Бедолага

- Я уж думал, ко мне твои прачки только наведываться будут, - тихо усмехнулся Тарталья, сухим, шершавым голосом. Неделю у него периодически темнело в глазах, в просторной спальне с темным интерьером время от времени в углы, красивую мебель, мрачные бордовые шторы, вжимались густые высокие тени, черные пятна, простиравшиеся иногда от пола и почти до самого потолка, в которых если очень постараться, можно было разглядеть черты лиц. Иногда они даже подкрадывались близко, лезли под балдахин этой кровати, густо пахнувшей цветами первые дни - будто кто-то позаботился о чистоте простыней и обдухарил их вдобавок, а иногда вовсе пытались заползти под одеяло. Если он разглядывал эти тени слишком усердно, начинала болеть голова, будто под самым черепом что-то стискивало горячими кузнечными щипцами мозг, сжимало его так, что болезненно закатывались глаза, а веки тяжелели - тогда эти тени оставались вне поля зрения. Привыкать к тому, что что-то может двигаться и существовать вне поля его зрения было тяжело. Инстинкты бойца учащали сердцебиение, не находя в теле силы на реакцию, на борьбу, даже на оценку противника ее не хватало, обнаруживалось лишь бессилие болезни. Привыкать к боли, не оставляющей шанса поспать, отдохнуть от боли, пронизывавшей каждую жилку, ощутимо бьющуюся в попытке срастись обратно, было тяжело. Привыкать к местной скуке было тяжело - ни одна из служанок Панталоне не согласилась принести ему вина, вне зависимости от того, как он этого просил, они кормили его с ложки неплохой едой, протирали, где это было прилично, - что творилось под залупой ему было страшно вообразить, они туда лезть не рисковали - самая маленькая и бойкая со смешными непропорционально огромными руками меняла ему бинты по всему телу, ловко ворочая его длинные, по сравнению с ней, конечности. Пожалуй, то, как она утирала пот со своего круглого личика и кряхтела, поднимая его ноги, как мужики носят бревна на стройке, - было единственным развлечением здесь. Когда она снимала старые бинты, ему казалось, будто мясо вокруг его костей, рыхлое и безжизненное, вот-вот рассыпется без этой тугой тканевой обертки. Наверное, впервые он чувствовал себя таким хрупким. Точнее, разваливающимся на части, способным на хрупкость - никогда прежде не случалось ему оказаться так близко к этому состоянию. Тень, возникшая этим вечером, оказалась не тенью вовсе, не черным пятном. Это был Панталоне, наблюдавший за ним, похоже, уже какое-то время, задержавшийся в дверном проеме. Самозабвенно отправившийся в Меропид его вытаскивать, но, как оказалось, единственное, что он мог вытащить, как и всегда, - это чей-то член из своей задницы, в данном случае, член начальника Меропид. Который оказался слишком труслив. Или благоразумен. Чтобы и в самом деле пойти Панталоне на встречу и освободить его, выдать лично ему в руки. О чем-то они с Панталоне, все-таки, договорились, как понял Тарталья, но это явно было не в его пользу. Впрочем, за его, Аякса, плечами подвиг, красивый и, как теперь ясно, довольно жертвенный. Самозабвенный поистине. А за плечами Панталоне пустые постельные игры. И та ложная надежда, которую он после себя оставил в тюремной камере вместе с запахом секса с Ризли. Ничего даже близко такого унизительного с ним не происходило - он встретил этого колдуна, как влюбленный мальчишка, лишь для того, чтобы узнать, что этот колдун успел похвастаться перед ним тем, что успел вспотеть. До чего мерзко было вспомнить собственную веру в то, что ему и в самом деле могли подсобить эти паучьи лапы, обманчивые черные глазки и злой, жестокий умишко, упрятанный под кудрями. Это было унизительно. Тарталья удивлялся тому, что так хорошо это помнил, казалось, будто более ясного воспоминания в голове просто не найти. Но из этого может получиться что-то очень приятное, особенно, если Панталоне понимает свою перед ним вину. И готов, каясь, методично ее признавать. - Прикажи принести вина, - хрипло скомандовал Аякс, сразу же давясь словами и покашливая. - И помой мне, пожалуйста, член. Никто из твоих служанок не хочет делать ни того, ни другого. Панталоне вошел, наконец, в спальню, тихо прикрывая за собой дверь. Между ней и проемом он оставил нервирующую Тарталью светлую щель света. - Ты просто недостаточно хорошо их уговариваешь, Аякс, - ласково усмехнулся Панталоне. - Но вином я тебя угостить не смогу, это противопоказано. У тебя серьезные проблемы, Аякс. - Да, расскажи мне об этом, - безрадостно фыркнул Аякс, вглядываясь в фигуру, посетившую его. Панталоне ли? Или что-то мерещится снова? Голова стабильно болела точно так, как если бы мерещилось. Лицо Панталоне сияло необыкновенным довольством, какой-то ненормальной светлой и тихой радостью, какой в нем Аякс еще не встречал прежде. Банкир поставил рядом с постелью стул - похоже, постарался сделать это бесшумно, ведь у него почти получилось. Ткань его простого домашнего кафтана, больше похожего на сутану, как он любил, прошуршала, когда он присел и взялся своими нежными руками за одну его. Рядом сразу запахло шоколадом и апельсинами, сливками - свежим сладким ароматом, глубоким и аппетитным. Он проникал в голову не так, как вонь постельного белья, совсем по-другому. По-хорошему. Так, как надо было. Как мама, когда пекла пряники с какао и протертой шкуркой апельсина, - его любимый десерт. Может, просто мерещилось, даже этот приятно поддурманивающий запах мог быть лишь его выдумкой. Доверять своей голове не имело смысла. Аякс вздохнул и прикрыл глаза, держать веки открытыми снова стало тяжело, нужно отдохнуть и можно будет смотреть снова. - Ты пробовал подниматься? - тихо спросил Панталоне, наклоняясь к нему ближе. С нежностью, оглаживая большими пальцами рук внутреннюю сторону его ладони - от самого запястья до кончиков пальцев, чуть нажимая иногда в мягкие места между суставами. В животе начало по-мужски теплеть. Отвечать, конечно, не хотелось. Вопрос его раздражал, раздражала и эта внезапная ласковость, которую смел оказывать Панталоне. Потому что ласковость была недостаточной. Панталоне наверняка был в курсе о том, как он наблевал на его ковер, как дернул служанку за платье, когда она несла опорожнять его утку. Они испортили