножницы на одной из полок и потянулся к ним рукой. Врач напрягся. — Я не очень люблю беседовать под дулом. — Это меры предосторожности. Терпи, если не хочешь снова оказаться на улице. Хотелось возразить и поддеть, но до Дазая внезапно дошло, как он сейчас выглядел: весь грязный, поцарапанный, в крови, но при этом не паникует, как любой нормальный человек, а рассказывает, как дрался с диким зверем улице, будто в магазин за молоком сходил. Да ещё и волки в Гумма не водятся. Ветеринар-то точно знать должен. — Ладно, я понял, — Дазай положил ножницы на стол и запустил руку в карман брюк, вытаскивая бирюзовую лицензию в кожаной обложке. Мокрую, грязную, но целую. — Вот, видишь? Да, я не турист, а частный детектив, но в нас тоже по закону стрелять запрещено. Я не из тех, кого ты бы там не ждал. Чуя внимательно осмотрел карточку с фотографией, будто прекрасно знал, как должна выглядеть лицензия — чего Дазай в данных условиях не решился отрицать с уверенностью в сто процентов — и мог выявить мельчайшие признаки подделки. Потом отвел взгляд в сторону и, видимо, решив, что сможет с Дазаем справиться и в рукопашную, если вдруг придется, — он бы усмехнулся, да только побоялся, что ещё какая-нибудь рана откроется — убрал дробовик на тумбу позади себя, предварительно поставив на предохранитель. Они определенно делают успехи. — Спасибо, — Дазай расплылся в своей самой добродушной (и от того немного жутковатой) улыбке. — А теперь, не мог бы ты мне помочь? У меня тут обильное кровотечение и, возможно, бешенство. Чуя окинул его скептическим взглядом с головы до ног. У него были густые, длинные медно-рыжие волосы, настолько яркие, что похожи на крашеные, хорошая чистая кожа и голубые глаза. Таких врачей Дазай любил называть «лицо для Инстаграма», но, похоже, он что-то да умеет и по своей профессии, раз сидит здесь по ночам с пушкой наголо и не отказывается работать. Хотя, может, он наемный киллер, который засел здесь, заранее предвидя появление Дазая, и с минуты на минуту пырнет его. Никогда нельзя исключать и таких вариантов. Уж очень много людей готовы заявиться на вечеринку по случаю смерти Дазая. А может, у него просто паранойя. Ничто из этого нельзя было отрицать и подтверждать с полной уверенностью. — Вылезай из своего тряпья, — бросил Чуя, отворачиваясь к холодильнику. — У меня есть Рабипур, — он поднял руку над дверцей, демонстрируя бело-красную упаковку. — Выложишь, за каким хером в город припёрся и, так уж и быть, разорюсь на одну ампулу. Дазай только собрался отпустить язвительную шутку, как тот добавил: — За семьсот йен. — Так беспринципно грабить человека при смерти… — технически, грабили не его, а того мужчину, которого он сам прежде ограбил, но такие детали знать не обязательно. — У меня здесь не приют для больных бомжей, — огрызнулся Чуя, убирая коробку обратно в холодильник. — Будешь много выебываться — полетишь в окно. Будешь играть в молчанку — загнешься от бешенства. Мне плевать, как все закончится, уж поверь. Закатив глаза, Дазай мысленно добавил в свой перечень улик человеческую вакцину от бешенства в клинике для животных и врача, который явно страдает некоторой формой социопатии. Пусть стоят где-нибудь рядом с ружьём. Чуя прислонился спиной к холодильнику, скрещивая руки на груди. Явно ждал ответа на свой вопрос, отчасти догадываясь, каким он будет. Да, они оба определенно что-то знали, но чтобы это «что-то» перестало быть абсурдным и ограниченным больной фантазией, нужно произнести его вслух. Для этого, в свою очередь, требовался определенный момент и триггер, потому что так работает человек: не выдает из ряда вон выходящие факты, пока не прижмет. Поэтому Дазай предпочел заняться насущными проблемами. — Я расследую дело о пропаже человека, — он взял ножницы и извернулся едва ли не ужом в попытке безболезненно дотянуться до нужного конца футболки. В первую секунду хотелось соврать, но что-то подсказывало, что такой любитель угроз и оружия, как Чуя, должен