Est in media verum

— Ушёл, никого не предупредив, — тон Такао спокоен, ни грамма эмоций. — Где ты был? Дзёнин не изменяет себе: сдержанный, внимательный в любой ситуации, даже если та так и норовит выйти из-под контроля. Таковой он для всех, кроме Кадзу. Детские годы, прожитые бок о бок, не проходят бесследно: синоби подмечает и лёгкий прищур глаз, и сильнее нужного выпрямленные плечи — его отлучка не осталась незамеченной. — Омега, — пояснение выходит ёмким, но по лёгкой улыбке колдуна кажется, будто ему достаточно и этого. — Как всё прошло? — не из вежливости, из чистого интереса: глава клана не прячет искры любопытства в синеве глаз, ни непроизвольное движение тела вперёд, ближе к немногословному рассказчику. Перед другом нет сил скрыть собственное разочарование — тяжело прикрытые веки и поджатые губы говорят громче всяких слов: — Кисло.

***

— Ну здравствуй, пушистая. Она красивая. Даже сейчас — загнанная и вымученная, без обуви, с растрёпанной причёской да в испачканном кимоно — Кадзу не станет отрицать: красивая. И пусть недоумевает, с кем свела злая судьба, синоби видит насквозь и другие сигналы хрупкого тела: упрямо вздёрнутый подбородок, взор глаза в глаза, то, как быстро поднялась на ноги, наконец осознав, с кем повстречалась — удовлетворение мёдом растекается по венам— волевая лисица, характерная. Карма оказывается величайшей заразой, и Кадзу уверен, что за все прегрешения прошлого велено расплачиваться точно в эту секунду: потому что девица шагает вперёд, молчаливо сканируя его взглядом, чтобы, впору приблизившись, остановиться для поклона. Лишь опустив взгляд в сырую землю под босыми искалеченными ногами, она нарушает застывшую тишину: — Благодарю за помощь, — тон ровный, холодный, точно не она минутой ранее спасалась бегством от преследования. — Вы спасли мне жизнь. После чего, приняв исходное положение и последний раз взглянув на ниндзя угольками красивых глаз, двинуться вперёд, оставляя за собой лишь лёгкое колебание воздуха от стремительной, но нетвёрдой походки. — Знаешь же, кто я, — злобный голос догоняет её, стоит сделать скупой десяток шагов. — Знаешь, кем тебе прихожусь. Мэй оборачивается, считанные мгновения сохраняя молчание, лишь внимательно всматриваясь в мужчину перед собой. Точно приняв мысленное решение, девушка на секунду прикрывает веки, а после, открыв, отвечает: — Знаю, — согласие легко срывается с женских уст, — но не значит, что принимаю, — синоби слушает, не перебивая, лишь слегка сощурив правый глаз. — Несостоявшаяся гейша, кицунэ, омега — слишком много на меня одну. Смотрит честно, без ужимок — не стесняется своего бессилия, терпеливо ждёт ответ. Кадзу осматривает с головы до пят невысокую фигуру и не может успокоить закипающее в груди раздражение: Кем себя мнит, что решает, толком ничего не узнав? Но с раздражением в пару расцветает и отравляющее сожаление: как ни крути, любой бы оступился, упади столько потрясений разом на одну голову. Только вот волк в груди с сожалением мириться не намерен: видеть предначертанную так близко, и так далеко; вдыхать запах, зная, что такая небесная мана может быть прощальной — зверь мечется, воет, дерёт когтями рёбра. И, признавая победу духа над плотью, Кадзу молчаливо обещает, — ей ли? себе? — что не посмеет её принудить: ни сейчас, ни в бессрочном будущем. — Как зовут, горемычная? — а лисица не может скрыть удивление, что мимолётной тенью расцветает на красивом лице: явно ждала не столь безобидного вопроса. — Мэй, — нежный голос ласкает слух, многократно повторяясь в голове, невесомо касаясь каждой клетки, — а Вас? М-э-й — в груди приглушённым эхо рычит довольный зверь. Синоби молчит, но в момент срывается с места, двигаясь большими шагами к застывшей девушке. Красавица опасается: как ни старается, не выходит скрыть настороженность по мере приближения незнакомца. Мужчина замирает точно сбоку от неё — Мэй кажется, что она перестала дышать, только пугливое сердце колотится в ритме тревоги. Когда он наклоняется вниз, к земле, кицунэ и вовсе перестаёт понимать хоть что-то, уже в открытую наблюдая, нет же — не спуская глаз — с каждого его движения. В поле зрения попадает пара обуви, поставленная аккурат перед исцарапанными стопами. Синоби поднимается скорым движением и поворачивает голову в сторону кицунэ. Чёрные глаза глядят прицельно, не оставляя шанса отвести взгляд. Мэй хватается за предоставленную возможность, усиленно стараясь прочитать хоть что-то в злых радужках. Бесполезно. Здесь и сейчас, глаза в глаза, когда даже дыхания сплетаются в единый поток воздуха, этот человек не оставляет ей надежды узнать его лучше. Мужчина смотрит, не моргая, словно шпионом подслушивая каждую шальную мысль, что звенит в её голове. Он нарушает тишину, не прекращая заранее проигрышную для Мэй битву взглядов. С тонких губ слетает ёмкое: — Кадзу. Секунду спустя он вновь отворачивается и, не прощаясь, скрывается в темноте раскинувшегося леса. Мэй молчаливо разглядывает следы босых ног на сырой, промёрзшей земле.