этот ковер дважды, и Аяксу пришлось смотреть на три огромные сраки служанок, судорожно ползающих и оттирающих этот ковер. И слушать их бабьи разговоры, их режущий мозг шепот, каждая "с" превращалась в иголку, проталкиваемую в мозг, - это было невыносимо настолько, что, наверняка, сам Панталоне услышал в своем красивом кабинетике, как Аякс рявкнул, чтобы они заткнулись. Заставить их прекратить стучать тяжелыми коленями по полу, когда они неловко переступали ими, оттирая его тошноту и дерьмо от ковра, он уже не стал. Но понял, что снова попробовать подняться на ноги решится не скоро - снова терпеть этот шум он не был готов. Было бы странно, если бы Панталоне об этом не знал. Обо всей этой истории. - Да. Рано, - небрежно прохрипел Аякс. - Утомила меня Бездна... - Может быть, хочешь чего-нибудь помимо вина? - тихо спросил Панталоне. Хотелось бы Аяксу услышать заискивающий тон. Может быть, виноватый. Или возбужденно-воодушевленный. Что-нибудь из серии "мой герой", "мой рыцарь", но не утешительное. Панталоне умел внушать воодушевление собой, своей похвалой и лаской. Но, кажется, не спешил пока этого делать. Время было. Не уйдет же он так быстро. Впервые явился за неделю, - или сколько, Аякс уже сбился со счета дней, недель, может, он вовсе слег на месяц. Время с этими тенями, прачками и остановилось, и проносилось одновременно. Спросив себя, что было позавчера, что вчера, а что успело случиться сегодня - он не смог бы объяснить, все путалось в одно. В один долгий, бесконечно долгий день. - Хочу сладкое, - сразу же нашелся с ответом Аякс. - Шоколадное с апельсинами. И помой мне хер, Панталоне, пожалуйста. У меня там чешется уже, - раздраженно напомнил он. Эта просьба ведь точно задержит Ольгерда. И даст ему шанс, все-таки, приободрить его, прикованного к этой проклятой твердой постели, срущего в утку и обреченного терпеть вокруг себя престарелых унылых теток, ничего в этом не возбуждало в нем воина, мужчину, напротив, задавливало все, что Аякс в себе уважал. Это было старческое существование, так жили старики. Отжившие свое и справедливо выброшенные на обочину жизни. Аякс слышал от деда, как прапрапрадед Одиссей сам ушел в лес помирать, когда понял, что уже слишком стар и не способен принести в дом пользы, мог только повиснуть на своих детях удавкой с валуном. Быть лишним ртом, в который нужно плевать пережеванную еду. Но он, Аякс, был еще молод. Так почему он брошен, как старик, у которого украли молодость вместе с возможностью уйти в лес? Почему Панталоне улыбается ему? Смеется над ним? Чувствует превосходство? А разве могло быть иначе. Госпожа получила, что хотела, и теперь могла потешаться, сколько пожелает, он ничего не сделает. Ни ей, ему, точнее, ни вообще. От этого в сердце сидела эта заворочавшаяся теперь обида? Или, может быть, оттого, что раз в жизни, когда ему действительно нужна была, как бы унизительно это слово ни было, помощь, Панталоне забыл о нем совершенно. Старики, наверное, не злятся лишь оттого, что устают. Но Аяксу, кроме обдумывания обид и злобы было нечем заняться, не от чего устать. Разве что от боли, но она, скорее, стимулировала его существовать, не позволяла отвлечься от болезненного существования ни на секунду, реальность, таким образом, была неотступна. - Хорошо, - спокойно согласился Панталоне, готовясь выпустить руку Аякса. - Пойду распоряжусь. Аякс сразу же, вопреки собственной боли и слабости, схватил Панталоне за руку так крепко, что, расслабившиеся за неделю безделия, суставы руки затрещали: - Потом распорядишься, - сквозь зубы прокряхтел Аякс, разлепив глаза. Одаривая Панталоне разъяренным обиженным взглядом. Лицо от этой эмоции сразу же заболело, видимо, перекосилось гневом, Аякс не понимал, что оно там изображает. - Не смей... Уходить, не смей уходить! - застряло у Аякса в горле. Руку искалывало болью, кровь в ней горячилась, а ладонь мгновенно стала потеть. - Сначала хер, - тихо и понятливо согласился Панталоне, терпеливо ему кивнув. С мягкой, раздражающе понимающей улыбочкой. Рука Аякса разжалась и из его рта вырвался тихий, едва слышный свистящий скулеж боли и сожаления о собственной резкости - сублимировать боль, стискивая в руках простыни не получилось бы, боли стало бы только больше, ее нужно было терпеть. Терпеть... Нужно было ждать, пока она пройдет. Ждать. Терпеть. Ждать и терпеть... Терпеть и ждать - самое ненавистное, самое статичное, импотентное состояние. С которым было унизительно знакомиться так близко. Теперь болели пальцы, запястье, предплечье, словно все жилы внутри разорвались заново. И обвинительно болели, чтобы их хозяин оставил их в покое. С ним спорило собственное тело. Панталоне поднялся со стула, Аяксу после яркой вспышки боли было уже все равно, куда он пошел. Как выяснилось - в ванную этой спальни. У этого банкира в каждой спальне была своя ванная. Шесть спален, шесть ванных комнат, шесть самих ванн, золотых унитазов, или что там у него стояло. И этот человек, хозяин дома, у которого на одном лишь гостевом этаже шесть просторных спален с шестью ваннами, вернулся с блестящей ванночкой для рук и с перевесившимся на предплечье беленьким полотенцем с серебрянной каемкой над швом. Деловито закатал, - как не подходило ему это простое движение, совершённое на его, Аякса, глазах!, - рукава до локтя. И согласился мыть его вонючий член... Что чувствовать об этом Тарталья так не определился, хотя вспоминал о необходимости высказать упрек все время, что лежал здесь. Панталоне раздражал его самым страшным образом, вызывал мелочный гнев, заставлял думать мелочные злые мысли о том, как свести их разговор к тому, что Панталоне бессовестный. И вместе с тем, надо было озвучить свои мысли так, чтобы он не ушел. А остался слушать. Прислуживать. Ухаживать. Может быть, немного каяться. Как это сделать? Может быть, спросить Панталоне прямо, как это с ним сделать? Как обвинить, как оскорбить, как нанести ему увечье словом так, чтобы тот не оставил его на своих служанок снова?.. А остался искупать вину. За что - объяснить себе Аякс не мог, но противоречивые чувства подсказывали, что вина на этих темных худых плечиках, держащих черные завитки отросших волос, непременно лежит, вне зависимости