1
18 июля 2022 г., 12:52
***
Они хотели бы свободно дышать, нежась под светом луны, но их чувства беспощадно сжигало Красное Солнце. Гун Цзюнь обессиленно отсчитывал минуты до окончания очередной репетиции. Несмотря на то, что проходила она внутри тёмного кинозала, летняя жара с улицы неумолимо заполняла собой воздух даже внутри столь закрытого и, по идее, прохладного помещения. Он поправил очки на носу: от жары глаза слезились, дужки раздражали кожу, а лицо потело. — А-Жань! — строго прикрикнул Цзюнь, заметив, как юный «Лэй Фэн» отвлёкся от своей благородной миссии, заключавшейся в помощи братьям и сёстрам из партии, на разглядывание пыльных штор занавеса, — твои строки! Ребёнок тут же поднял немного виноватый взгляд на вожатого, спохватившись: — Я не позволю своей Родине пасть перед врагами! Я буду стоять за неё, в благодарность своей «Партии-матери», — А-Жань оглядел сияющим взглядом других детей-актёров и обратился к ним, — ребята, давайте же вместе сделаем этот мир… Вдруг он запнулся и почесал затылок. Глаза тревожно забегали по залу, отчаянно ища помощи, будто где-то на стене или на потолке могли быть развешаны его слова, что он так неожиданно забыл. — Ээээ… Сделаем мир… Цзюнь тяжело вздохнул и шепнул: — Светлее и счастливее. А-Жань просиял, точно увидел перед собой не привычную обстановку кинозала, в которой они репетировали этот несчастный спектакль уже вторую неделю, а то самое «селение под сенью ив». — Светлее и счастливее, — гордо закончил ребёнок, — служим Китаю! Остальной актёрский состав громогласно подхватил «обновлённый» лозунг коммунистической партии, во всех сердцах прокричав: — Служим Китаю! — Народу, народу, — обессиленно воскликнул Цзюнь, пытаясь перекричать гул звонких детских голосов. Ребята озадаченно уставились на него. — Служим народу, — уже тише проговорил вожатый, — такой лозунг. — Служим народу, — ещё громче, чем о службе Китаю, завопил А-Жань. И дети снова подхватили его крик с неподдельным энтузиазмом. Однако, Цзюнь невольно подумал, что детям хотелось вовсе не служить Китаю или же партии, или народу, или ещё кому-то, а просто от души порезвиться и покричать. От усталости и шума, что давил на виски, он снова тяжело вздохнул, снял очки, повесив их на ворот белой рубашки, и удручённо потёр глаза. — Ладно, ребята, — миролюбиво начал Цзюнь, хотя, внутри закипало раздражение, — пока, думаю, достаточно. Сегодня вечером перед отбоем ещё прорепетируем некоторые сцены. А пока — идём на обед, а после — тихий час. Услышав ненавистное словосочетание, — как же, терять столь драгоценное время в постели, когда можно было бы поиграть с друзьями, — его подопечные сердито насупились. Тем не менее, ровным строем вышли из кинозала по направлению к столовой вслед за Цзюнем, что уже успел их всех построить и пересчитать. — Цзюнь-гэ, — вдруг начали канючить две девочки-сестрички, похожие друг на друга как две капли воды. Цзюнь обернулся на их обращение, но они всё равно решили подёргать его за края рубашки и шорт, видимо, желая таким образом усилить важность своей просьбы: — А можно мы просто полежим тихо-тихо, а сами пока во что-нибудь поиграем? У нас тут альбомы есть и краски… Вожатый слушал без особого интереса, понимая, что, как бы этого ни хотелось, уложить детей спать по-настоящему будет невозможно, — в них слишком много энергии. А вот Цзюню этой самой энергии, наоборот, очень не хватало после всех бессонных ночей и переживаний о спектакле, что на него повесили. От творчества он был довольно далёк, но это не помешало руководству лагеря сделать его режиссёром-постановщиком. — Поскольку наш лагерь «Журавль» носит имя героя Лэй Фэна, мы поставим спектакль, описывающий его сложную, но столь верную идеалам жизнь! От убийства родителей, к пионерству, к работе в партии и на автомобильных объектах… Это будет прекрасное окончание смены! На собрании все с воодушевлением слушали директора и одобряли его чудесную идею. Однако, на деле решать проблему пришлось юному восемнадцатилетнему вожатому, что приехал сюда впервые, а не какому-то матёрому худруку или воспитателю. И дела у этого самого вожатого были откровенно плохи. Большое число ролей в спектакле досталось совсем маленьким детям, и с ними приходилось репетировать отдельно, как это происходило сегодня. К тому же, время до премьеры стремительно истекало, финальный прогон и проверка со стороны директора неумолимо приближались, а