***

— Что ж, — Такао деликатно отвлекает от послевкусия рассказа о встрече, — не клеится у вас история, — грустно усмехнувшись, Кадзу переводит взгляд на пейзаж за окном. — А что стряслось-то с ней? — Не знаю, — и бессилие озвученного неприятно царапает синоби слух. — Преследовали, собак спустили, — дзёнин неодобрительно покачивает головой. — Может, обратилась на людях? — вопросом в пустоту ниндзя пытается выйти из мысленного тупика в собственной голове. К сожалению, всё, чем может довольствоваться сейчас — скупые предположения. — Что делать будешь? — колдун всматривается в злые глаза товарища, заинтересованно поглаживая подбородок. — Спасать, — ответ срывается с уст так легко, так скоро, словно других вариантов он и не допускает вовсе. — Я-то от неё не отказывался. Такао слабо улыбается, без слов выражая своё одобрение. Кадзу тоже тянет кверху уголки губ, но не может скрыть в подобии улыбки обжигающего недовольства: Будет нелегко.

***

Мэй думается, что она уже в сотый раз пропускает шёлк чёрных волос сквозь тонкие пальцы. И хотя внешний вид — последнее, что заботит в сложившейся ситуации, это оказывается худо-бедным способом вновь не уставиться на пару обуви, аккуратно стоящую сбоку. Но от мыслей — коварных и не позволяющих обмануться такими трюками — сбежать не выходит. Совершенно. — Кадзу. Ей кажется, что, распредели людей по цветовой палитре, и за ним непременно бы закрепился непроглядный чёрный. Как его глаза, прожигающие в ней дыру, стоит словам отказа сорваться с губ; как смоль длинных волос, что скрыли его суровый профиль, когда он остановился сбоку от неё; как угольно-чёрная шерсть волка, чей рык репризой звучит в голове. Чем дольше кицунэ думает о недавних событиях, тем острее ощущает рвущее на части непонимание, но остановиться всё равно не выходит: она судит его внешне, по увиденному, доступному для глаз. А если глядеть глубже? Смотреть на то, что от зрения скрыто? Внутри ты такой же мрачный, Кадзу? И, несмотря на громко звучащее «да» из уст врождённого упрямства, Мэй всё равно колеблется. Хилым огоньком внутри теплится понимание, что именно столь мрачный человек спас ей жизнь. Огонь этот, рождённый из хрупкой искры, распаляется, набирая обороты: вот мужчина никак не возражает на её категорический отказ, а вот молчаливо разувается, жертвуя ей обувь — Мэй не замечает, как спокойное пламя превращается в неистовый пожар. И сейчас, одиноко сгорбившись в углу маленькой комнатушки дешёвого постоялого двора, продрогшая и измождённая, об огонь этот она не обжигается — греется. Мэй сама себя одёргивает, резко приподняв голову и крепко зажмурившись. Глубокий вдох, медленный выдох — принятое решение не может быть сломлено мимолётной встречей. Взгляд украдкой цепляется за чужую обувь, что Мэй по прибытии, словно проклятую, сняла с ног и отставила в самый дальний угол, только бы не мозолить уставшие глаза. Смысла и дальше травить себя мыслями о неопределённости нет, потому девушка, устроившись в позе эмбриона на холодном полу, внимательно вглядывается в кусочек звёздного неба, что дорогой картиной замерло за тонкой рамой крохотного окна.

