Прозорливость

      Неподалёку от западного побережья королевства Паэрун стояла скромная деревенька, едва переживающая особенно холодную зиму этого года. И в этом поселении жила немощная девушка, в молчании проводившая часы на собственной постели в гниющей старой хижине. На вид ей было не сильно больше двадцати лет, и, без сомнения, она была красива: насыщенно-каштановые локоны выглядели роскошно, а льдисто-голубые глаза, казалось, были способны заглядывать людям в души, без труда докапываясь до самого сокровенного. И, тем не менее, девушка родила своего ребёнка в полном одиночестве. На улице бесчинствовала лихая метель.       Она смотрела на своего новорождённого сына, и в сердце её не было ни радости, ни тоски: одно лишь леденящее кровь безразличие к находящемуся на руках существу. В окружении лютого мороза — что холода природного, что холода материнского, — и появилась новая, слабо трепыхающаяся жизнь.       Мальчик явился на этот свет тихо. Не проронил ни единой слезы, не издал первого крика: лишь глядел неотрывно на женщину, которая его породила, — и та в какой-то момент допустила мысль, что сын её мёртв. Пока не вгляделась в его живые медно-алые глаза; глаза, так непохожие на её собственные.       Всецело его юными годами овладело молчание, подобно тому, как сотворило это с гнилой хижиной в снежный зимний день.       За первые два года своей жизни мальчик ни разу не покинул ветхой лачуги. Стоило ему попытаться явить себя солнечному свету, как мать хватала его за тонкое и нежное запястье, оставляя на коже болезненные синяки. В такие моменты она смотрела на него как-то иначе, делая странное выражение лица, совершенно отличное от обычной её отчуждённости.       И мать кривила своё безупречно-ледяное лицо так же только ещё в одном случае: когда к ним домой наведывался страшный незнакомец. Всякий раз, как этот отвратительный мужчина переступал порог хижины, девушка загоняла своего отпрыска в чулан, дабы тому не приходилось наблюдать за происходящим и сколько-нибудь пятнать себя этим. И всё же обрывки несвязных для него слов достигали ушей, навеки отпечатываясь в памяти, пусть мальчик и не был способен понять их все.       Обрывки фраз тревожили разум, подобно калёному железу:       … — Как он мог?..       … — Малого…       … — Чёртова блядь!..       … — Какой ублюдок…       … — Спала с?..       … — Блядским рыжеволосым?!       … — Ты…       … — Тупая шалава…       Когда его выпустят из чулана, отвратительного незнакомца больше не будет в доме, но тело матери расцветёт цветочными бутонами: пурпурными фиалками, алыми гвоздиками, синими горечавками… Почему-то каждый раз при виде такой красоты мальчик испытывал ни с чем не сравнимую боль. А иногда от теребил в маленьких пальчиках пряди собственных кроваво-алых волос, задаваясь вопросом: «Быть может, тут есть моя вина?»       Однажды ребёнок ослушался наказа матери и вышел из чулана, чтобы встретиться с незнакомцем, узнать, отчего нельзя попадаться тому на глаза. Запах спирта, исходящий от мужчины, врезался ему в память больше всего. Видя, как отвратительный незнакомец швыряет вещи в его мать, громко ругается и набрасывается на неё с кулаками, мальчик не мог понять лишь одного: зачем?       Однажды ему посчастливилось отыскать среди ненужного хлама книгу. Это был обыкновенный сборник рассказов, картинок там было немного, но одна из иллюстраций запала мальчику в душу больше всего: это было изображение небольшой семьи, мирно обедающей за общим столом. Мама, папа и их маленький сыночек.       И потому он отважился спросить то, что терзало его ещё очень давно:       — Скажите, Вы мой папа?       В лачуге повисла тишина. А мальчику никогда не будет суждено забыть взгляд этого животного и выражение лица собственной матери. В тот момент он осознал, что спросил что-то, чего спрашивать ни в коем случае не следовало.       На прощание животное оставило ему соцветие алого льна у правого глаза. Лепестки впитались в его плоть спустя несколько дней. Но с тех пор он стал осторожнее в своих словах.       Пока не прошло ещё два года.

