До смерти

      «Эйдан»              Когда из клиники неврозов вернулась мать — меня она уже не узнавала. Для нее я перестал быть тем Эйданом, что был последние двенадцать лет. Теперь она видела во мне лишь дьявола. Как только она переступила порог дома и взглянула в моё лицо, она тут же прокричала нечеловеческим, визгливым голосом:       — Дьявол! Он сам дьявол! — она упала на пол, неспособная держаться на ногах, тыкала пальцем в мою сторону и лишь безумно кричала, — в этом доме поселился дьявол!       — Марта, дорогая, это Эйдан. Давай, я помогу тебе встать, — отец ласково поддерживает ее под локоть и ведет в гостиную, а она никак не может оторвать от меня шокированного взгляда и всё еще шепчет себе под нос.       — Он дьявол… сам дьявол пришел в наш дом…       В нашей семье мама и Вилли были самыми близкими для меня людьми. Я проводил с ними большую часть своего времени, и порой мне казалось, что мы втроем связаны даже как-то больше между собой, чем все остальные. Мне казалось, наша маленькая команда это навечно. А когда я взглянул в ее глаза и то, как она смотрела на меня теперь, я понял — нашей маленькой команде конец. Нашей семье конец. Теперь уже точно всё не будет, как прежде. Я зря на это надеялся.       — Что он делает в нашем доме?       — Марта, Эйдан здесь живет, — отец гладит ее по плечам и протягивает стакан воды.       — Этому дьяволу здесь не место… не место… это не его место, — она продолжает говорить словно заведенная, а у меня ком встает в горле от ее слов. Я бегу на чердак, лишь бы она не видела моих слез. Лишь бы никто их больше не видел.       Отныне я старался не попадаться лишний раз им всем на глаза, потому что в противном случае мне приходилось видеть то, как они на меня смотрят, а я едва это выдерживал. Все они смотрели на меня так, будто в их доме поселился дьявол и на этом фоне, невротическое состояние матери не казалось таким уж и бредом.       А вечером за ужином, когда мы собрались всей семьей, мама устроила очередной концерт. Как только я сел за стол, ее словно накрыло волной ужаса, она уставилась на меня округлившимися глазами, указала пальцем, открыла рот и произнести толком ничего не могла. Ее рука тряслась, повисая в воздухе, глаза были наполнены каким-то адским страхом, а дыхание дрожало. Отец посмотрел на нее с настороженностью, а затем коснулся ее руки.       — Марта, тебе нужно поесть.       А мать нашла в себе силы и выпалила сломанным, охрипшим голосом:       — Я не буду есть с дьяволом за одним столом! Неужели вы не видите!? — она вскакивает из-за стола, ее стул звучно падает на паркетный пол, а она пятится назад, глядя прямиком в мое лицо, — это не человек! Посмотрите же! Он не человек!       — Пап, кажется, ей снова плохо, — Санни утешительно смотрит на отца, а он берет маму за руку и пытается вновь посадить к нам за стол, но она упирается ногами в пол и начинает визжать, что есть сил.       — Марта, это всего лишь Эйдан, дорогая, посмотри на меня… — он берет руками ее лицо и пытается вразумить, но по ее глазам было видно — это было бесполезно.       Я сидел, словно прибитый гвоздями и не знал толком, что мне вообще делать и почему моя любимая мать смотрит на меня, как на дьявола. Я смотрел в ее отрешенное лицо и не видел в нем ничего, кроме ненависти.       — Эйдан! Выйди из-за стола, видишь, твоей матери плохо, — отец кричит мне, а я оглядываю всех остальных и вижу, как они просят меня о том же. Я больше не часть этой семьи. Уже нет.       — Ну же, уходи! Не провоцируй ее! — добавляет Ханна, а я лишь киваю и покидаю семейный ужин, даже не притронувшись к еде. Встаю из-за стола и следую их совету, я плетусь на ватных ногах вдоль по коридору и слышу, как Ханна кричит мне вдогонку озлобленным тоном:       — Это ты виноват в том, что она с ума сходит, Эйдан!       