от того, чувствует ли ее их хозяин. Аякс прищурился, наблюдая за тем, как полотенце, оказывается двумя полотенцами. Как тонкие руки, почему-то кажущиеся более.. мягкими, менее острыми, чем когда-либо были, вымачивали одно из полотенец в ванночке, выжимали его простым и знакомым движением - так странно было краем глаза наблюдать за этим, будто это вовсе не Панталоне, не банкир, не Девятый предвестник Фатуи. На лице Панталоне не было ни тени отвращения, вины, оскорбленности, брезгливости - ничего даже близко такого. Только спокойное, кроткое выражение. Может быть, ласковое, любящее даже. Теперь уже, когда Панталоне аккуратно стягивал с его тела одеяло и был ближе, Аякс видел, что лицо Панталоне, как и его руки, изменилось. Будто легкий отек и розоватый цвет лежали на нем, не таком узком, как прежде, не таком скуластом. Будто Панталоне стал, наконец, не злой колдуньей с картинок в книжке сказок, а человеком. Может быть, этот колдун крал его жизненные силы?.. И возвращал этим здоровый цвет лица? Это не казалось правдой. В нем сил было так мало, на них он был нищ, взять было нечего. - Ты.. изменился, - нахмурился Аякс, сразу же хрипло высказывая наблюдение. - Ты тоже, - мягко пошутил Панталоне, вскользь взглянув на него нежным смешливым взглядом и сразу же опуская глаза на его пах снова. Окунув руку в воду, Панталоне смочил его лобковые волосы, мокрым полотенцем протер его живот под пупком, мягкие ладони проскользили в пространство между бедер, омыли там чувствительную кожу, в мгновение покрывшуюся мурашками, протерли влажным полотенцем, затем покрыли теплой водой яйца, с трепетной заботой промыв каждую их складочку, разглаживая каждую из них мыльцем, смывали мыло снова, мяли, массировали. Аякс уже чувствовал на скулах жар, а Панталоне внимательно на него поглядывал. Затем уже его пальцы пробрались.. глубже, ниже, прямо к анусу. - Почему такой довольный? - прохрипел Тарталья. Панталоне помолчал, старательно намыливая, плававшим в ванночке бежевым мылом, кончик полотенца и ловко протискивая его туда, где только что мочил, протирая вдоль всю ложбинку между ягодиц снова и снова. Член начинал ощутимо теплеть, пульсировать. Хоть какая-то часть тела могла ему еще послужить, как надо... - Этот дом полон жизни, - просто ответил Панталоне, слегка пожимая плечом. - Как разумный человек, я не могу не ценить этого. А ценности всегда поднимают мне настроение. - Что ты говоришь? - не без раздражения не понял Тарталья. - Про мой член? Капитано? Панталоне тихо сладко рассмеялся, с удовольствием, даже с любованием осмотрев Тарталью. Которому так хотелось, чтобы этот смех оказался на его губах. На шее. На члене - хоть чистом, хоть грязном. Может быть, ему станет легче. Может, хуже. Все равно - лишь бы это случилось. - Про член тоже, - добродушно согласился Панталоне, - про тебя в целом, но не только. Дом.. полон жизни, Аякс, - повторил Панталоне так, будто эта фраза имела столько смысла! и приносила ему столько удовольствия!, что он повторил бы ее еще раз десять. Может быть, вместо того, чтобы проявлять должную виноватую ласковость, Панталоне наслаждался не возможностью ее сейчас проявлять, а возможностью ощутить гордость, что прежде сильный независимый человек теперь - болезная приживалка. Аякс устал от своих мыслей. И многое бы сейчас отдал за стакан огненной воды, лишь бы не думать ни о чем. Руки Панталоне, все такие же бережные и нежные, растирали мыло по его лобку, мягко массировали кожу, вспенивали мыльную воду в жестких волосках. - Капитано дома? - спросил Тарталья. - Да, - ответил Панталоне, не удивляясь внезапности и случайности этого вопроса. - Тебе не трудно разговаривать? Трудно. Но это все, что я могу. - хотел было сказать Аякс. Но, утомленно сглотнув, ответил: - Нет. Ты заткнуть меня хочешь?.. А затем сделал глубокий вздох, легкие сами его себе ухватили - Панталоне медленно растер мыло по основанию члена, обнял ствол ладонью, немного сжимая, прокручивая ее вокруг члена с глухим чавканьем. Так, как это было нужно. Член мгновенно окреп - так, будто за него не держались месяцами. Аякс несдержанно влажно выдохнул, едва удерживая таз от того, чтобы толкнуться в эту ласковую заботливую руку. Это дорого будет ему стоить, потому что все заболело от одной только мысли об этом движении. Происходящее чем-то напоминало один их очень трогательный совместный вечер: они снова отдыхали наедине, Панталоне медленно, методично, как он умеет, склонял его к тому, чего Тарталья не слишком хотел, заставляя уступить обаянием. Впрочем, Аякс не помнил, чтобы когда-либо долго ломался, если уж у женоподобного Панталоне не было привычки ломаться, то у него тем более не должно - что такого непоправимого могут сделать эти ломкие паучьи пальцы? Веревками в несколько плотных рядов Панталоне повязал Аяксу руки у запястий, старательно фиксируя у спинки кровати, обмотал этой веревкой и ноги - от щиколоток и до самого колена, параллельно вертя перед самым носом своим тощим задом, весь потирался своим белым телом, вплотную к которому, его, Аякса, собственная кожа казалась оранжевой - он загорел во время миссии в Натлане, тамошнее солнце сберегло его кожу, подкоптило ее без красноты на носу, - они договорились, что в этот раз Аякс в полной его власти, ему было так лениво после вина, которым из горлышка его собственноручно поил Панталоне, что он, не думая, согласился на чужую вседозволенность, но, стоило только Панталоне прижаться к его члену своей горячей пиздой, в жилах забурлила и так вечно горячая кровь, раскаляя его тело до той самой возбужденной красноты, а когда Панталоне насмешливо седлал его, впуская его в себя с влажным женственным стоном, дрожаще подворачивал таз, теряя насмешку и обнажая на лице все свое возбуждение, пряча осоловелый влажный взгляд черных глаз под навесом черных кудрей, веревки Аякс порвал мгновенно. И виновато сухо кончил. Панталоне тогда страшно рассердился, оскорбился, будто собственной спермы было мало, но в чем была его вина? Вся сперма осталась в экзотических звероженщинах Натлана, Аякс каждой желающей выжал в лоно свои яйца. Панталоне мог спать с ним сколько угодно, а звероженщины были ограничены во времени - у них было на ласки