· · • • • ✤ • • • · ·

      После похорон многие задумались о том, чему раньше беспечно не придавали значения.       Кейл Хенитьюз сыграл огромную роль в жизнях бесконечного множества людей: кому-то он был спасителем, кому-то — вдохновителем; и — чего уж скрывать? — костью в горле тоже многим был. Как бы то ни было, люди открыли глаза на прискорбную правду: влияние этого молодого мужчины на мир было более велико, чем кто-либо мог себе представить до этого момента.       Несомненно, до многих доходили слухи о никчёмности старшего сына семьи Хенитьюз. О нём говорили, как о позоре рода. Тем не менее, куда большему количеству людей Кейл Хенитьюз был известен как достойный дворянин, что красотой и лёгким нравом привлекал к себе гостей балов, поднимая шумиху вокруг своей персоны одним лишь присутствием. И пускай большинство тех, кто верил в россказни об отбросе графского дома, не знали того лично, иные не спешили выяснять правду; обелять имя Кейла — тоже.       Никто не стремился разобраться в хитросплетении слухов, чтобы извечная тема для сплетен не канула в лету. Только и всего: лишь бы было, кому перемывать кости. Но в тот момент, когда Кейл Хенитьюз стал самой обсуждаемой темой на торжественных мероприятиях, заслужив гордое звание Героя Серебряного Щита, люди, прежде шептавшиеся о нём по укромным углам, стали переходить на сторону «обелителей».       Они горячо заверяли всех, что тот — настоящий герой, стараясь сыскать расположения у человека, которого совсем недавно смешивали с грязью своими погаными ртами, дабы поразвлечься за чужой счёт. Презрительные взгляды обернулись взглядами, наполненными жадностью и желанием; равнодушие — противно-кислой завистью.       Кейл Хенитьюз, как многим известно, совершенно не заботился о собственном теле. Парень вёл себя так, будто являлся бессмертным, постоянно сбегая в авангард и жертвуя собой при любой удобной возможности. И кто-то считал это проявлением героизма. Но с течением времени неисчерпаемое, казалось бы, здоровье Героя начало давать слабину, покуда каждому не стала видна его невероятная худоба (казалось, лишь один порыв ветра сможет заставить его воспарить ввысь. Думать о том, что тот самый ветер его переломит, как хрупкое деревце, хотелось меньше). Союзники ужаснулись и принялись работать над собой ещё усерднее, чтобы ограждать командира от опасности. Но все старания были напрасными: Кейл увядал. При этом он продолжал безрассудно нестись вперёд, забирая весь удар на себя. Тем не менее, его нарочито бесстрастное лицо не могло кого-либо обмануть: одним лишь уверенным видом бледную до синевы кожу с узором костей и запавшие вглубь черепа глаза не скроешь. Часто создавалось впечатление, что парень неделями не брал в рот и макового зёрнышка. По правде сказать, так часто и случалось.       Близких Кейла пугали присущие ему безрассудство и наплевательское отношение к себе. Близких, но не тех, кто оставался где-то там, вдали от настоящего Кейла. Толпа считала его поступки поистине героическими. На самом деле, никто его не останавливал от процесса саморазрушения, лишь поощряли за это и подбадривали.       Но когда Герой сложил голову на поле битвы, люди начали размышлять. Даже удивляться. Теперь темой для обсуждения стали мотивы поступков Кейла. Толпа стала задаваться вопросом: «А что привело к тому, что отброс графского дома так кардинально изменил свой образ жизни, став Героем?» — впрочем, чего ещё было ожидать от них?..       Многие своими глазами запечатлели смерть главнокомандующего.       Это не было красиво. Это не было мирно или тихо, пусть последние вздохи с ним и разделяли близкие люди.       Его смерть была кровавой, ужасно болезненной и до отвращения безобразной.       Даже когда аловолосый Герой делал свой последний вдох в окружении тех, кого мог назвать любимыми при жизни, в его глазах отображалось настолько глубокое одиночество, что то заставляло людей сомневаться: а был ли Кейл Хенитьюз хоть когда-нибудь тем ублюдочным никчёмышем из слухов?       