чувствовать, когда его пытаются наебать. — Девушки. Ее разорвали на части и съели бешеные собаки, так что даже костей не осталось. Мой клиент не верит, что такое возможно. — Дазай мельком взглянул на Чую. Тот даже не поморщился. — Я ехал в Такасаки на встречу, но по пути решил заглянуть и сюда по определённым причинам. Как видишь, очень зря. Щёлкая ножницами, Дазай сделал несколько неровных надрезов спереди, но в остальном потерпел полное и безоговорочное фиаско. Спина болела, руки болели, грудь горела огнем: он даже толком пошевелиться не мог без боли. В иной раз Дазай бы просто лег спать, а утром, когда раны уже свернулись либо на крышку гроба начали бросать комья земли, вывел решение задачи. Сейчас он решил изменить тактику, дабы повернуть ситуацию в свою сторону, добавив капельку отчаяния собственным действиям. Чуя, которого отчасти задобрил честный ответ, издал мученический стон. — Дай сюда. И протянул ему руку ладонью вверх. Дазай пожал плечами, мол, как хочешь, бросил ему ножницы, отчасти намереваясь смутить, отчасти по привычке. Ему нравилось бросать чем-нибудь в своих коллег в офисе, они очень забавно на это реагировали. Тик-так. Часовая бомба нового плана пришла в действие. Чуя начал с плаща. Отложил ножницы на стол — хорошо, у него останется хоть что-то более-менее целое из одежды и не придется играть в эксгибициониста — обошел его со спины, потянул плащ вниз за воротник, оголяя плечи, и ткань с влажным чавканьем отстала от раны. Дазай поморщился. — Другая в норме? — взглядом указывая на правую руку. — Да. — Тогда вставай. Дазай соскользнул со стола привычным плавным движением, и они вместе медленно стянули плащ, поочередно приспуская оба рукава, пока он не остался в одной футболке. Вернее, в том, что когда-то ею было. И все же, заметь его сейчас какой-нибудь модельер, в мире мог зародиться новый тренд: молодежь нынче странная, любит нестандартные и жуткие вещи, называя это эстетикой. На руках темными подтеками подсохла грязь, и Дазай почувствовал, как под ремень по бокам и спине побежали тонкие дорожки крови. Не тело, а сексуальная фантазия вампира-бдсмщика. Чуя скривился, осматривая то, что осталось от его несчастной футболки. — Это уже мерзко будет. — Переживу. — Уверен? У меня собачий обезбол есть, могу намешать. — Бывало и хуже. — Как знаешь. Мне пополам. На этот раз Чуя взял ножницы и поддел край футболки снизу. Ткань неприятно, но вполне терпимо отлипла от ран, — в общей сумме их с пару десятков точно — пока он делал аккуратный продольный разрез до горловины, как на рубашке. Дазай внимательно следил за каждым движением по привычке и из банального желания держать ситуацию под контролем. Года два назад он так пришел к старому знакомому за помощью, а его ножницами под ребра пырнули. Неприятно было, но опыт на всю жизнь остался. В движениях Чуи не было ни капли беспокойства и сочувствия: все уверенно, четко, по давно отработанной схеме действий бывалого хирурга. Взял, повернул, отрезал, подвинул, выбросил какой-то мусор, снова надрезал. Он был сосредоточен и абсолютно спокоен; сейчас Дазай — не человек, а тело, разобранный конструктор, который нужно привести в норму. Ему определённо нравилось иметь дело с опытными людьми, которые не трясутся каждую секунду. Последний раз Дазая зашивал Ацуши, и тот постоянно дёргался, боясь, что сделает больно или уколет куда-нибудь не туда. А это была всего лишь касательная рана от пули на левом боку. После ему снова пришлось слезать и повторять процедуру снятия, как с плащом: вниз с плеч и осторожно на каждой руке. Только усугублялось все тем, что футболка прилипала к спине и за нее цеплялись торчащие нитки. Вышло немного дольше, чем в прошлый раз. У Дазая зачесалась голова. Только бы не блохи. — Сиди здесь, я за водой, — Чуя торжественно вручил ему ножницы и вышел в холл. Дробовик он забрал с собой. Без учёта того факта, что Дазай был оскорблен до глубины души и вполне смог бы найти здесь где-нибудь скальпель, или вытащить свой