только время его миссии, не ясно ведь, когда он снова окажется в Натлане, в котором рыжие были в большом, как выяснилось, почете. Быть может, из-за того, что их местная архонтесса была рыжей. Жаль, с ней возлечь не получилось... Видят Архонты, он хотел бы. - Конечно, нет. Мне приятно слышать, что ты разговариваешь, - просто произнес Панталоне со скромной улыбкой, будто не делал ничего эротически-отягощенного, но внимательно смотрел в его глаза, будто угадывал, что там творилось в голове, какие мысли параллельно приходили в рыжую голову болезного. - Твои блестящие способности к регенерации не подводят тебя, не сомневайся в них. И в себе не сомневайся, Аякс. Ты хорошо справляешься, правда. - Позовешь Капитано? - шумно сглотнув, прокряхтел Тарталья. - Он сам подойдет. Не позволяет долго засиживаться. Одна из рук окунулась в ванночку и, пока другая стянула крайнюю плоть пониже, коротким ноготком, придерживая и причиняя приятную боль, не имеющую ничего общего с его страданием, смочила головку. Тогда уже таз вскинулся сам собой. Панталоне вовремя остановил его, прижал к постели. Как хорошо это было, когда Панталоне водил пальцем по сырой, уже ко всему готовой головке, когда потирал между пальцами крайнюю плоть... - Потерпи немного, - попросил Панталоне с покровительской теплотой в глазах. - Я сделаю все сам. Аякс обреченно выдохнул. Он не может трахать Панталоне. Не может даже трахать его руку. Может только принимать то, что Панталоне позволит ему получить. Оттого он был так доволен? Он ведь любил вседозволенность, этот хитрый колдун. Но едва ли даже ласки его умелых рук усмиряли боль, пронзающую тело с головы до пят, каждая клеточка кожи была раскалена этой болью, - где-то сосредотачивалась боле плотным комком, где-то лишь сетью. - Сделай так, чтобы не было боли, - наконец, попросил Аякс. - Это.. будет лучше. Панталоне продолжил вымывать застоявшуюся слизь из-под крайней плоти молча. Будто Аякс ничего не сказал. Но губы банкира поджались, а взгляд по-странному перестал быть смешливым и довольным, огонек в глазах потерял яркость. Ласковость в его руках только усилилась. Теперь уже руки явно не только мыли его, но и определенно методично надрачивали ему, оборачивали обеими ладонями, залезали под крайнюю плоть снова и снова, оттягивали кожицу, ласкали ее, водя мягкой подушечкой пальца по кругу изнутри, надавливали на уретру. Член тёк так, что не ясно было, что же чавкает там больше - мыло на стволе или естественная смазка, которую Аякс буквально чувствовал, когда она густыми каплями сочилась из уретры. Ласки эти приносили облегчение лишь тем, что теперь было ясно, что у него может стоять. Тело горячилось, но удовольствия не испытывало, боль не уступила ему место. - Слышишь? - отчаянным шепотом спросил Аякс. Интуиция подсказывала, что его слышат. Просто не послушают. - Сними ее. Боль. Я разрешаю. Мне уже все равно... Пусть колдовство. Сними. - Боюсь, мое вмешательство в твое тело может повредить выздоровлению, Аякс, - запоздало ответил Панталоне. Видно было - он не хотел врать. Потому получилось так плохо. Панталоне умел врать, просто сейчас, похоже, был не тот момент, в котором он ощущал комфорт и легкость своего вранья. Или просто издевался, даже не удосуживаясь постараться в своем обмане. - Ложь, - подвел итог Тарталья, не отрывая воспаленного взгляда от лица Панталоне. - Это ложь. А врать мне ты не хочешь. В этот раз. В чем проблема, почему неубедительно? - давил Аякс, сощурившись. Нижние веки у него задергались. Злость брала его так быстро... - Может, помешает, но дело... Не в этом. Панталоне хотел деликатно убрать руки, готовясь, наверное, обтереть его и оставить. Совсем. Стоило только Панталоне отнять одну руку, как Аякс твердо сказал: - Нет. Продолжай. - Мне очень жаль, я не могу тебе помочь, Аякс. Если только.. так, - уголок рта Панталоне дернулся в верх. Почти сразу он без тени улыбки пояснил, - у меня нет сил сделать это иначе, мне нечем делиться с тобой сейчас. - Ты уже меня коснулся, не обязательно на меня садится, - стиснув зубы, горько выдохнул Аякс. Ненавидя себя за то, какой очевидной мольбой обернулось сказанное. - Просто.. немного! Совсем слегка... Ничего не будет, если слегка... Руки продолжали выласкивать его член, смачивая его водой, смывая смазку, выдаивали. Как ни странно, все также нежно. Привычка у него, что ли? - с отвращением подумал Аякс. И уже только потом осмыслил, что ему ответил банкир. - Ты их растратил? Их больше не будет? Или что? - обреченно спрашивал Тарталья. - Будут, конечно, в этом не приходится сомневаться, - спокойно ответил Панталоне. - Но я их трачу прямо сейчас. - Просто не на меня, - сверля Панталоне глазами из-под дрожащих от злости бровей, подвел итог Аякс. - Не на тебя, - покачал головой Панталоне, признавая его правоту. - Мне не просто отказывать тебе, - Панталоне поднял тяжелый строгий взгляд на него, нахмурился так, что проступили морщинки между выразительных черных бровей. - Но ты должен понять, что я отказал бы тебе в этом, даже если бы мог делиться. Тебе нужно быть способным рефлексировать, отслеживать свое состояние, отвечать на вопросы о самочувствии. Ты начинаешь выздоравливать. Аякс не желал скрывать своей злой обиды. Все это казалось таким.. дешевым. Эта игра в заботу. Все, что заботило этого человека, очевидно, члены. Похоже, пока горничные его нянчили, этот заботливый банкир отмечал свой секс с начальником тюрьмы. Другим сексом. И теперь лечил свою дофаминовую яму, или как он там называл это свое перенасыщение, или вовсе обезболивал больной после оргии зад. Ведь это явно было важнее, чем его страдание. От злости и обиды очертились, заболели желваки. - Аякс, облегчать страдания - не всегда самое верное, - брови Панталоне растерянно, почти виновато, взмыли кверху. - Это может затруднить твое выздоровление. С которым ты справляешься. Ты... - Ты приехал в Фонтейн трахаться, - перебил его Аякс, повышая голос на опоре, игнорируя боль, расцветающую в легких колючим красным цветком. - Пока меня заставили сидеть в темнице - и ладно, если бы мы не были знакомы, если бы ты не сочинял истории про привязанность и про твою ответственность за меня - ты оставил меня в темнице. И здесь