Был ли я виноват в том, что сошла с ума моя мать? Наверняка был. Ведь если бы не смерть Вилли, то и она была бы в порядке. Точно была бы.       Почти всё своё время я начал проводить на чердаке, вдали от глаз, которые меня ненавидели, вдали от матери, которую я не хотел больше провоцировать и вдали от всей своей семьи, чтобы лишний раз не напоминать им о том, что я сделал.       Иногда к нам в дом приходили соседи и спрашивали отца о нас, о матери, спрашивали его о том, как он справляется, приносили домашнюю выпечку и жалели нашу семью. А когда я появлялся в поле их зрения, то они делали вид, будто меня не существует, отворачивались в сторону, а когда я уходил, то тут же начинали перешептываться:       — И почему Карл не отдаст этого мальчишку в интернат?       — И не говори, Бетт, там ему самое место. Это же надо было, брата своего убить! Да как у него рука вообще поднялась.       — Господи, какая трагедия для семьи.       Они приходили раз за разом, а я слышал это снова и снова, изо дня в день одно и то же. О том, что я убийца. О том, что я дьявол. О том, что я выродок, который должен был оказаться на месте Вилли. Однажды они так и сказали, честно говорю, слово в слово:       — Это он должен был оказаться на месте Вилли.       Я тогда слез сдержать не смог. Я сидел в коридоре за дверью, слушал то, что они говорят обо мне и рыдал, что было сил. Тогда я понял, меня ненавидят и в семье и за ее пределами. Меня ненавидел весь мир. Поэтому я больше не ходил в школу? Они боялись за своих детей? Или запретили отцу приводить меня?       — Не понимаю, почему Карл не хочет показать его специалисту. Этому мальчишке явно нужна медицинская помощь.       — И как он может так спокойно оставлять его в доме с другими детьми? Неужели он за них не боится? Он ведь может снова кого-нибудь убить.       В какой-то момент мне надоело прятаться, надоело слушать их гнусные слова обо мне. Надоело то, что они все видят меня так, как хотят видеть, а не так, как оно было на самом деле. Это было так несправедливо. До боли несправедливо. Я стоял перед ними весь заплаканный, и кричал сломанным криком на грани отчаяния:       — Я не убивал Вилли! Я любил его, поймите! Я бы ни за что не причинил бы ему вреда, никогда, слышите!? Я не желал ему зла! Я не понимаю, как это произошло, но я не хотел… я не хотел, поймите, умоляю, я не хотел, чтобы всё так вышло! — я кричу и чувствую, как мне не хватает воздуха, а я всё равно продолжаю, задыхаясь, кричать: — я любил его, так любил его, я бы никогда… пожалуйста, поверьте мне, умоляю! Я не желал ему смерти… прошу вас…       Миссис Браун и миссис Бакет смотрят на меня так, будто монстра увидели. Смотрят всё с тем же осуждением, а я понимаю — я распинаюсь зря. Им проще было думать, что я сделал это намеренно, чем поверить в мою искренность. Я так и не смог их убедить, а всякий раз, когда они приходили в наш дом и говорили гадости обо мне, я шел на чердак и запирался там ото всех. Я не хотел видеть всех этих людей. Никого из них.       Маме с каждым днем становилось лишь хуже. Теперь каждое утро она начинала с поиска Вилли. Она пыталась нас убедить, что он просто спрятался, что всё в порядке, он где-то здесь, его всего-то нужно найти…       — Мы играем в прятки, Карл, он теперь так хорошо прячется.       — Марта, прошу, хватит… Вилли…       — Нет! — она прикасается пальцем к своим губам и шикает на него, — он просто спрятался, это такая игра, понимаешь? Мы с Вилли играем.       — Марта… — а отец всякий раз пытается совладать со своими эмоциями, которые, видно было, били через край, когда она так делала, когда пыталась отрицать смерть Вилли.       — Я, кажется, знаю, где он, Карл, — она ползает на карачках, заглядывая то за шторы, то под барную стойку, то под обеденный стол, за которым мы собирались всей семьей.       — Марта, Вилли здесь нет… пожалуйста, прекрати это.       — Как хорошо спрятался, ты погляди, — она продолжает ползать по полу и искать его, а я вижу, как у отца на глазах появляются слезы и он снова лезет в бар, чтобы залить их алкоголем.       В последнее время отец стал слишком много пить, но пытался скрывать это изо всех сил от Ронни и сестер. Всё еще пытался держать себя в руках и оставаться незыблемым оплотом для нашей семьи. Но всё равно было видно, он медленно, но верно ломался вслед за матерью.       — Попался! — мама распахивает шторы в кухне, но никого не находит за ними, улыбка с ее лица медленно сползает и она переводит на отца непонимающий взгляд, — Карл, куда мог спрятаться Вилли? Ты мне не поможешь его найти?       У меня сердце сжимается, когда я вижу ее такой. Ханна была права, это я с ней это сделал. По моей вине она стала такой. По моей вине она сошла с ума.       — Выйди из гостиной, Эйдан, не смей попадаться ей на глаза, — отец толкает меня в плечо и выставляет за дверь, а мне становится от этого так больно.        Я хочу побыть с ней, как раньше, хотя бы немного. Совсем мгновение. Готовить вместе хлебный пудинг с черникой и порто и подпевать песням Хэнка Шоу, что вечно крутили по радио, когда я был младше. Хочу ходить вместе с мамой и Вилли на тыквенные ярмарки, что проводили каждую осень в Уайт Рок и на которых собиралась почти вся наша округа. Вместе украшать дом ко Дню Благодарения венками из ротанга, еловых шишек и сухих листьев. Вилли обожал плести эти венки. Один из них до сих пор висит в нашей спальне. Неужели всё это больше никогда не повторится? Не могу в это поверить.       — Эйдан, уходи, я сказал! — отец шикает мне как какому-то шкодливому щенку, а я стою за дверью и выглядываю одним глазом, смотрю на свою маму, когда она меня не видит. До чего мне ее не хватает, черт.       — Прости… — я шепчу едва слышно, — мне очень ее не хватает.       — Ты же знаешь, как она на тебя реагирует. Уйди отсюда, Эйдан!       Со своей мамой я теперь мог быть лишь украдкой, когда она меня не видела, когда думала, что меня здесь нет. Я садился на верхнюю ступеньку и смотрел на то, как она хлопотала на кухне, как готовила наш любимый лаймовый пирог, и всякий раз представлял, будто мы готовим его все вместе, я, мама и Вилли, как раньше, будто ничего этого никогда и не было.       А бывало, я садился у порога за дверью гостиной, когда она смотрела черно-белые фильмы Уильяма Уайлера, и наблюдал за тем, как она смеется. Маму всегда успокаивали черно-белые фильмы, она говорила, что они погружают ее в далекое детство, где всё было таким безмятежным и таким вкусным. Она хохочет, когда видит на экране Одри Хепбëрн в роли Анны, а мне хочется разрыдаться от того, что я не могу быть с ней рядом в этот момент. Мы с Вилли тоже бы рассмеялись на этом месте. Сколько бы десятков раз мы его не пересматривали, но смешно было всегда словно впервые. Как же я буду скучать по тому времени. Уже скучаю.       Еще через несколько дней я решил выйти на улицу, потому что видел, как всех домашних угнетало дома моё присутствие. Однако, как только соседские дети меня увидели, я понял — напрасно я вылез со своего чердака. Мне стоило остаться там. Мне стоило сгнить там навсегда.       — Эй! Расскажи нам, каково это было, убивать своего брата!? — меня окликает знакомый голос соседского сына, а затем я слышу детские голоса, они смеются вместе с ним.       Этот недалекий кретин Райан Миллер пытался быть смелым лишь в окружении таких же кретинов, каким был сам. Ничего другого я от него и не ожидал.       — Закрой свою пасть, Райан! Я не убивал его!       — Все знают, что ты это сделал, Эйдан, поздно уже оправдываться.       — Зачем ты это сделал, Эйдан? — Лукас — курчавый, долговязый говнюк в закатанных штанах, поддакивает Райану, будто бы это ставило его с ним вровень.       — Что ты там бормочешь, слюнтяй!? Тебя не слышно! — я кричу ему сквозь зубы, а он поджимает свои губы и смотрит на Райана, в ожидании поддержки, вероятно.       — Все в школе знают, что ты долбаный псих, Эйдан.       — Мне насрать, что эти недомерки говорят обо мне, я этого не делал! — чем больше я сопротивляюсь им, тем сильнее меня накрывает эта волна злости и неконтролируемой ярости. Я был сыт по горло этим дерьмом дома, а теперь, выходя на улицу, я слышал всё то же самое. Сколько еще это будет продолжаться?       — Все считают иначе, — Лукас снова подвякивает ему под руку, а мне хочется расквасить его тупую башку.       — Закрой свой гребаный рот, пока я тебе шею не свернул, Лукас! — я хватаю его за воротник и сжимаю его рубашку так крепко, что его лицо краснеет от нехватки воздуха.       — Что? И меня убьешь?       — Я не убивал его! — я кричу ему в лицо, всё громче и громче, — я не убивал его! Не убивал! Не убивал его, слышишь, ты выродок!? Я раскрою башку тебе и твоему псу, если еще раз скажешь нечто подобное!       Чувствую, как сзади мне прилетает такой удар, что я падаю с ног. Потом еще один, под ребра и я уже не могу дышать. Сгибаюсь пополам и пытаюсь хватать ртом воздух. От неожиданности дыхание сперло. Я тут же пытаюсь встать на ноги, чтобы не давать им фору и оглядеться в поисках чего-то, чем можно было бы защититься, но обратно падаю на колени. Райан стоит передо мной с битой в руках. Вероятно, ею он меня и ударил по спине. Исподтишка, как какая-нибудь крыса. Лукас пытается отдышаться и поправляет свою рубашку, говорит, что мне не поздоровится. Это тебе сейчас не поздоровится, сукин ты сын.       — Что таращишься, недоумок!? Сам ничего не можешь!? — я спрашиваю у Лукаса, а он снова смотрит на Райана, который крутит в руках биту, пока я пытаюсь нашарить что-то, чем можно ему врезать.       Ничего, кроме влажной травы под пальцами не ощущаю, а Лукас с каждым шагом становится лишь ближе ко мне, пока не нависает надо мной огромной, длинной, долговязой тенью, после чего замахиваясь ногой, обрушивает на меня слабый удар. Он даже бил как баба. Не обращая внимания на Райана, я толкаю его вперед, что есть сил, а он нелепо выставляет свои руки и машет ими, как девчонка.       — Райан, помоги!       — Что ты визжишь? Уже не такой смелый, говнюк!? — я трясу его за плечи, а затем чувствую очередной удар в спину. Гребаный Райан, только и умеет, что в спину бить, как крысеныш. Меня уже тошнит от этого выродка.       — Так ты нам расскажешь? Каково это было? М, Эйдан? — он садится на корточки, опираясь о свою биту, и смотрит на меня с каким-то хитрым прищуром, который выводит меня еще сильнее.       — Я этого не делал, ты, ублюдок! Не делал! Сколько еще раз я должен повторить это!? Сколько еще!? — я срываюсь на крик, на эмоции, которые сидели во мне последние несколько дней и пожирали меня изнутри, а теперь они словно выходили наружу и с каждым сказанным словом, казалось, мне становилось лишь легче, — я знаю, что я виноват! Я знаю это! Зачем постоянно тыкать меня носом в эту вину!? Я понимаю, что сотворил, я сделал это не специально, как вы не понимаете!? Сколько еще вы все будете говорить мне одно и то же!?       Я кричал и плакал, мои руки тряслись, как сумасшедшие, а я всё никак не мог уняться. Я не мог взять в толк, почему каждый человек в этом чертовом городе видел своим долгом сказать мне о том, что я натворил, сказать мне о том, что я убийца, что я монстр, что я чудовище. Я знал это и без них, я был виноват и я это принимал, зачем было гнобить меня этим еще больше? Ведь я потерял Вилли так же, как и все они, и ведь он был мне куда ближе, чем им. Так почему люди были настолько жестоки? Мне было так же больно, как и всем, кто его потерял, но почему это их отношение ко мне было именно таким? С каждым днем меня это до злости пробирало. С каждым днем это казалось несправедливым. С каждым чертовым днем.       — Ты должен страдать до конца своих дней, чудовище.       — Я хочу, чтобы ты заткнулся! Навсегда, нахрен, заткнулся, Райан! — я хватаю камень, что нащупал, пока он таращился на меня, как недоумок, и с размахом заезжаю им по его наглой роже.       Я слышу отсюда, как хрустит его челюсть, а он коротко вскрикивает и пытается оттолкнуть меня руками. Я сажусь на него сверху, сжимаю камень в руке еще сильнее и вновь заношу его над своей головой, готовый ударить вновь. Лукас в ужасе пятится назад и не пытается даже влезть в драку. Всё верно, говнюк, не мешай мне. Я сжимаю камень до хруста в пальцах и с силой бью его по голове. Снова слышу хруст похожий на предыдущий, и на сей раз оглушительный, продолжительный крик. Лукас тоже вскрикивает и начинает звать на помощь, а я вновь заношу камень и обрушиваю на него еще удар. Второй рукой держу его за глотку, чувствую своей кожей то, как она пульсирует. Ему страшно. Мне тоже было страшно.       — На помощь! Миссис Браун! Эйдан с ума сошел, он сейчас убьет его, миссис Браун!       Едва я успеваю нанести следующий удар, как меня кто-то с силой подхватывает и швыряет о землю. Я едва успеваю выставить руки перед собой, чтобы не расквасить себе нос. Я сталкиваюсь с ним взглядом. Отец. Мой отец. В своих руках я всё еще сжимаю окровавленный камень, а он вновь смотрит на меня как на монстра. Да когда же это кончится. Когда они все перестанут на меня так смотреть?       — Какого черта здесь произошло, Эйдан!? — он смотрит на меня с такой вселенской злостью, что мне хочется плакать.       — Они говорили, что я убил Вилли… но ведь это не так…       — Да неужели? — лицо отца перекосила гримаса злости и боли, а мне стало тошно. Тошно и страшно. Я понял — в этом мире я теперь один. Теперь я сам по себе. Нет больше никакой поддержки. В моей жизни нет больше никого, кто смог бы мне помочь, кто смог бы просто меня понять.       — Как ты можешь так говорить, папа…       — Живо иди в дом, Эйдан!       В тот день Райану наложили двенадцать швов, а мой отец был вынужден оплачивать все медицинские счета и штраф в пользу семьи Миллер. Тогда он впервые поднял на меня руку. Я даже не ожидал того, что он вообще способен меня ударить. А после всех этих разбирательств в больнице, он пришел домой и, не успев зайти в дом, заехал мне по лицу, что было сил. Я понять толком ничего не успел, я просто лежал на полу гостиной, по моим губам текла кровь, а я смотрел на него так, будто это был и вовсе не мой отец. Родители никогда нас не били, никогда, что бы ни случилось. Таковы были правила. Неужели теперь они изменились?       — За что? — я прижимаю пальцы к окровавленным губам и смотрю на него со слезами на глазах, — за что, пап?       — Не смей лезть к соседским детям. Не смей больше выходить из дома, — он шипит сквозь зубы с такой злостью, что вены на его лбу вздуваются, после чего говорит мне просто ужасную вещь, — сделай вид, что тебя не существует, Эйдан. — Но он лгал всё… он говорил обо мне эти ужасные вещи… это всё ложь. — Не попадайся им на глаза, — он проходит мимо, а затем говорит мне вдогонку, — и мне тоже. С тех пор я перестал вылезать с чердака. Прошел почти месяц после того случая, как я разбил Райану голову. На обеды и ужины я больше не спускался, чтобы не провоцировать мать. На глаза отцу тоже старался не попадаться. Выходить на улицу мне казалось опасным, а выбирался из своего тайного укрытия я лишь по ночам. По ночам я мог выходить на улицу, или лежать на траве на заднем дворе и смотреть на звезды. Отец настрого запретил пересекаться с матерью, ведь ее состояние становилось лишь хуже. Она могла сутками не выходить из комнаты Вилли и лишь рыдала, сидя на его постели. Часто я слышал ее плач, сидя на чердаке, и в эти моменты я и, правда, считал себя полностью виноватым в том, что произошло с нашей семьей.       