***

Новый день пугает своим спокойствием, вынуждая интуицию фальцетом вопить о грядущей беде. Мнимое, Мэй уверена, что мнимое, затишье выбивает из колеи, не позволяя сосредоточиться: девушка пересчитывает количество цветков лотоса на кимоно, затем снова, и так по кругу. Предчувствие не подводит: разговор двух пьяниц во время обеда в общем зале она подслушивает случайно, когда острый слух выхватывает из монотонного галдежа знакомое «окия». Мэй прислушивается, пытаясь угомонить вмиг зашедшееся сердце: — А я тебе клянусь, доходяга, — смуглый толстяк громко обращается к собеседнику, размахивая перед его лицом руками, — убили её. У-би-ли, — неприятно растягивает гласные, для пущего эффекта постукивая кулаком по столу на каждый слог. — Убили и точка. — О ком толкуете, друзья? — к компании присоединился щуплый мужчина средних лет, пьяно усмехнувшись на последнем слове. — О гейше той, что все кругом нахваливают, — толстяк усиленно чешет голову, что-то вспоминая. — Сумико! Точно, Сумико, — мужчина во весь рот улыбается проблеску собственной памяти. — Прихлопнули, как муху надоедливую. — Да не за что было хлопать! — худой, сгорбившийся собеседник громко хлопает рукой по столу, возражая пухлому. — Плясала себе — и пёс с ней. Не убивают за такое. — А тебе по чём знать? — толстяк снова зашёлся праведным возмущением. — У них там сплошная чертовщина! Слыхал, как на майко спустили всю стражу? — при упоминании погони другой тут же поникает, а подошедший господин активно машет головой, соглашаясь со сказанным. — То-то же. Чёрт их знает, возвышенных и живописных, — и, повысив в конце тон, он выкрикивает последнее предложение тостом, а другие двое тут же присоединяются, звучно соединяя друг с другом фляги с саке. Тело немеет, и Мэй уверена — куклой бы рухнула, будь в эту секунду на ногах. Тонкие пальцы правой руки до побелевших костяшек сжимают палочки, пока левой рукой девушка со всех сил цепляется за край стола. «Убили! У-би-ли» — беспощадным метрономом стучит в голове, ударяясь о черепную коробку, каждый раз во сто крат усиливаясь. Когда подступающий плач начинает едко жечь глаза, Мэй срывается с места, широкими шагами покрывая расстояние до выхода. Пять лотосов, цветущих белоснежными пятнами на рукаве кимоно, становятся на тон темнее от сорвавшихся с ресниц слёз. В пустоте отведённой комнаты сдерживаться не приходится, и Мэй бессильно падает на колени. В голове — калейдоскоп всего пережитого рука об руку с женщиной, что заменила мать, в груди — терзающееся сердце, что кровоточит так, будто каждая камера в один миг лопнула, навсегда прекращая свою слаженную работу. Короткие ногти царапают холодный пол, а сама Мэй не может раскрыть крепко зажмуренных глаз. «Убили и точка.» Кицунэ вонзает зубы в собственную ладонь и кричит, давясь рвущимися наружу рыданиями.

***

На заднем дворе дома, что неприметно стоит на самой окраине деревни, синоби сосредоточенно полирует лезвие ножа, не сводя внимательных глаз со смертоносного лезвия. Окружающая безмятежность приятно успокаивает утомлённые постоянным напряжением нервы: бодрящая прохлада раскинувшихся впереди гор, слабый солнечный свет, ласкающий гладь крохотного озера лёгкими бликами — ничего в эту секунду не предвещает беды. Зверь в груди неожиданно просыпается, вынуждая жилистую руку на мгновение замереть, чтобы после вновь продолжить начатое дело. Волк насторожен, и настороженность эта с каждой секундой растёт, точно снежный ком, спрятавшийся за грудиной, готовый обрушиться на Кадзу в любой момент. Долго ждать не приходится. Женский крик раздаётся в голове нежданным сюрпризом — неприятным, выжигающим былое спокойствие из каждой клетки тела. Синоби даже не успевает задаться вопросом, что это: сознание подсовывает верный ответ в ту же секунду. Следующий горький всхлип кицунэ, звучащий в голове, застаёт мужчину уже на ногах, стремительно шагающим к выходу, параллельно прячущим холодное оружие в потайной карман. Ноги преодолевают зазубренный с юности маршрут до дома главы на автомате, пока все мысли занимает лишь стойкое ощущение связи с кицунэ: неведомая тяга, без цвета и формы, толкает в путь, молчаливо указывая кратчайшую дорогу. К предначертанной, к кицунэ, к омеге, к ему отказавшей — Кадзу согласен на любую из масок, ведь под ними прячется один человек: пылающий взгляд, уставшее красивое лицо. Под ними прячется Мэй. Дом дзёнина оказывается пуст, и синоби громко хлопает дверью, злясь на потраченное зря время. Излюбленная магом горная вершина поблизости оказывается следующей целью, и в этот раз ошибки не случается. Такао встречает его спокойным профилем, молчаливо разглядывая владения Наито с высоты горного склона. Кадзу не теряет ни секунды: — Я ухожу, — светловолосый мужчина даже не поворачивает головы, точно он по-прежнему один, но синоби не заостряет на этом внимание. — Вернусь сразу, как закончу. Стремительно развернувшись вполоборота, он срывается с места, исчезая в темноте лесной чащи. И пусть со стороны кажется, что главу клана лишь поставили перед фактом отбытия, и Такао, и Кадзу точно знают, вплоть до каждой точки, какой именно диалог только что состоялся между друзьями детства: — Мне нужно уйти. — Будь осторожен. Дзёнин остаётся на горной вершине вплоть до появления первых скромных звёзд на щедром полотне небосвода. С наступлением темноты взгляд голубых глаз становится пристальней: Такао вглядывается в каждое созвездие, задумчиво склоняя голову. Спустя четверть часа на лице мужчины появляется слабая, едва различимая улыбка, и он, в последний раз окинув небо взглядом, покидает горный склон. Звёзды уготовили для пустившегося в дорогу синоби препятствия, по большому секрету рассказав колдуну: «через тернии лежит самый правильный путь»