происходит то же самое, что и в Меропид. Я ведь не идиот, чтобы вечно верить тебе! Ты изображаешь заботливую мамашу, но можешь больше не стараться, я не дурак, я понимаю - на деле ты просто хочешь сесть на чей-то член и не огорчаешься, когда такое сексуальное одолжение тебе ничем не возвращают, - с непривычки так долго и много говорить, горло начало болеть. Но Аякс не остановился, напротив, с новым напором повысил голос. - Иметь с тобой дела все равно, что быть сыном потаскухи в порту, - просипел Тарталья, с презрением наблюдая за тем, как меняется выражение лица Панталоне, как им завладевает светская прохлада. Он так и не позволил ему кончить, обтер его сухим полотенцем и прикрыл одеялом снова. Аякс со злорадством криво улыбнулся. - Только и делаешь, что проверяешь свои пределы, насколько легко тебе закрыть мужика, заковать его. Пиздой своей...! С самым невозмутимым, нечитаемым лицом Панталоне взял ванночку и полотенца и понес свой набор для ухаживания за болезными в ванную обратно. Чтобы Панталоне точно его услышал, Аякс очень постарался говорить громко, получилось даже крикнуть: - С тем же успехом можно было вытряхнуть меня где-то.. у забора моего поместья. Сука... Легкие, активно качавшие воздух, кажется, начинали отказывать, грудь стянуло так, будто весь ливер покрылся эрозией, на языке появился вкус крови, минуты тишины Аякс провел, пытаясь восстановить дыхание. - Любому человеку приятнее восстанавливать силы дома, соглашусь... - сдержанно ответил Панталоне, возвращаясь и прикрывая за собой дверь уборной. Останавливаясь у его постели, он опустил рукава до локтей, с вниманием разгладил на них заломы вмятин. Аякс мог бы поспорить, что это просто его светлость обиделась и не желала больше видеть грубияна. Который правду обнажает ему в лицо. - Хватит мне грубить, Аякс. - Ты меня выгоняешь, - фыркнул Аякс, крепко зажмуриваясь. Хотелось бы удивиться, но нечему было. Конечно. Панталоне не нашел окончательно сломленного болезного в постели, над которым можно потешаться, дразнить, которым можно играть. Конечно, не нашел. Обозлился, что игрушка еще не сломана до той степени, чтобы можно было ее, молчаливую, кроткую и благодарную, дразнить, как ему угодно. Он не в состоянии уйти. Хлопнуть дверью, толкнуть Панталоне в шкаф, пригвоздить кулаком и вытащить из него признание, что ему абсолютно все равно на судьбу своих любовников, которыми он пользуется, а потом тешится своим над ними превосходством, пытаясь оправдать свою вечноголодную злую пиздень. Эта.. ведьма. Эта змея думает, что она сильна только потому что смогла набросить Капитану на шею хомут и теперь он буквально обречен на ее снисходительную милость. - У меня должны быть деньги на счету еще. Возьми, сколько тебе надо. Возьми, сколько есть. Просто отправь меня домой. - Аякс, ты был у себя дома, - терпеливо возразил Панталоне, обреченно вздыхая. Без капли сочувствия, но определенно с усталым снисхождением. Как же любил Панталоне подчеркивать, что он, Аякс, - идиот, что он ничего не понимает. Куда ему до светлого ума, полнящегося мыслями о манипуляциях мужчинами и содержимым их яиц. Раздражение в Аяксе от этого вздоха так и закипело. - Я думал, что это разумное решение - оставить тебя с твоими слугами, которые, должно быть, привыкли встречать тебя после твоих.. неоправданно рискованных экспедиций и поднимать на ноги, знают врача, который понимает специфику твоих способностей. Врача? Ему никогда не нужен был врач, его главное лечение - сила и мужество. И кухарок с их галдежом он терпеть не мог. Панталоне снова судит по себе, высокомерный и избалованный, привыкший, что каждый его чих, каждое недомогание и каждую прихоть обязательно должен кто-то обслуживать. Как мерзко стало понимать, что и его Панталоне использовал и продолжает пользовать, закрывая свои загадочные извращенные потребности. Скрывающиеся за этим надменным выражением лица, иногда потрескивающим издевательской подлой улыбочкой. Панталоне деловито обошел его постель, чтобы подоткнуть под ноги Тартальи одеяло. Тарталья только и думал о том, какими дешевыми ласковыми трюками пытаются его убедить в собственной искренности. Девятый предвестник Фатуи, Панталоне, Делец - искренне подтыкает одеяло под ноги деревенскому бандиту. Может быть, это и было искренне. Как искренна забота ребенка о некрасивой, сломанной, старой игрушке, которую тот подозревает в ревности к новой, жалеет и только потому заботится о ней, - из жалости. И, может быть, из страха, что ночью эта игрушка убьет свою хозяйку, сменившую предпочтение. Страх и жалость - вот что чувствовал от Панталоне Аякс. И лучше бы это был концентрированный страх... Тьма суждений собственной головы уже даже не пугала. Обида и злоба были, как желток, слишком долго сидевший под яичной скорлупой, - теперь, когда трещала скорлупа, через серые стыки выходила застоявшаяся гниль. Казалось, будто эти трещины проявлялись в черепе, будто мозга, причиняющего боль, становится меньше и меньше. Скосив взгляд вбок, на огромное зеркало, прикрученное к высокому резному шкафу, Тарталья не увидел на голове и капли крови, не примечал мозгов, выползших наружу серым фаршем, который он сам так часто тем или иным образом вытаскивал из чужой головы. Он увидел безжизненный рыбий взгляд без капли ума. Своих глаз он там уже не узнавал. Внутри, как будто в самой душе, что-то трепетно задергалось, заумаляло о чем-то. - Меня встретила компания подвыпивших мужчин, - продолжил Панталоне. - Они называли тебя своим господином и другом, себя - твоими слугами и братьями по мечу, по их одежде было ясно - они совсем не слуги, но имели намерение тебе помочь и знали, где тебя искать, сказали, что сегодня же отправят письмо твоей семье, приняли тебя из рук имаго с заботой и обещанием поставить своего богатыря на ноги за три дня, - спокойно рассказывал Панталоне. В его тоне все более явно прослеживалась строгость. Даже злость. Понять, на кого именно, Аякс даже не попытался. Потому что сердился сам. Весь рассказ сквозил только одним впечатлением - Панталоне заблуждался, Панталоне оправдывался, Панталоне пытался сделать вид, будто является его благодетелем. Но то было впечатление, а дойти до сути своим умом никак не