До смерти

      «Эйдан»       Всё началось в тот день. Тот безмятежный солнечный летний день, когда солнце по пятнадцать часов буквально висит у тебя над головой, а ты не можешь никуда скрыться от этого адского, непрекращающегося зноя. Обычно мама в это время года делала лимонад из спелых лимонов, что росли в нашем саду на заднем дворе. Мои старшие братья и сестры на уик-энд уезжали вместе с отцом в «Делта Голф Сентр», находящийся в десяти милях от нашего дома в Уайт Рок, потому что отец обожал игры в гольф, а они обожали проводить время с отцом.       Мне же по душе больше было проводить время с матерью и малышом Вилли. Вилли был моим младшим братом. Ему было пять, и он был почти на семь лет младше меня. Мама говорит, что Вилли ей дался особо тяжело, она едва пережила роды. После того, как ее выписали из больницы, она сказала, что он будет последним в нашей семье. Так оно и вышло, после Вилли она больше не планировала никаких детей. Всего нас у нее было пятеро. Вилли был самым младшим, за ним шел я, после меня на два года старше был Ронни, а самыми старшими среди нас были сестры Ханна и Санни, им было аж по пятнадцать лет.       Последние семь лет мама не выходит из дома. Говорит, что у нее очень много хлопот по дому и вообще, что за всеми нами нужен глаз да глаз, мало ли что может случиться. Но, мне кажется, что она просто не любит других людей, поэтому и не выходит из дома, чтобы лишний раз их не видеть.       Каждую неделю продукты нам привозит курьер, его зовут Том. Он знает, что моя мама не выходит наружу, а потому три раза звонит в дверь и оставляет коробки с едой у входа, а когда я слышу, как его машина уезжает вдоль по улице, мама только тогда открывает дверь, чтобы их забрать. Соседи считают нас странными. А когда я выхожу на улицу, то соседские дети обычно говорят мне что-то вроде этого:       — Твоя мать чокнутая, да? Поэтому она не выходит из дома?       — Сам ты чокнутый, придурок! Лучше закрой свою пасть, пока я тебе не врезал! — а я, не давая им опомниться, кидался на них с кулаками, из-за чего наша семья казалась еще более чокнутой, чем им всем казалось. Может быть, они не ошибались.       Наш отец был хирургом, а я больше всего на свете обожал лазать по его медицинским книгам и рассматривать картинки со вскрытыми людьми и прочими кровавыми подробностями. Он желал, чтобы я повторил его путь, а потому никогда не препятствовал моему природному любопытству. А как-то раз он даже устроил мне небольшую экскурсию по своему отделению. Ему тогда поступил сигнал о вызове, а везти меня домой времени не было и так вышло, что я впервые оказался там, куда он приходил каждый день. Впервые в своей жизни я увидел ребенка без ноги и меня это шокировало. Я смотрел на него и всё никак не мог взять в толк, куда она, черт возьми, делась. Я умирал от любопытства и спросил его об этом. А он ответил мне, что потерял ее в аварии, в которой погиб его отец и громко разрыдался. Неловко было до жути, я стоял и прямо не знал, что делать. Я всучил ему батончик «Твинкис», похлопал по плечу и ушел, а его ампутированная нога еще две ночи снилась мне в кошмарах. И всё равно это не отбило моего любопытства.       — Эйдан! Ты научишь меня плавать? — Вилли трясет меня за плечо маленькими ручками, а я лежу на зеленой траве, накинув солнцезащитные очки своего отца, и смотрю в небо через черные стекла.       — Вилли, я боюсь воды, ты же знаешь.       — Почему ты боишься воды? Она ведь не страшная совсем.       