А-Жань всё ещё предлагал служить не народу, а Китаю… — Пусть порисуют, пусть, — рассеянно думал Цзюнь, — это всё лучше, чем что-то громкое и активное… Он хотел было уже улыбнуться и согласиться, потрепав малышек по головам, как вдруг А-Лин, младшая из них, выдала: — И карты! У нас ещё и карты есть! Цзюнь округлил глаза, а старшенькая, А-Сян, зло шикнула на сестру и прошипела: — Ну просили же не говорить! Карты — развлечение азартное, опасное и осуждаемое. Ему точно не место в пионерском лагере. — А если кто из руководства увидит? — озадаченно подумал Цзюнь, — это и мне выговор, и девочкам наказание… Нужно предотвратить беду, пока она ещё не случилась, ведь за ней последует ещё одна, и ещё, и ещё! Истинно, три беды и восемь несчастий… Необъяснимая тревожность, к которой за время смены с маленькими детьми под боком вожатый в каком-то смысле уже успел привыкнуть, снова обуяла его. Руки затряслись, дышать стало тяжело, а голова сразу начала рисовать образы самых неприятных последствий, что их всех ожидали в случае нарушения правил. Тем временем, совсем не замечая перемены настроения Цзюня, сёстры переговаривались между собой: — Ой… Прости, сестрица, — залепетала А-Лин, — они просто ещё красивые такие, с цветочками… — Я знаю, что красивые, но рассказала-то ты зачем? Карты же… Наконец, их беседу прервал вполне логичный вопрос: — Что ещё за карты? Откуда? — Цзюнь, всё же, вернувшись в реальность из своих мыслей и по возможности придав голосу вожатской строгости, поинтересовался. Вздохнув и осознав, что пути назад нет, собственно, как и смысла врать, девочки признались: — Хань-гэ подарил. Сказал, чтобы мы не кричали и не докучали тебе, ведь ты устаёшь очень… Чтобы мы вместо этого картинки рассматривали… — А-Лин взволнованно потеребила сестру за рукав, — А-Сян, покажи! А-Сян неохотно повиновалась, выудив из кармана одну карту. Встала на цыпочки и приблизила её чуть ли не к носу Цзюня. Тот сощурился, постарался сфокусировать взгляд, не понимая, отчего вдруг это стало так тяжело сделать. Однако, приложив некоторые усилия, Цзюнь всё же увидел яркую картинку хризантемы, что переливалась зелёными, жёлтыми и красными красками. Рядом с цветком на изображении стояла чарка для распития вина. — Покажите-ка ещё какие-нибудь карты. Девочки заулыбались счастливо, не ощущая от вожатого злости и думая, что тот заинтересовался их «сокровищем». — Таких больше нет ни у кого! Мы таких не видели больше нигде! — сёстры качали головами, взмахивали руками от радости, перебивая друг друга, и показывали пёстрые карточки вожатому. Сосны, сакура, слива… Красиво, но есть одно «но». Цзюнь пролистал колоду и убедился, — помимо цветов, некоторые карты украшали знаки хираганы. — Карты традиционные японские, — сделал он вывод про себя, — естественно, таких карт нигде в Китае не найдёшь… Такие и держать у себя не стоит! Мало ли… Цзюнь видел, как девочкам нравились картинки с цветочными изображениями, и ему было искренне жаль лишать их такой радости. Но всё же, состроив грозную мину, он отчеканил: — Отдавайте карты сюда. Не место и не время вам в них играть. — Но Цзюнь-гэ… — девочки тут же поникли, уголки их губ опустились, стирая весёлые улыбки. — Я верну их владельцу. И вообще, мы строим коммунизм. Значит, всем надо делиться друг с другом. Вы кому-нибудь из отряда карты показали? — Нет… — сёстры явно стушевались. — Хотели в одиночку играть? — по-дружески поддразнивая их, сощурился Цзюнь. — Ну Хань-гэ сказал не говорить… — продолжала гнуть свою линию А-Сян. — И да, мы хотели играть в одиночку, — честно созналась ещё совсем по-детски наивная А-Лин, — не давать же такие карты красивые этой Чжу, например? Она же их испортит, как пить дать! Цзюнь, не в силах сдержаться, заулыбался. Несмотря на то, что работать с детьми было порою очень тяжело и физически, и морально, общение с ними дарило много позитивных эмоций. В глубине своей души, вожатый полюбил всем сердцем каждую маленькую жемчужину пятого отряда, что волей случая этим летом попал под его крыло. Забрав карты у девчонок и утешив их тем, что они «официально» могут не спать, а рисовать во время тихого часа, Цзюнь невольно ушёл в себя. Дети загалдели, общаясь между собой, будто бы позабыв про него. Тем временем, пятый отряд медленно, но верно подходил ко входу в просторную столовую. В нос тут же ударил запах вкусной еды, по ушам прошёлся звон посуды, что дежурные расставляли