А потом мне в голову лезли мысли о том, «А где были в тот момент все остальные?», «Где был мой отец, когда умирал Вилли?», «Где была мать, когда нам обоим так нужна была ее помощь?». Ведь она была его матерью, она должна была за ним следить. Почему она пошла на гребаный чердак за гребаным керамическим сервизом, который мы и не вытаскивали-то с момента, как родился Ронни? И чем чаще я об этом думал, тем больше злился на них на всех — на мать, на отца, на соседей, которых там не было, на весь этот проклятый мир, который осуждает меня, хотя не знает обо мне ничего.       Разве это было справедливо? Разве было справедливым то, что отвечал за всё это лишь я один? Даже я в этом возрасте понимал — эта вина для меня одного была слишком велика. Но почему они поступали со мной так? Потому что так было проще? Потому что, если каждый начнет винить друг друга, то нашей семье придет конец? Почему это обязательно должен быть я?       — Это нечестно! Нечестно! Нечестно! — я лежу на траве и кричу в небо, пока моя глотка не начинает гореть, а свет в гостиной не включается. Похоже, я перебудил всех. Но, пожалуй, мне впервые было всё равно. Я не должен тащить это в одиночку. Я слишком мал для этого. Слишком мал.       Я сталкиваюсь взглядом со своей матерью, и на мгновение она зависает, пытается приглядеться ко мне в кромешной тьме, а мне на секунду кажется, будто она узнала меня, будто сейчас мы сможем поговорить и я смогу ей всё объяснить. А она по-прежнему щурит глаза, пытаясь меня разглядеть, и когда ей это удается, ее лицо принимает привычную гримасу неподдельного ужаса, перепуганные глаза округляются, а ее крик разносится, казалось бы, по всему дому.       — Дьявол! Дьявол снова пришел в наш дом! Карл! Ронни! Дьявол снова здесь!       Она тычет в меня пальцем, а мне хочется заткнуть уши и исчезнуть. Но вместо этого я кричу, пытаясь убедить ее в том, что всё не то, чем кажется.       — Мама, умоляю. Это я, твой огонек! — я подхожу к ней ближе, а она всё дальше пятится назад, — прошу, мама… это ведь я… твой сын, мама… Эйдан, слышишь?       — Прочь! Уйди прочь, дьявол! Карл! — она словно не слышит меня, продолжает визжать этим нечеловеческим криком, ее похудевшие руки трясутся от страха.       — Пожалуйста, мама, это же я, — я тяну к ней руку, а она пятится назад и падает, цепляясь за провода, лежащие на полу, пытается елозить ногами о паркет, чтобы встать. Но от страха не может и пошевелиться, а я наклоняюсь ближе и протягиваю руку, — это я, Эйдан, ты меня не узнаешь, мама? Это ведь я… твой сын, твой огонек, Эйдан… Господи, мама, пожалуйста…       — Дьявол! Дьявол! Уйди прочь! Уйди! Не смей меня трогать! Карл! Ронни! На помощь!       Она смотрит на меня перепуганными стеклянными глазами, тогда как я слышу шумные шаги, спускающиеся сверху по лестнице. Она не отводит от меня испуганных глаз, шаги становятся громче, свет в коридоре включается и освещает гостиную еще больше. Ее исхудавшее лицо исказила гримаса ужаса, открытый в страхе рот больше не закрывался, а глаза были устремлены лишь вперед. Я так надеялся на то, что она узнает меня, где-то глубоко, в своем сознании, что мой образ покажется ей родным, так надеялся на это, но ее глаза не выражали ничего, кроме страха, а ее губы шептали из раза в раз лишь одну фразу:       — Ты дьявол. Ты дьявол. Ты дьявол, — ее мятно-бирюзовые глаза смотрят на меня с каким-то запредельным ужасом.       — Я люблю тебя, мама, — я шепчу ей в полголоса, и по моим щекам текут слезы, — прости меня. Умоляю, прости меня. Я так тебя люблю.       — Дьявол! Убирайся прочь!       Отец успокаивал ее полночи, а к утру она уснула. Нам показалось, что уснула. Но когда Ронни и сестры с утра зашли к ней в спальню, то лежа на чердаке, я услышал лишь перепуганный крик Санни. И отчего-то у меня было ощущение, будто я понял, что случилось.