Подобные мысли будоражили сердца. Подталкивали к поиску истины. Многим стало любопытно, и тогда толпа решила поставить всё прежде известное на кон, чтобы докопаться до правды.       Таким образом, люди анонимно стали расследовать дело Кейла Хенитьюз, собирая жизнь того по кусочкам в единое целое. На свет вышло всё: порядки в графском поместье, прошлое ещё ребёнка-Кейла и его матери, те ситуации, из-за которых поползли прежние кривотолки.       В годовщину похорон главнокомандующего была выпущена сенсационная статья в газете, где подробно расписывалась жизнь Кейла Хенитьюз с его младых ногтей. Было абсолютно ожидаемо, что огромные тиражи разлетятся по всему континенту за считанные дни.       На титульном развороте газеты большими готическими буквами было напечатано: «ОТБРОС, ВОЗВЫСИВШИЙСЯ ПУТЁМ ГЕРОЙСТВА, ИЛИ ЖЕРТВА НЕСЧАСТНОГО ДЕТСТВА?»       Опубликованная статья стала самой обсуждаемой за последние годы: дома, в питейных заведениях, на мероприятиях, в императорском дворце государства Роан, — люди жужжали растревоженным ульем везде. И не мудрено: автор труда выставлял прежнюю ситуацию в ином свете, показывая Героя Серебряного Щита прежде всего не позором рода, а несчастным ребёнком, которому пришлось в бешеном темпе повзрослеть без поддержки семьи.       »… Многочисленные беседы с владельцами питейных заведений, которые прежде посещал Кейл Хенитьюз, дали понять, что тот никогда не дебоширил без причины и не причинял вреда мирным посетителям, отпугивая своим агрессивным поведением исключительно нарушителей спокойствия…».       »… Работниками поместья Хенитьюз также было подтверждено, что старший сын главы семьи никогда не причинял никому вреда, а к родственникам относился с особым трепетом…».       »… Господин Бикрокс, близкий соратник главнокомандующего, подтвердил, что Кейл Хенитьюз с детства вёл себя как разбалованный господин, так называемый «отброс графской семьи». Причина подобного поведения до сих пор неясна, но многие склонны предполагать, что подобное несло лишь одну цель: облегчить единокровному брату, Басёну, получение титула следующего главы дома».       Далее в статье говорилось о том, что Герой потерял мать в раннем возрасте. По словам служанок, работающих на тот момент в поместье, их молодой господин постоянно утешал собственного отца, подавляя проявления горя со своей стороны. Автор статьи предположил, что подобное было как-то связано со скоропалительным появлением в семье леди Виолан, и писал о том, что резкое введение незнакомцев в жизнь ребёнка, переживающего трагедию, может пошатнуть его ментальное здоровье в дальнейшем. Далее в тексте приводятся размышления о том, что пренебрежение Деруса Хенитьюз воспитанием старшего сына и привычка самого Кейла подавлять собственные чувства привели к формированию его низкой самооценки и самоубийственной героической жилки, которой он был известен при жизни.       В заключении говорилось, что абсолютное большинство обвинений, кинутых в сторону Кейла Хенитьюз, — чистейшей воды спекуляция, основанная на непроверенной информации из первых рук и домыслах окружающих. Пусть среди них и затесалась парочка справедливых обвинений, но то — лишь капля в море поклёпа.       Жители континента были искренне возмущены. Герой, сражающийся ради сохранения их собственного покоя, жил в круге страданий, не имея возможности выбраться из него без посторонней помощи, но руку ему так никто и не протянул. Всё больше и больше человек, прежде считающийся могущественным и изворотливым трикстером, представал перед толпой в меланхоличном свете. Кейл Хенитьюз — непоколебимый полководец и трагический герой. Человек, ценящий чужие жизни превыше собственной. Дуралей, защищающий мир, который из раза в раз отвергал его.       Герцогство Хенитьюз даже не пыталось надавить на издательства и запретить печать статьи, спокойно принимая любую критику в свою сторону. Соратники Кейла не испытывали ничего плохого в отношении семьи своего полководца: они не понаслышке знали, как он дорожил каждым из них.       Их общим мнением о статье стала лишь горькая мысль: «Несчастный ублюдок».