на стол с особым рвением, послышались взбудораженные голоса. — Возможно, матушка и вправду была права, — задумался Цзюнь, — говоря, что дети лечат… Может, здесь я найду своё исцеление от всех неправильных мыслей, от этой… Он не знал, как называть то, что с ним происходило. Слово, которым он привычно обзывал свои чувства, почему-то вызывало боль, тоску, неприятные эмоции. Заставляло сердце сжиматься, а внутренний голос, где-то на подкорке сознания, говорить, что Цзюнь очень и очень ошибается, называя свои чувства именно так. Но не найдя ничего лучше, да и не особо стараясь искать, он закончил мысль: — От этой «болезни». — Цзюнь-Цзюнь! — смеющийся громкий голос вырвал его из размышлений. Вожатый резко развернулся в направлении звука и увидел Чжэханя, с силой машущего ему рукой в приветствии. Пионер улыбался и весь светился счастьем, пока смотрел на Цзюня. У Цзюня же сжалось сердце: то ли от страха, то ли от вины, то ли от предвкушения. Ведь он уже знал, что случится дальше. Чжэхань молнией подбежал к нему и наскоро поприветствовал детишек, которые тут же радостно заверещали: — Хань-гэ! — Привет! — Ура, Хань-гэ пришёл! Потом он в нетерпении протянул к Цзюню руки, как последнему показалось, для объятий. Но вожатый резко отстранился и красноречиво посмотрел в сияющие карие глаза напротив. Свет в этих глазах немного поутих, как и пыл от радости встречи. Эмоции сменились пониманием, Чжэхань прокашлялся и просто пожал Цзюню руку, широко улыбнувшись: — Привет! — Здравствуй, — вожатый улыбнулся в ответ. — Направляетесь в столовую? — Ну а куда же ещё? Нужно кормить ораву, — Цзюнь заботливо оглядел стоящих позади него детей. — И мы в столовую. Сегодня обещали рис с овощами, — Чжэхань печально вздохнул. — Не любишь овощи? — предположил вожатый. — Да нет, — пионер покачал головой в отрицании, — просто одна и та же еда из смены в смену, изо дня в день, уже осточертела. — Зато полезно, — заметил Цзюнь, нравоучительно возвышая указательный палец и гордо поднимая взгляд. Вдруг Чжэхань надрывно хихикнул. — Ты чего? — Цзюнь-Цзюнь, — улыбнулся он, — я не могу, ты так мило щуришься без очков… Чёрт побери, вот почему Цзюнь разглядывал карты, точно слепой ловил рыбу! Вот почему ему было так сложно увидеть хоть что-то вокруг себя и сфокусировать взгляд на лицах малышни… Только успев порадоваться, что наконец избавится от непонятно откуда взявшейся слепоты, Цзюнь снова огорчился, — он совершенно не помнил, где оставил очки. — Но лучше не ломай глаза, Цзюнь-Цзюнь, — тем временем Чжэхань сделал шаг ближе к нему, протянул руку к груди и снял очки с ворота рубашки. Касание тонких пальцев Чжэханя прошлось электрическим током по коже вожатого, и он, вздрогнув, отстранился, уставившись в глаза пионеру. Чжэхань лукаво улыбнулся, явно желая ещё и нацепить эти очки на Цзюня самостоятельно, но решил, что, всё-таки, не стоит: — Держи, — он протянул Цзюню очки и шепнул, — сам бы их на тебя надел, да, думается, тут слишком много посторонних взглядов. Вожатый опешил от такой честности. Однако, в груди тут же разлилось тепло, когда он представил, как Чжэхань воплощает свой замысел и касается его висков, щёк и волос… Случайно, конечно же. — Чжэхань, ты идёшь или нет? — Вэньцянь, вожатая первого отряда, где находились самые взрослые ребята в лагере, кажется, уже совсем сходила с ума от злости, — ты задерживаешь весь отряд! А ну, марш сюда! — Прости, — Чжэхань почесал затылок, — придётся повиноваться, раз уж мне не хочется остаться голодным. Встретимся после обеда? Цзюнь нахмурился, пытаясь придать напускной важности своему лицу: — У меня тихий час, и я должен следить за детьми. А у тебя вообще-то общественно полезные работы. — Я приду к тебе на тихий час, — полностью проигнорировав вторую часть высказывания Цзюня, Чжэхань устремился к своему отряду, не забыв ещё раз легонько коснуться своей рукой руки вожатого. Когда пионер отвернулся, маска серьёзности тут же сошла с Цзюня, и на лице появилась глупая улыбка. И как бы он ни старался не дать ей появиться, она всё равно была сильнее этого сопротивления, — улыбка, вызванная настоящими, тёплыми, живыми чувствами. — Пойдёмте, — Цзюнь наконец начал заводить своих подопечных по одному внутрь столовой. Нужно было проследить за их рассадкой, за тем, как они берут полагающиеся им блюда, но сосредоточенность вмиг куда-то испарилась, оставив в голове место лишь тягучему облаку из мыслей.