получалось. - Да что ты несешь вообще, - Движение извилин собственного мозга, пытающегося осмыслять что-то, причиняли боль, от которой намокли глаза. От поразившего его страха, наконец, стало жарко. Больше всего он сейчас боялся заплакать, поэтому зажмурился, что было сил. - Наверное, они ждали, что ты, как обычно, проснешься через пару дней и вручишь им по мешку моры за заботу о себе, которой они не занимались. Но этого не произошло, они устали ждать и оставили тебя в гостиной голодать и гнить. Аякс. Я поймал одного из них. Одиннадцать дней... Жадные бляди, - закатил глаза Панталоне, сердито закусывая щекой. Аякс мог это вообразить, он часто видел этот жест раздражения у Панталоне. - И это меня эти оборванцы называют жадным... Я послал на твой адрес письмо, справиться о твоем здоровье. Мне не ответили, спустя пару дней я решил навестить тебя сам. И какого было мое удивление. - Мы не у меня дома, - робко возразил Аякс. Растерянней, чем прежде. Столько слов, столько людей, действий, что не осмыслить. Пурга гнева сошла, чтобы скоро вернуться, но сейчас в мыслях была пустота. - Да, - с тяжелым вздохом подтвердил Панталоне, присаживаясь на стул рядом снова и складывая руки на своем животе. - Мы в моем поместье. Мы с Капитано не могли тебя там оставить. Но, если бы знал, какие твои мысли и выводы мне придется услышать, как только тебе станет немного лучше, едва ли я пожалел бы, о том, что ты зарос там плесенью. - Руки тебе целовать за это? - устало съязвил Аякс. От бессилия. Он понял только, что не может позволить себе благодарность, не разобравшись, не осмыслив всю эту ситуацию. Панталоне явно провинился перед ним, оставалось только понять, в чем. В чем перед ним все виноваты, за что нужно было наказывать, разить, бросать вызов и повергать. Подвергать. Страданиям. От голода свело желудок, он шумно проурчал. - Если хочешь, - усмехнулся Панталоне. С горькой ноткой в голосе. - Я не буду тебя останавливать. - Не хочу, - сразу же отрезал Тарталья. - Конечно, я не хочу. Я не понимаю ни слова из твоих рассказов. И не верю в них, потому что ты лжец. - Ты волен верить во что угодно, Аякс, - наконец, он потерял терпение, прихватил живот рукой, другой предупредительно выставил ему перед лицом палец, и строго его заверил, наклоняясь ближе. В черном глубоком взгляде Аякс четко примечал стервозный огонек. - Я не в силах запретить тебе что-либо. Можешь продолжать грубить, но ты должен понимать, что если я отправлю тебя домой - некому будет подмывать за тобой и кормить тебя. Разве тебе трудно поверить в то, что никому не нужен болезный и слабоумный, неблагодарный говнюк?.. - окинув Аякса красноречивым взглядом, он снова выпрямился на стуле. И задумчиво произнес, - Соскучившись по тебе, я в воспоминаниях всегда преувеличиваю твой интеллект. Вероятно, это намекает на то, что и мой явно преувеличен. - Я не хочу тебя слушать, лучше бы ты вовсе не появлялся здесь спустя неделю своих гулянок. Панталоне посмотрел на него с новым тихим раздражением. Смешнее лица у Панталоне не было. Острый тонкий нос даже слегка наморщился. Панталоне, буравя его, Аякса, взглядом с особой мрачной едкостью и неизменной холодной улыбкой спросил: - Аякс, ты осознаешь сейчас, что твоя голова - это медный жбанчик с пустотой внутри? И использовать этот жбанчик по его единственному назначению - невозможно. Ты понимаешь, что все, что ты мог дать Фатуи - это твой отягощенный слабоумием бандитизм? И что теперь то, насколько близко ты к тому, чтобы снова пригодиться Фатуи, зависит от моего гостеприимства? Или это все еще трудно понять? Как объяснить тебе это доходчивей? Аякс, наморщивишсь, скрипуче усмехнулся. Со злорадством. Сразу же смывшимся с лица. К телу приставала усталость. - Змея показала свое лицо... Жаждешь моего признания, попрекаешь. Жена ты мне, что ли. То, насколько Панталоне надоел их разговор, было заметно. Глубокие черные глаза смотрели на него с гневом. А рука судорожно наглаживала себя, видимо, стараясь унять переживания. На мгновение его лицо будто побледнело и приняло выражение резкой боли - взгляд жалобно вспыхнул, брови задрожали, а эти красивые белые зубки змеиного рта стиснулись. - Сердит здравомыслие? - едко спросил Тарталья. - Так оставил бы меня дома! - Сердит скудоумие, - строго ответил Панталоне. Сразу же опуская голову и пряча лицо в кудрях, сгорбился. Его руки крепко сжали подлокотники стула до того сильно, что несчастные стыки составляющих стула жалобно скрипнули. - Я не знаю тонкостей твоей обычной реабилитации, - прокряхтел Панталоне, пытаясь совершать глубокие вдохи. Видимо, перепил и мучился болями. Или снова до заворота кишок обожрался своими фонтейнскими сырами с зеленой блевотной коркой. Такое было. Печальный был вечер. - Но, подозреваю, что дрейфование в собственном кале до момента, когда у тела не останется сил кормить твое слабоумие, не та смерть, о которой ты мечтал в здравом уме... Панталоне еще немного посидел в таком забавном положении, после чего медленно выпрямился, устало откидываясь на спинку стула. Лоб у него под теплым светом люстры блестел. - Мне ждать счет за уход? - вяло спросил Аякс. Не зная, что еще сказать. Как и чем укалывать. Не зная правды и сказок этого человека, настолько разозленного. Хотя теперь Тарталья не отмечал в нем прежнего напряжения. - Что? - не расслышал Панталоне. Но, не дождавшись ответа, грустно усмехнулся, неверяще покачав головой, снова удивлялся чужой глупости, и заговорил сам. - Аякс. Я навещал тебя каждый день, иногда подолгу, - у тебя просто нет таких денег, чтобы оплатить мое присутствие рядом. Более того, их у тебя не будет никогда, - помолчав, Панталоне принялся тихо рассказывать. Голос у него вдруг зазвучал убаюкивающе. Аякс мечтал заснуть, но ласковость этого голоса возбуждала подозрение. Колдун мог гипнотизировать его... Стоило ли ему позволять, если это было так в самом деле?.. Соблазн отдыхать был силен. Также силен, как принципы. - Я смотрел, как ты смотришь сквозь меня. Ты смотрел, но не видел. Ты злишься, это не трудно понять, я хорошо с тобой знаком. Но злишься ты не на меня. - А на кого, по-твоему, я злюсь?.. - Аякс хотел звучать сердито, проявить сердитость, но вышло устало и