нож, или быстренько стащить дозу анестетика (но не сделает этого, потому что не видит смысла), вел он себя довольно предусмотрительно. Интересно, как часто Чуя сталкивается с пожеванными волками людьми? Надо будет спросить. Много, на самом деле, надо будет у него спросить, но проблемы следует решать по мере поступления. Сначала его отвратительное предсмертное состояние и положение. Вернулся Чуя довольно быстро с двумя небольшими железными мисками и коробкой белых тряпок. — Полагаю, ты чаще имеешь дело с собаками, чем с людьми, но я бы предпочел пить из обычной кружки, — не сдержавшись хмыкнул Дазай. — А по мне так в самый раз, — Чуя непринужденно пожал плечами. — Не у всех людей такие же привычки, как у тебя. За это он получил локтем по ребрам вкупе с парой лестных слов и охнул от неожиданности. Ладно, не миниатюрный, а концентрированный. Не то чтобы это было похоже на повод поубавить свой сарказм. Вода оказалась теплой: не горячей, не комнатной температуры, а теплой, как в душе, и Дазаю нестерпимо захотелось залезть в теплую ванну и смыть с себя всю грязь и больничную вонь, но чутье подсказывало, что при своих ранах сделать так он не сможет ещё очень долго. Чуя приложил мокрую тряпку с спине, обтер кожу вокруг швов, смывая кровь с землёй, не затрагивая открытых ран, — не грубо, не чрезмерно осторожно, в самый раз — и Дазай рефлекторно по-змеиному вывернул шею, чтобы видеть, что там происходит. По ощущениям, разошлись штук восемь. По словам врачей, ему наложили семнадцать, так что ещё повезло. Без учёта тех ран, которые добавились ко всему прочему. — У меня коты после купания в канаве гораздо чище, — со вздохом прокомментировал Чуя, отправляя первую красно-коричневую тряпку в мусорку. — Уж прости, не успел прихорошиться, пока дрался с дикими тварями на дороге, — съязвил Дазай. — Можешь чуть быстрее? Я устал. — Я могу вручить тебе тряпку, и будешь делать сам, как тебе хочется, — прорычал Чуя. Свой многозначительный молчаливый, смиренный вздох Дазай оправдал истощением и кровопотерей. Ему доводилось сходится в рукопашную с чужими охранниками и бандитами в подворотнях, в него стреляли, бросали ножами (один раз даже сюрикеном), камнями, кусками арматуры, мебелью, его резали всевозможным холодным оружием, душили, топили, сбрасывали с крыш, травили и подрывали. Сегодня его чуть не сожрал волк. И все это было максимально далеко от идеальной безболезненной смерти, о которой Дазай мечтал. Да и от смерти в принципе: для своих суицидальных наклонностей он был слишком живуч и упрям. Как у Куникиды были прописаны идеалы для всего в жизни, так у Дазая были прописаны идеалы для смерти, на меньшее он и не думал соглашаться. Только звёзды никак не сходились. Не хотелось умирать в муках от инфекции или бешенства. Это он записал, как второе оправдание. В какой-то момент он устал следить за Чуей, — убьет так убьет, надоело — обнаружил на стене часы, которые показывали половину двенадцатого, и сосредоточил все свое внимание на наблюдении за секундной стрелкой, мысленно проваливаясь в перепланировку дальнейших действий. Анатомический атлас с лошадью в разрезе оказывал на него моральное давление. Исходя из общих знаний об инфекционных болезнях, Дазай мог сказать, что придется раскошелиться еще минимум на пять инъекций от бешенства, дабы не предоставлять повода для радости всему агентству относительно его скорой кончины, плюс обработка швов, плюс новая одежда, для чего необходимо совершить еще несколько краж. И да, он все еще был «хорошим парнем», только в тяжелой, собственноручно созданной жизненной ситуации. Значит, эти кражи несли положительные последствия для общества. В клинике ему предстояло просидеть минимум до утра и все это время клещами вытаскивать из ветеринара информацию, попутно стараясь не схлопотать двенадцать миллиметров свинца в лоб. Если Накахара подтвердит его безумную теорию, понадобится вызывать финансовую поддержку и открывать сезон охоты; если нет… что ж, ему всё равно