· · • • • ✤ • • • · ·

      Мальчик пришёл к выводу, что ему исполнилось четыре года, когда осознал, что переживает свой четвёртый снег. И ребёнок, росший от природы любознательным, был этим очарован. Проведя всю свою недолгую жизнь в застенках ветхой лачуги, он неистово желал стать частью того мира, который ежедневно видел за окном.       Так однажды утром, ещё до того, как взошло солнце, мальчик выскользнул за дверь, пока мать спала. Осторожно отпер, тихо приоткрыл и так же запер — и вот он, внешний мир!       В тот же миг в свои лапы его захватил коварный ледяной ветер. Потоки воздуха холодили лицо, а ноги начало покалывать из-за снега. Эти ощущения были в новинку для ребёнка. Как зачарованный он наблюдал за открывшимся ему пейзажем: прекрасный в своей безмятежности лес, кромка огненного солнца где-то вдалеке, которую оттеняла белоснежная луна, светочем светившая на всё бледнеющем небе; блестящий, словно звёзды, снег не земле и ветвях деревьев.       Он сделал один шаг. Затем второй. И тут же те шаги превратились в пять, десять, двадцать!.. Дальше мальчик сбился со счёта, но это казалось неважным, ведь вот же: холод, темнота, тишина, но главное — свобода! Он чувствовал собственное единение с природой, позволяя лунному свету вести себя туда, куда его только могли привести ноги.       А спустя десять минут ребёнок вышел к озеру. На противоположной стороне водной глади стояли неизвестные мальчику животные. Те были величественными, тонкокостными и имели коричневый мех, но самое невероятное — рога; огромные разветвлённые рога! Мальчик был в дичайшем восторге: всего лишь вышел из дома этим утром, а увидел и услышал больше, чем за всю жизнь! Всё казалось таким сказочным, что ребёнок не мог не допустить мысли, что это всё ему снится.       Мальчик подошёл к озеру и опустился перед ним на колени, заглядывая в отражение на воде. Там отражалось его собственное лицо, испещрённое синяками, тёмно-рыжие волосы и яркие медные глаза.       А позади сияла бледная голубоватая луна, которую то и дело укутывали одеялом серебристые облака. С неба тихо падал снег. Поверхность озерца слегка рябила, когда её тревожил ветер. И тут в преломлённом отражении небо начало меняться: луна стала ещё бледнее, а облака неохотно уплыли от неё, будто друзья разошлись по своим делам; загорелся прекрасный рассвет, окрасив воду в оттенки крови и вина, будто бы то и не озеро было вовсе, а поляна, на которой расцвели сотни паучьих лилий.       Он протянул руку, привлечёный красивыми метаморфозами воды. Но стоило кончикам пальцев коснуться жидкости, как его грудь пронзил луч света, вырвавшийся оттуда. Поначалу мальчик испугался, завалившись набок. Но быстро успокоился, почувствовав нежное тепло. Зрение стало пропадать, и мир вокруг него исчез. Но зато к нему устремились голоса; их было много, и говорили они единовременно, будто только-только смогли дозваться его. Возможно, кто-то до этого заклеивал им рты?.. Или же затыкал уши ему самому?.. Но никто не пожелал отвечать на этот вопрос, лишь голоса обсуждали что-то друг с другом.       К тому времени, как ребёнок смог встать, солнце уже стремилось к центру небосвода. Он медленно пошёл обратно, надеясь застать свою мать спящей.       Но, к собственному ужасу, вернулся мальчик к настежь распахнутой двери хижины, крикам и звуку ломающейся мебели. «Отец злится сильнее обычного», — подумал он, заглянув внутрь.       — Сука! Где ты, чёртов сопляк?! — надрывался мужчина так сильно, что лицо раскраснелось.       Его мать плакала, свернувшись калачиком в углу.       Мальчик быстро подбежал, цепляясь за куртку отца и цепенея. Когда его глаза пересеклись с отцовскими, выражение лица совершенно ничего не выражало. Ребёнок знал, что с ним сейчас произойдёт, но выбежать из дома не пытался: в конце концов, деваться ему больше некуда.       В следующее мгновение он оказался поваленным на жёсткий деревянный пол. Слабо кольнула боль в виске.       Мальчик не сводил взгляда с мира за дверью. С солнца, которое светило снаружи. Он держал глаза широко открытыми, стараясь меньше моргать, чтобы не упустить ни одной птички, ни одной покачивающейся веточки на дереве и трепыхающегося прошлогоднего листика, понимая, что не сможет ощутить ветерка на собственной коже ещё очень долго.       Малыш продолжал убеждать себя, что оно стоило этих побоев, но как же трудно было сдерживать предательские слёзы, что готовы в любой момент брызнуть из глаз!.. Но он понимал: нельзя — подобное лишь разозлит отца сильнее. И потому ребёнок не издал ни звука, отпечатывая на внутренней стороне век прекрасный образ озера, на противоположной стороне которого стояли не менее прекрасные звери.       Вскоре его мать вытащили на улицу, заперев дверь в дом. Мальчик продолжил лежать на полу до того момента, как израненная и явно ослабевшая мать отомкнула замок. На улице уже стемнело.       Волосы женщины были спутаны и взлохмачены, а ноги едва держали тело в вертикальном положении. Когда она окинула взглядом своего истощённого сына, кулём валяющегося на полу, в глазах её вспыхнуло презрение, так часто демонстрируемое отцом. С того дня вместо ледяного отчуждения мальчик чувствовал исключительно ненависть, направленную на него.       Но проходило время, и живот женщины начал округляться. И вместе с тем, как больше становился живот матери, ребёнок чувствовал что-то странное, будто бы желание сохранить… нечто. Какую-то ответственность за сохранность матери. Но сама женщина лишь теряла краски жизни.       Приближалась весна.