жалко. Панталоне промолчал, глядя на него со значением. Аякс не мог увидеть этого взгляда, но тишина была красноречива настолько, что ее расшифровал даже болезный Аякс. - На кого?.. - упрямо отказывался признавать он, снова начиная сердиться. Уже раскочегаренная страхом грудь, горячилась гневом снова. Каким-то фатальным образом, будто жерло полыхало в разваливающейся кузнице, угрожая спалить ее дотла. Панталоне снова взял его за руку, доверительно сжимая ее и серьезно, наставительно обращаясь к нему: - Дай себе шанс восстановиться, Аякс. Ты молодец, каждый теперь знает, на что ты способен. Но дай себе время. И не выводи меня из равновесия. Я тебя прошу. - Не надо манипулировать мной! - зло оскалился Тарталья. - Это не манипуляция, - мягко, - еще более просяще, будто умолял, наконец, включить голову, мяукнул Панталоне. Полушепотом он признался. - Я устал... Настолько, что не могу этого не признать. Как не могу признать того, что сейчас мне, как никогда, нужен отдых. Мне жаль, что эти периоды бессилия у нас совпали, но такова наша реальность.. Мне нельзя.. терять равновесие, понимаешь? - Нет, Панталоне. Я не понимаю. Я не понимаю. Я не понимаю нихуя!, - вот что хотелось выкрикнуть ему в лицо. Потому что он даже не каждое его слово понимал. - Ты поймешь, - мягко уверил его Панталоне. В этом Аякс сомневался больше всего. Он ничего не понимает. И впервые так явно чувствует эту непроходимую, непроглядную тупость, когда по отдельности значения слов знакомы, но вместе они переплетаются во что-то нечитаемое, в шифр, для понимания которого требуется подключить все извилины. А по ощущениям каждая из извилин разорвана и на концах разрыва болела, стоило только попытаться подумать о чем-то. Единственное, что было очевидно - он не неуязвим. Может быть, половина боли заключалась именно в этом. Панталоне говорит о нем так, будто он птица, найденная им на обочине и спасенная от смерти из соображений душевной доброты. Ни об одном достойном воине так не скажут, даже если он ранен смертельно. Он же не смертельно ранен? Бездна вытащит его из лап смерти непременно... Не из-за нее ли он вообще слег?.. - П-панталоне, - мрачно промямлил Аякс. Согласные звучали так нечетко, будто он захмелел, и ни язык, ни губы не хотели его слушаться. - Я вообще ничего не понимаю, - признался он, наконец. - Сколько я лежу? - Четвертый месяц к концу подходит. - Что?.. - наморщился Аякс, широко распахивая глаза, вся накопившаяся влага мигом хлынула из них вниз горячими крупными слезами. В горле сразу же встал ком. Не две недели. Не месяц. И он все еще не способен встать на ноги. Он даже руки поднять не может, чтобы не дать Панталоне увидеть... Чтобы... - Немалый срок, - участливо сказал Панталоне, наклоняясь к нему ближе, утирая с уголков его глаз злые слезы. Если бы Аякс мог - он бы откусил ему эту руку. От гнева у него затрясся подбородок, задрожали зрачки, сразу же размывая перед собой Панталоне в черное пятно. Аякс проморгался, но это не помогло разглядеть лица напротив. Словно заметив чужую перемену, Панталоне взял Аякса за руку и сжал покрепче, взялся за само запястье, обвивая его всей ладонью и ласково провел большим пальцем по выступившем на нем венам. - Но тебе становится лучше, я это вижу - ты разговариваешь со мной, пытаешься меня хватать, наконец, замечаешь кого-то вокруг периодически. Служба тебя подождет, отдыхай. И я тебя подожду, Аякс. Каждому человеку помогает выздоравливать мысль о том, что кто-то будет рад его выздоровлению, будет его ждать. Аякс почувствовал, как в груди разгорается жар, как беспомощная бессмысленная колючая злость проступает на лбу испариной. - Хватит! Хватит нянчиться со мной, - сквозь зубы просипел Тарталья, пытаясь отнять свою руку. И не смог. Панталоне сейчас был сильнее него. Или Аякс просто не смог пошевелиться. - Я не чахоточный ребенок, Панталоне. Меня раздражает каждое твое ласковое лживое словечко. Я... И я не знаю, почему! - грудь его тяжело вздымалась, а сердце гулко колотилось в горле. - Капитано в доме? - спохватился Тарталья. - Скажи, что да...! Если он в доме, пусть просто посидит с ним. Это точно придаст ему сил. Он выстоял с ним в битве тогда - пусть вспоминается это, а не подлость этого колдуна. Его лидер и кумир, - вот кого сейчас хотелось увидеть и услышать. Пусть даже он извергал бы лаконичную суровую правду, а не ласковые речи. Ему так будет понятней. Проще. - Почему тебя это волнует? - озадаченно поинтересовался Панталоне, внимательно разглядывая его лицо. Будто пытался понять, насколько слабоумный перед ним находится человек. - Капитано всегда меня волнует, - ответил Тарталья так, будто Панталоне спросил глупость, ответ на которую очевиден. - Да, Аякс, дома. Ты уже спрашивал. Гнев никогда так быстро не стихал в нем. В этот раз стих. Но лишь потому что в голову теперь било отчаянье. Он даже не способен запомнить то, о чем говорил в этом же разговоре. - ...сука, - обреченно выдохнул Аякс, голос его задрожал. Он помолчал. Чтобы попытаться прокрутить разговор заново в своей бедной голове и возбужденно вскрикнуть, - моя семья! Письмо! Письмо, они написали им письмо? Тарталья вперился в Панталоне взглядом, перед глазами немного прояснилось. Выражение лица было не разгадать, но по одному лишь излому мутных черных бровей Тарталья понял, что никто никаких писем не писал и Панталоне снова унижает его жалостью. - Я написал твоей семье. - Они приезжали? - не скрывая в голосе надежды, спросил Аякс. - Кто из них приехал? Детей не взяли бы... Брат? Панталоне многозначительно промолчал. - Они заняты, ясно? - горячливо пояснил ему Аякс почти сразу. Будто спрашивал не он. - У них хозяйство и полный дом детей. Конечно, они не приедут, зачем ты вообще им писал? Панталоне продолжал молчать, но теперь черные глаза смотрели на него снова. Аякс впервые видел такое сострадание на его лице. Сил злиться на это не осталось. Сил не осталось, наконец, ни на что. И если был предел у бессилия, он его достиг, ударившись о его дно ногами с глухим стуком, отдавшимся болью в каждую конечность. - Они будут волноваться обо мне, -Тарталья тяжело задышал. Будто опомнился и суетливо пытался собраться с силами и подняться. - Ты специально это сделал? Чтобы