нужно наведаться в подпольную лабораторию Такасаки. Пешком, правда, теперь он туда не доберется, но снова поймать попутку не составит труда, если Дазай переоденется и… — Ноги раздвинь. Чуя остановился напротив него с устало-раздраженным выражением лица, держа в руке очередную чистую тряпку. Дазай издал короткий смешок, который, он надеялся, не звучал так, как если бы его затошнило. Смех растворился в комнате, а Дазай уставился на Чую с усмешкой, разводя колени в стороны. Нет. Он не собирается. Да ни в жи… — Интересные у вас методы лечения, доктор. Еби тебя Аматэрасу, Дазай. Чуя поднял брови в красноречивом «это сейчас серьезно было?» жесте. — Могу ещё коленом под дых прописать, чтобы твой интерес потолок пробил. И как ни в чем не бывало начинал стирать кровь с груди, сломав весь настрой, как дубина колено. Но теперь Дазай пришел к выводу, что ему совершенно неинтересно наблюдать за часами и хочется понаблюдать за этим странным грубым человеком с пристрастием к насилию (разумеется, потому, что у него от боли разом отказали словесный и мыслительный фильтры). Он вообще любил наблюдать за чем-то необычным, пока не получал от этого необычного по роже. Несмотря на общий враждебный настрой, Чуя работал по принципу любого человека: оказывал помощь страдающему больному, при этом всем своим видом демонстрируя, как его это раздражает, и что он, вообще-то, не готов бросаться на выручку каждому встречному, просто случай в этот раз особый: Венера в Марсе, Луна в Козероге. Дазай сделал на это ставку и выиграл. У Чуи длинные тонкие пальцы в резиновых перчатках, сильные руки натренированного человека — что Дазай уже успел выяснить, когда схлопотал в грудак — и ровная, гордая осанка. Он явно из тех, кто по утрам выходит на пробежку, следит за рационом питания, выпивает по два литра воды в день и всегда готов поспорить с тупым начальством (если сам им не является: темный жилет и рубашка, которые он носил, стоили весьма немало). Отмыв всю грязь и слив воду в раковину, — плечо он трогать не стал — Чуя достал антисептик и принялся промывать серпантин, который остался от его кожи, антисептиком. Дазай не издавал ни звука, лишь изредка морщась. Высокий болевой порог — хорошая вещь, но когда тебе на мясо льют хлоргексидин, ощущения не из приятных. Все его страдания разом окупились, когда Чуя дошел до укуса. Он вычистил грязь, нахмурился, посмотрел на плечо сзади, спереди, поставил бутылочку антисептика на стол, снова посмотрел, пощупал пальцами и, с размаху пнув стол ногой, воскликнул: — Рюноскэ, твою, блять, дикую мать! Дазай от неожиданности подавился воздухом и чуть не умер в приступе кашля, который напомнил обо всех лишних дырах в его теле. Чуя тем временем успел трижды обойти вокруг всю комнату, громко матерясь пиная шкафы и выглядя при этом очень угрожающе и забавно одновременно. Колбы и инструменты на столешницах звенели и подпрыгивали после каждого удара, а горшок с декоративным плющом на навесной полке оказался в опасной близости к краю. Что-то было в том укусе особенное. Вот и нашелся триггер. Тик-так, бум. — Что тебе известно? — гаркнул Чуя, совершенно непрофессионально хватая Дазая за горло. Дазай, впрочем, оставался все так же невозмутим. — Множество исторических фактов, общий курс юриспруденции, все сведения о продаже марихуаны на черном рынке Йокогамы… — с непринужденной улыбкой начал он, и в глазах Чуи загорелся праведный огонь. — Я тебе сейчас все зубы пересчитаю, — прошипел он, крепче сжимая горло. После такого и синяки остаться могут. Как интересно. — Что ты, черт тебя подери, знаешь о здешних волках? Ладно. Ладно. Всю его беззаботность сняло, как рукой. Дазай расправил плечи, чувствуя, как натягивается кожа вокруг швов, и смахнул волосы со лба. Лицо доброго дурачка пошло трещинами и осыпалось вместе с кусочками запекшейся крови. Ему нравилось так делать: все равно, что вылезать из неудобной униформы после рабочего дня, чтобы переодеться в свою любимую, самую удобную домашнюю