В том году прямо перед самым Рождеством мы поехали на побережье Боундари Бэй кататься на льду. Я словно летел по нему, как по небу, а в какой-то момент под моими ногами что-то затрещало. Я в ужасе застыл и боялся даже пошевелиться, а через мгновенье я с головой ушел под лед. Тело словно пронзило адской болью. Мои руки и ноги почти сразу окоченели, а всё, что я мог, это в панике кричать, пока мои легкие наполнялись ледяной водой. Последнее, что я слышал, был голос моей матери. Отец сказал, что это она меня вытащила из воды. С тех пор к воде я и близко не подходил. Даже чертова ванна вызывала во мне страх. А всякий раз, когда отец возил Ронни и сестер на озеро Барнаби, я отказывался ехать под любым выдуманным предлогом.       — Вилли, лучше возьми надувной круг, так будет безопаснее, ладно?       — Ну, Эйдан, научи меня плавать! Ну, пожа-а-луйста!       — Ты знаешь, что я не могу. Отстань! — я отталкиваю Вилли, а он дует губы и бежит к бассейну, а я вновь устремляю взгляд в небо, вдыхаю запах лаймового пирога, что готовит мать и чувствую себя так счастливо. Впереди еще целых два месяца летних каникул, наполненных отдыхом и бездельем. Лето обещало быть великолепным. Так мне тогда казалось.       — Э-йдан… Эй-д… — из бассейна доносится обрывистый голос Вилли. Он уже не в первый раз пытался таким образом затащить меня в воду.       — Хватит, Вилли! Я не куплюсь на это.       — По-моги, Эйд… Эй-дан, пожа… — всплески становятся всё более шумными, а меня пробирает чувство, что в этот раз что-то не так. Я поднимаюсь, спускаю отцовские очки и гляжу поверх на то, как Вилли барахтается в воде, пытаясь загребать руками. Несколько секунд у меня уходит на то, чтобы понять — он не шутит. На сей раз нет.       — Вилли? — я подбегаю к бортику бассейна, и меня окутывает волна ужаса. Чертова вода. Один ее вид пробирает меня до костей.       — Помоги, Эйдан, — Вилли поднимает голову вверх, пытаясь цепляться руками за воздух, но его тело всё больше идет камнем вниз, оставляя лишь крупные кольца на водной глади.       — Я позову маму, Вилли! Держись!       Не теряя ни секунды, забегаю в дом, оглядываюсь по сторонам, но внутри никого. Должно быть, она на кухне. Запах лаймового пирога тянется именно оттуда.       — Мама! Мама! — я забегаю на кухню, но и там пусто. Куда она могла деться? Она ведь из дома не выходит, — мама!       Я бегаю из комнаты в комнату и не нахожу ее ни в одной. И чем больше я бегаю, тем больше меня пробирает этот страх. Вилли умирает. У нас слишком мало времени. Не найдя мать, я возвращаюсь назад к Вилли, цепляюсь за бортик бассейна и смотрю в воду. Его бездыханное тельце лежит на дне с открытыми глазами, а из его рта выходят маленькие пузырьки. Они выходят и лопаются, едва достигая поверхности. Я знаю, что должен нырнуть за ним и вытащить его. Умом это понимаю, но из-за страха моё тело словно парализовало. Я до смерти боюсь вновь соприкоснуться с водой и погрузиться туда, откуда уже нет выхода. Мои ватные ноги дрожат от ужаса, руки вцепились в бортики мертвой хваткой, а я продолжаю кричать ему раз за разом:       — Вилли, умоляю, не умирай! Вилли, прости меня! — по моим щекам текут слезы и капают на водную гладь, оставляя круги. Его тело по-прежнему лежит неподвижно, а моё сердце грохочет в глотке, готовое вырваться наружу.       Надувной круг плавает поодаль, стукаясь о бортик бассейна порывом ветра. Солнце зашло за тучу и казалось, будто всё разом померкло. Нырни же, у него еще есть шанс. Ты должен. Ты должен, твою мать. Еще не поздно всё исправить. Совсем не поздно. Я впиваюсь в чертовы бортики до тех пор, пока не ломаются мои ногти, а я всё еще не могу найти в себе силы погрузиться в воду и спасти своего младшего брата. Время уходит так быстро. Секунда за секундой. Его еще можно спасти. Всё еще можно. Даже сейчас. Давай же!       — Че-е-ерт! Прыгни же! Прыгни в гребаную воду! — я кричу своему отражению в воде, такому жалкому и напуганному, такому загнанному, но не нахожу в себе и капли воли, чтобы сделать это. Мне слишком страшно. Слишком страшно погружаться в этот ужас вновь.       Зеленые листья падают на водную гладь, тело Вилли всё еще лежит на дне, даже пузырьки перестали выходить. Значит, шансов больше нет? Я всё еще слышу, как он кричит и мне продолжает казаться, будто он еще жив, но когда я смотрю в его мертвое лицо, то понимаю, его голос остался лишь в моей голове тонкими далекими отголосками, а самого Вилли больше не было. А я всё еще не мог оторвать от него глаз и не переставал думать о том, как расстроится мама.       — Эйдан, огонек, помоги мне с сервировкой, — голос мамы, такой заботливый и любящий. Где она была всё это время?       Я оборачиваюсь и смотрю на нее с недоумением и ужасом, а она кладет старый керамический десертный сервиз на летний столик и смотрит на меня как-то странно. Перед моими глазами всё плывет. Она была на чердаке, искала чертов сервиз, а я не мог найти ее, пока умирал Вилли. Когда я смотрю на маленькие чашечки в ее руках, по моему лицу текут слезы. Мамина улыбка куда-то медленно, но верно улетучивается, и она испуганно спрашивает меня более строгим тоном:       — Эйдан? Где Вилли? Вилли мертв, мама.       — Эйдан? Скажи мне, где Вилли? — она повторяет еще более испуганно и еще более строго, а у меня не хватает сил, чтобы сказать это вслух.       Мои руки дрожат, как проклятые, а я всё еще не могу отцепиться от чертового бортика бассейна, на дне которого лежит Вилли. Мама подходит ко мне всё ближе, а я рыдаю всё сильнее, пока мой плач не перерастает в истошный болезненный вой. Когда она подходит ближе к бассейну и видит тело Вилли, то, не мешкая ни секунды, ныряет в воду. Почему я так не смог?       С ужасом смотрю на то, как она вытаскивает его мертвое тело на траву, как пытается делать ему массаж сердца, как пытается сделать хоть что-то, прежде чем понять — он больше не вернется.       — Вилли! Боже… нет… Вилли! Умоляю, живи! — ее болезненный плач разносится по всему заднему двору и пробирает меня до мурашек. Никогда еще я не видел ее настолько расстроенной.       Я пытаюсь подползти к ней как можно ближе, пытаюсь прикоснуться к ней, хочу ее утешить, сказать, что я рядом, сказать, что всё будет в порядке, хоть сам в это и не верю. Я с осторожностью прикасаюсь к ее дергающимся рукам и заглядываю в ее бледное, заплаканное лицо, но она с силой отталкивает меня от себя и продолжает кричать на меня этим нечеловеческим криком, от которого у меня мороз по коже:       — Ты убил его! Убил его, ты, чудовище!       — Мама… я… но ведь я пытался позвать на помощь…       — Ты убил своего брата! — она с силой бьет меня по лицу так, что перед глазами темнеет. Продолжает кричать, что это я его убил, что всё это лишь моя вина, — я ведь сказала, не спускать с него глаз! Как ты мог!?       — Мама, прошу… — я прикасаюсь к своим разбитым губам и всё еще не могу оторвать взгляда от ее скорбного, перекошенного в ужасе лица, — умоляю, прости меня…       — Вилли… о Господи… — она прижимает его мертвое тело к своей груди, а внутри меня что-то безвозвратно ломается, — что ты наделал, Эйдан…       В тот момент я, пожалуй, понял, что это лето было последним нормальным в моей жизни. Больше ничего не будет так же, как и раньше. Никогда. Я сидел на траве, смотрел на рыдающую от горя мать, смотрел на тело своего младшего брата и лишь думал о том, что скажет отец, когда вернется. Как отреагируют Ронни и сестры? Что теперь будет? Наша семья останется такой же, как и прежде? Хотя бы на мгновение?       