одежду. Дазай сидел на медицинском столе израненным голым по пояс, но ощущал себя детективом в собственном кабинете с пиджаком стоимостью в несколько десятков тысяч на плечах. Вот теперь разговор пойдет куда лучше. Он приподнял левую бровь и похлопал Чую по предплечью. — Руку убери. Это было похоже на внезапный шторм средь бела дня: вот светило солнце, а вот черные тучи заволокли небо и молнии раздробили его на тысячи осколков. Чуя тоже почувствовал смену атмосферы и отпустил его. Нехотя, делая одолжение. Руки он убрал в карманы и сгорбился, готовясь к драке. В планах Дазая такого пока что не было. — Я знаю, что их здесь нет, — он соскользнул со стола и прислонился поясницей к столешнице, — как и во всей Японии уже почти два века. Что ни из одного зоопарка во всем Канто и даже на всем Хонсю не сбегало ни одного животного. Но по какой-то причине в Такасаки и Фудзиоку, по словам шофера, время от времени наведывался один хороший психиатр, Сакагучи Анго, дабы закупить весьма странный набор препаратов: коллоидное серебро и северный аконит. Очень много аконита. Психиатр, пациентка которого скончалась от нападения чересчур сильных и одичалых собак. Она бесследно исчезла. Все, что от нее осталось: кровь, изорванная одежда и множество царапин от когтей по всей комнате. Девушка утверждала, что ее годами преследуют волки. Они мерещились ей повсюду: голодные взгляды, утробное рычание, бурая шерсть… И в конце концов они до нее добрались. Пролезли на территории закрытого пансионата, зашли в здание, вскрыли дверь и утащили. Интересно, не так ли? Ещё интереснее, что в Фудзиоке ни серебро, ни аконит нигде не продают. Я успел поспрашивать у местных, здесь такие открытые и разговорчивые люди. Так зачем же он сюда ездил? Ни родственников, ни друзей у него здесь нет. Люди Анго предсказуемо не замечали, поскольку шофер отвозил его исключительно в одно место: ветеринарную клинику на окраине. Только там он мог самостоятельно закупить все, что искал. Дазай почесал шею, чувствуя, как на ней медленно наливаются небольшие синяки. Какая гадость. Он предпочел опустить некоторые детали, — вроде Рабипура, ливневок и имени Рюноскэ — которые добавил в архив исключительно для подстраховки, ибо всего сказанного вполне должно было хватить. Чуя все так же стоял напротив него, убрав руки в карманы, и нахмурившись. Ждал завершения истории. И кем он был, чтобы не самоутвердиться до конца? — Итак, исчезнувшая девушка с волчьими галлюцинациями, врач, который вне поставок для собственного пансионата закупает волчью отраву и синтезирует лекарства в отдельных лабораториях, и ветклиника на окраине небольшого спокойного городка, в котором обосновалась целая стая, а ветеринар держит в кармане дробовик, наставляя его на случайных ночных визитёров, — Дазай обвел указательным пальцем все помещение. — К тому же волчий укус, который довел тебя до нервного тика… Да, кажется, я ничего не упустил. И в наигранной задумчивости приложил палец к губам. За окном театрально сверкнула молния, подчёркивая серьезность ситуации раскатом грома. Чуя сгорбился, потирая двумя пальцами переносицу ни то от обречённости, ни то от подавленной злости. Это означало, что Дазай попал в точку. Или хотя бы в мишень. При всем желании, он не смог бы объяснить это ни Куникиде, ни директору, ни кому бы то ни было ещё. Да и как бы это выглядело? «Дайте мне машину, аптечку и три дня, чтобы проверить теорию о существовании мифических существ из старых сказок, которые убили дочку нашего клиента»? Дазай терпеть не мог выставлять себя некомпетентным идиотом без необходимых на то причин. Чуя молчал, явно переваривая ситуацию. Он мог прямо сейчас поднять дробовик и снести Дазаю голову, тем самым подтвердив все имеющиеся теории, мог выставить его на улицу, назвав психом и этим тоже подтвердив все имеющиеся теории, мог поговорить по-человечески и объяснить ситуацию… в общем, чего бы он ни сделал, это обязательно подтвердило бы правоту Дазая. Потому что не бывало в жизни ситуаций, при которых он мог ошибиться. — Идем, — наконец произнес Чуя. Это «идем» было не: «Не хочешь выйти поговорить?» — это было: «Ты сейчас выйдешь, и я поясню тебе, в каких местах ты прокололся». В этот раз обошлось без расстрела, как чудесно. Чуя развернулся и вышел из комнаты, скрывшись в том самом левом коридоре, которому Дазай решил не уделять особого внимания. Вряд ли его сейчас заведут в операционную и расчленят, и вряд ли здесь был вариант «остаться на месте», но, подобрав свой плащ, чтобы не окоченеть, детектив на всякий случай проверил нож. Тот, разумеется, никуда не делся. Было бы проще, если бы он не проебал половину своего честно нажитого имущества, едва не утонув в собственной машине. У Дазая вообще была поразительная способность обходиться без личных вещей из-за того, с какой регулярностью он их проебывал. Или он просто думал, что она была. Коридор вел к помещению для рентгена и заканчивался железной дверью запасного выхода. Чуя щёлкнул внутренним замком, и в здание тут же ворвался шум грозы, запах дождя, дуновение уличной сырости. Они вышли на задний двор под навес, к фундаменту под которым медленно подступала вода. Во дворе находилась тренировочная площадка для животных и ещё одно небольшое одноэтажное здание размером около двадцати пяти квадратов. Все это медленно утопало. — Кто посмел заявиться ко мне в такую рань? — Океан, семпай. Чуя вынул из кармана своих дорогих черных брюк пачку сигарет с зажигалкой и закурил. Вдумчиво, собираясь с мыслями. Не так уж легко было беседовать от таком с незнакомым человеком, но для того и был выдвинут план с промыванием, который предполагал растягивание момента и налаживание контакта. Вышло не так плохо, как могло бы. Прислоняясь целым плечом к стене возле двери, Дазай подумал, что пожалуй, он сильно промахнулся насчёт здорового образа жизни. — Анго наведывался сюда время от времени — это верно, — Чуя выдохнул дым носом, и тот растворился в прохладном сыром воздухе. Тлеющий огонек сигареты меж его пальцев поблескивал в темноте. — Но приходил он не только за травой. Чаще всего ему нужна была кровь. Начитался всяких языческих книжек, где говорится, что волколаков можно убить серебряными пулями, стрелами с аконитовым ядом, а заражённых — излечить сывороткой с кровью напавшего животного. Я думал, он все в игрушки играет, пытаясь придумать лекарство… — он бросил мрачный взгляд в сторону Дазая и затянулся так, что дым должен был из ушей полезть. Легкие детектива скукожились от фантомных спазмов. — Но, видать, этот еблан хотел вылечить девчонку и тестировал все на ней. Еблан потому, что это не западная сказочная ликантропия и это не лечится. Дазай бросил взгляд на своё плечо. Чуя хмыкнул. — Не ожидал, да? — Дазай скептически поднял брови. — Малая, скорее всего, обратилась и сейчас носится где-то по округе. Не помешало бы найти ее, пока это не сделал департамент природопользования. Я этим займусь. А вот тебе, — он кивнул в сторону укушенного плеча, — придется посидеть здесь, пока не разберемся, что с тобой делать. На сколько растянется это «пока», и к чему оно приведет, ему, разумеется, никто не скажет. Снова сверкнула молния. Девушка жива, но числится среди мертвых и бегает в личине волка где-то близ Йокогамы. Неизвестно, почему она обратилась именно сейчас, если лечение Анго не давало и не могло дать каких-либо результатов, и неизвестно, вернется ли она когда-нибудь в человеческую шкуру. Еще и Дазай мог сам оказаться подобной тварью из-за того, что прогулялся не в то время не в том месте. Просто прекрасно. Если быть до конца честным, Дазай предполагал, что может столкнуться с животными, но не предполагал, что с ними придется драться и уж тем более — что его искусают. Он шумно втянул носом воздух. Спокойно. «Держи себя в руках, добывай информацию, и жизнь будет к тебе благосклонна. А в случае чего всегда можно будет пустить пулю себе в висок», — так Дазай говорил себе, когда ситуация выходила из-под