В тот день мать увезли на скорой с нервным срывом, а члены моей любимой семьи теперь смотрели на меня как на монстра. Я и представить себе не мог, что они в принципе могут на меня так смотреть. С такой лютой ненавистью, с такой неописуемой злостью. Казалось, будто они готовы были меня убить, а я и слово лишнее боялся сказать, пока они так смотрели на меня.       Когда мы собрались за ужином, я глаз на них не поднимал, а они делали вид, будто меня здесь нет. Отец сидел над своей тарелкой, но так и не мог притронуться к еде. На столе стоял лаймовый пирог, который приготовила мама еще в обед, и этот керамический сервиз, за которым она лазала на самый чердак, пока умирал Вилли.       — Почему ты дал ему умереть, Эйдан? — Ронни спрашивает это придавленным, обиженным тоном.       — Он упал в бассейн… а я…       — Ты позволил ему утонуть! Почему ты его не вытащил?! — Ронни срывается на крик, а мне становится просто до безумия стыдно.       — Там повсюду была вода…       — Твой брат умирал, а ты воды испугался? — отец спрашивает так, будто не понимает.       — Я понимаю, как это глупо, но я не смог залезть в воду, пап…       — Он умер по твоей вине, ты понимаешь это?       — Я пытался звать на помощь маму… отец… — я слезно умоляю его поверить мне, но по его взгляду вижу, это было уже бессмысленно, — прошу, поверь мне… я бегал по дому…       — Ты делал всё, что угодно, кроме того, что было необходимо в тот момент, Эйдан! — отец повышает голос, а у меня мороз по коже пробегает.       — Пап, я пытался… честное слово, я пытался ему помочь.       — Что ж, у тебя это не получилось.       — Господи, я не хотел, чтобы всё кончилось так, — я опускаю голову, а по моим щекам текут слезы и падают на филе-брошетт, что мы ели сегодня на ужин.       — Может, ты хотел, чтобы это случилось? — Ханна говорит это с каким-то укором, будто я всю жизнь мечтал избавиться от Вилли.       — Ханна, что ты такое говоришь? — я ушам своим не верю, что ей вообще пришло в голову нечто подобное.       — А что? Тебе не нравилось делить с ним комнату, вот и случай подвернулся.       — Ты в своем уме? Я любил Вилли, как ты можешь говорить такие вещи? — у меня в голове не укладывается, зачем она вообще произносит это вслух, но никто из сидящих за столом ей, почему-то, не возражает. Мне становится от этого так тошно, что хочется кричать.       — Иди в свою комнату, Эйдан, я не хочу видеть твоё лицо, — отец опрокидывает залпом полный стакан айсвайна и указывает мне на дверь.       — Простите меня, — я встаю из-за стола, словно какой-то предатель и плетусь по лестнице наверх в нашу с Вилли комнату. Без него она теперь пустовала. Без него в этом доме теперь всё стало другим.       Всю эту ночь я так и не сомкнул глаз. Слышал, как отец рыдал и пил полночи, а после этого куда-то уехал. Я слышал, как в спальне через стенку плакала Санни, и мне снова стало так стыдно от этого, что захотелось исчезнуть, лишь бы этой семье больше не пришлось страдать за мои ошибки.       Наутро я снова попытался извиниться перед ними, но меня и слышать никто не хотел. Никто не стал верить моим слезам. Никто из них не хотел принимать это за глупую случайность. Проще было найти виноватого, и они его нашли.       — Пожалуйста, Ханна, поверь мне. Я пытался его спасти… я пытался звать на помощь, — я цепляюсь за ее руку, а она лишь отталкивает меня, — умоляю, поверь мне.       — Отцепись от меня, Эйдан! Ты уже сделал всё, что мог! Ты забрал у меня брата! Чего ты еще хочешь? Прощения? Нет тебе никакого прощения, хватит за мной таскаться!       — Ханна, умоляю… — я смотрю ей в след, а она лишь хлопает дверью и исчезает из моего поля зрения. Я стою, словно в ступоре, до тех пор, пока Ронни, проходя мимо, не толкает меня в плечо.       — Проваливай, Эйдан!       — Ронни, я не хотел этого, — я будто завелся и не мог остановиться, я повторял одно и то же из раза в раз, думая, будто мои слова обретут какую-то силу и в них, наконец, поверят. Но правда состояла в том, что в них никто не хотел верить, хоть они и были искренними.       — Уйди с дороги! И прекрати повторять одно и то же, Вилли это не вернет!       — Прости меня, Ронни… пожалуйста, прости.       — Как ты можешь просить об этом? — он наклоняется и шипит это сквозь зубы, а затем вновь толкает меня вперед, — уйди с глаз!       Через два дня состоялись похороны Вилли. На них присутствовала вся наша семья и соседи с близлежащих домов на Роял Авеню. Его провожали в последний путь всей округой. Женщины несли в руках цветы и рыдали. Все поддерживали моего отца. Мать всё еще лежала в клинике со своим нервным срывом, а потому на похороны она так и не попала. Отец сказал, что это слишком жестоко. Что я поступил с ней жестоко. Что из-за меня она не смогла проститься со своим ребенком, а я прятал свои стыдливые глаза, как только мог и лишь молился исчезнуть отсюда.       Я нес его похоронный венок, а позади себя слышал отдаленные голоса наших соседей. Они перешептывались и шли следом за похоронной процессией, а я слышал, что они говорят, и не мог сдержать слез.       — Карл сказал, что это он убил малыша Вилли. Утопил его в бассейне, представь?       — Как у него хватило совести прийти на похороны?       — Ну, они ведь одна семья, как-никак.       — Верно говорят, в семье не без урода.       Я плелся вслед за отцом и рыдал до боли в горле, до удушья. Меня и, правда, не должно здесь быть. Я виноват в его смерти, зачем я только сюда пришел. А их шепот становится лишь громче.       — Малыш Вилли был таким жизнерадостным. Такая кроха… какой удар для родителей…       — Слышали, что творится с Мартой? У бедняжки нервный срыв, вон до чего ее сынок довел.       — Я всегда знала, что с ним что-то не так. Вы видели, что он сделал с щенком миссис Симонс?       — Этот ребенок сущий дьявол.       Все эти люди таращились на меня всё утро с этим осуждением во взглядах, с этой ненавистью, с этим отвращением. Я слышал, как они говорили, что из меня не вырастет ничего хорошего. Слышал, как сочувствовали моему отцу, как нежно прижимали к себе моих сестер, как хлопали по плечу Ронни и утешительно говорили, что он может рассчитывать на их поддержку. В тот вечер ко мне не подошел никто, хотя я прощался с Вилли с той же болью, что и все остальные. Скорби во мне было ничуть не меньше, чем в других, но от них я получил лишь презрение. Их взгляды, все до единого, твердили — ты монстр. И в какой-то момент я им поверил.       — Прости меня, Вилли, — я сижу у его крошечного гробика, смотрю на его синюшно-бледное лицо и не могу поверить, что больше не увижу его.       Никогда его уже не увижу. Он никогда не повзрослеет. Никогда больше не скажет, как любит меня. Мы больше никогда не будем с ним играть, и я больше никогда не услышу его смех. Мне становится так больно от этого, что живот сводит. Я сгибаюсь пополам и рыдаю, что есть сил. Как же мне больно, черт. До сих пор не могу поверить, что это произошло.       — Как же мне жаль, Вилли… это всё из-за меня, Господи… прости меня, умоляю, Вилли, — я прикасаюсь к его маленьким холодным ручкам, а кто-то позади, отдергивает меня за плечо.       — Не смей его трогать, Эйдан. Отойди от него, — отец нависает надо мной огромной фигурой и грозно смотрит в мое заплаканное лицо.       — Он и мой брат тоже, я имею право проститься с ним.       — Своего брата ты убил, Эйдан.       После похорон Вилли я стал изгоем в своей собственной семье, а наша общая жизнь под одной крышей начала медленно, но верно превращаться в непрекращающийся кошмар.