контроля и грозилась перемолоть его своими хаотично вращающимися жерновами. Так он говорил себе много лет назад, когда оказался на улице с наркокартелем на хвосте, не зная, куда бежать и как прятаться. Так он говорил себе, когда бежал три года назад, сжигая все отстроенные вокруг своего безжизненного острова мосты. Сейчас его мозг ещё не успел до конца переварить происходящее и не ударился в панику, поэтому Дазай поспешил загрузить его новыми задачами, пока не наступил ментальный апокалипсис. Пули у него уже не было. И, похоже, она помочь здесь не смогла бы. — Что под собой подразумевает эта «волчанка»? — спросил Дазай, глядя, как Чуя растер бычок о скамейку, бросив в стоящее рядом мусорное ведро, вытащил ещё одну сигарету. От сырости его длинные, собранные в хвост волосы волосы начали завиваться у кончиков. Шикарные волосы, что уж там. — Не болезнь прежде всего, — Чуя протянул ему пачку, но Дазай покачал головой. — Как хочешь. Они не ликантропы, а бакэмоно. Хоть ты их серебром бей, хоть аконитом, хоть напалмом — переживут, гады. Против них только обереги, печати и прочая ритуальная хрень работает. Дазай нахмурился. — Хочешь сказать, они ёкаи? — Хэнгэёкаи. — Чуя щёлкнул зажигалкой. — Про оками слышал? — Дазай медленно кивнул. — Вымершие добродушные посланники Аматэрасу из мифологии, которые принимали облик белых волков. Бакэмоно что-то вроде их последней отчаянной попытки выжить. Вселившиеся духи, которые тесно срастаются с носителем, дают им долгую жизнь и полный набор собачьих прелестей. Когда тело умирает — дух перемещается в другое. Ты забил одного до полусмерти и он… Блять, как это объяснить? Все равно что пчела, которая жалит человека, зная, что после этого умрет. Предсмертная попытка подгадить обидчику и спасти собственную шкуру, оставив часть души в его теле. Но волк, который тебя укусил, точно не умер, так что есть шанс отделаться лёгким испугом. И спустя несколько секунд задумчивой паузы добавил: — Очень хреновый мелкий шанс. Я этому гаду шею сверну. Поправив сползающий с плеч плащ, Дазай глубоко вдохнул и посчитал до десяти. Вода стекала с навеса на землю холодными ручьями, уже добравшись до ножек скамеек. Минут через десять она должна доползти до порога, и они оба промочат ноги. Болеют ли ёкаи? Плевать. Был ли Чуя сам ёкаем? Вряд ли. Все было нормально. Если Дазай поставит в голове таймер и будет повторять это каждый десять секунд, он сможет себя убедить. Просто ещё одна небольшая проблема, как раны, как простуда, как потеря оружия. Он во всем разберётся и сможет с этим жить. Бывало и хуже. Да. Именно. Что бы ни случилось, он всегда мог откопать в закромах своей памяти моменты, когда бывало гораздо хуже, не зная, радоваться этому или истерично смеяться. Возможность обратиться в животное не сравнилась бы с теми же пятью месяцами в трущобах, где Дазаю приходилось выживать и каждую ночь искать новое относительно безопасное место для сна, чтобы не нашли его самого. В конце концов, он всегда был той ещё живучей псиной, а скоро ещё и выглядеть будет соответствующе. — У меня есть виски, — Дазай обернулся на голос и понял, что Чуя смотрел на него все эти долгие две минуты экзистенциального кризиса. Ни в его глазах, ни в движениях уже не было раздражения. Только бесконечная усталость и какое-то странное понимание — не жалость, даже не сочувствие — человека, который в свое время прошел через подобное дерьмо и знает, как это хреново. И Дазай был отчасти этому рад, потому что драться ему сейчас не хотелось. Он давно не ребенок, которого нужно жалеть и успокаивать. — Я бы не отказался, — Дазай пнул лежащий под ногами маленький камушек. — Но сначала скажи, кто ты сам такой. — Простой ветеринарный врач с ружьем, — Чуя развел руками в стороны. Дазай поднял левую бровь. — Что? Я абсолютно серьезно. Если бы я стал ёкаем, я бы не задумываясь снёс себе башку. А затем выбросил второй бычок и усмехнулся, потянув на себя дверь. — Пошли обратно, недо-ёкай, надо зашить тебя и напоить.