моя семья думала про меня плохо? - влажно сипел он. - Беспокоились, они ведь будут беспокоится. Все это унижение - это твой план? Панталоне, какого хера происходит, я просто не понимаю, что я здесь делаю... - Лежишь и спишь, - в приказном тоне пробасил посторонний голос. - Вот, что делаешь. Продолжай в том же духе. Нет. Совсем не посторонний. А самый родной, глубоко личная геройская фанфара прозвучала, именно так. Аякс тяжело и быстро задышал от радости, только заслышав его. Если бы был хвост - он завилял бы даже под тяжелым телом и одеялом. - Пане, отойди от него и убери от себя его руку, он совсем пока нехорош, чего бы не выделал... - смягчив тон, попросил Капитано. - Я вижу, - покачал головой Панталоне. - Нехорош, Капитано. Он очень нехорош. - Что? Пусть он остается со мной! - обратился к Капитано Тарталья, продолжая подергивать конечностями на постели, нервно потеть и пытаясь хоть как-то найти в себе еще жизнь и пыл. И страшно-страшно бледнел. - И ты! Ты останься! Он возвысился над ним, его капитан, макушкой доставал до долгого балдахина, навис подле Панталоне, даже не вздрогнувшего его появлению, долгой, почти до потолка, глыбой. И вместо лица у него было... что-то лишь на лицо похожее. Отдаленно. Будто глубокую миску с йогуртом черными бусинами из стекла набили, бросив в середину нос и к низу приделали створки, чтобы хитро их высыпать... И створки эти страшно и как будто сердито щелкали. Но даже эта смутная галлюцинация, вставшая через пелену слез, была им так желанна. Глаза теряли фокус, уже совсем размыто он видел, как Капитано нагнулся, приобнял Панталоне, наклоняясь к нему ближе, шершаво лаская его предплечье. Аякс почувствовал, как его руку буквально вырвали из ладоней Панталоне и отбросили на постель поверх одеяла. - Он не понимает еще ничего толком, - произнес Капитано с тяжелым вздохом. - Пойдем, вам обоим отдыхать пора. Его большая, глубокого серого цвета рука взялась покрепче за предплечье Панталоне, покоившееся на подлокотнике, нежно погладила выступающую косточку локтя. Пока ненавязчиво подталкивая Панталоне подняться. - Он не заснет, он хотел десерт, - белое лицо Панталоне неизменным пятном поднялось кверху. Тарталья мог только представить, с какой красивой немой просьбой смотрел он на Капитано. Он умел просить, да... - Пусть кашу ест, десерт ему, - отрезал Капитано. - Там в голову ничего не придет, он уже забыл, чего хочет. Еще месяц и можно будет по существу с ним говорить. Сейчас - бессмыслица одна. Капитано уложил и вторую тяжелую ладонь Панталоне на плечо, теперь уже обе руки долгим любящим прикосновением проехались до разлета плеч и обратно, он наклонился, чуть не рассыпав бусины из своей тарелки, клюнул ими Панталоне в макушку. Да так и остался, путаясь лицом в волнующихся волосах. - Что ты там вынюхиваешь? - хмыкнул Панталоне, шумно фыркая и запрокидывая голову. Капитано шумно чмокнул его в белый лоб. Прихватил его за шею - Тарталья надеялся на одно, но вышло совсем другое, - Капитано с трепетностью большими пальцами очерчивал четкую линию челюсти Панталоне, будто почесывал кутенка. И, конечно, Тарталья был уверен, что выражение лица у Панталоне самое довольное. Он любитель демонстрировать свое удовольствие перед лицом оскорбленного. Перед ним, то есть. - Я тебя целую, - поправил его Капитано с умилением. Тарталья не узнал бы этот голос в таком тоне. Мягком, заискивающем, ласковом до приторности. - Мне нечего вынюхивать, всегда помню, как пахнешь. Конечно, титьку сосет только ласковый теленок, Капитано свое получит этим жалким заискиванием. Потому что уже прочно усадил его на поводок своих чар этот злой, гадкий колдун... Разве было ему, этому колдуну, место среди таких, как он с Капитано? Подлому, насмешливому, злому, гадкому колдуну. Злому, гадкому колдуну. Злому, гадкому колдуну... Злому и гадкому... Мысли начинали путаться, превращаясь в тугой тяжелый клубок нити из одной фразы, глухо катающейся по потолку черепа снова и снова. - Поправь ему подушку, он так больно хватается... Смотри, как он на меня смотрит, - фыркнул Панталоне, шумно сглатывая обиду. Или презрение. Аякс уже не отличал в этих злых устах одно от другого. Для Панталоне чувств существовать не может - он хитрое хладнокровное животное, каждое чувство которого диктуется жаждой... - Я думаю, схватит меня опять - я не хочу, он щиплется, как гусак. Боюсь, он не за то ухватится. - Если ты пойдешь со мной, - условие, поставленное Капитано, прозвучало больше кокетливо, чем как действительно предложенное условие. Он уже отпустил плечи Панталоне. - Тогда поправлю. - Я пойду с тобой, - в тон мурлыкнул ему Панталоне. Тарталья видел еще улыбку этого жабьего толстогубого рта. - Мне уже совсем не хочется его слушать, признаться честно. Ничего не добиться, кроме упреков, на сегодня мое терпение исчерпано. Но веки отяжелели снова и Аякс вынужден был закрыть глаза. Под его головой и поясницей Капитано жестко взбил подушки, поправил, лежавшее на них туловище, от его рук было и больно, и хорошо - он знал эти ладные крепкие руки. От местного текстиля, кажется, поднялась пыль - то ли частицы его кожи, то ли частицы пищи, то ли все сразу, но запахло чем-то.. съедобным. Свободным. Тарталья постарался принюхаться - ум против своей воли прояснился. И он почти случайно вспомнил о своем обещании, дергаясь, отталкиваясь рукой от постели и, к всеобщему удивлению, присаживаясь, отрываясь от подушек. Тело взяло тошнотой и лихорадкой мгновенно, но не поддался им. Поддался он руке Капитано, прибившей его к постели, заставившей прижаться спиной к навязчивой липкой простыне. Тарталья зарычал, но из-под руки было не выбраться - хоть с рыком, хоть без. - Подожди! - запыханно, испуганно позвал Тарталья, будто переживал, что не успеет попросить. Впрочем, так ли безосновательны его страхи - он может забыть эту просьбу прямо сейчас, мысли утекали, как сквозь пальцы песок, сменяясь гневными потоками о Панталоне. Колдун сам говорит, что он ничего не понимает. Или это он сам так о себе сказал?.. Он в этом не признался бы, это сказал колдун, в этом сомневаться не приходилось. - Послушай. Я не могу... не могу вспомнить имя человека, которому отправить письмо. Нужно. Сука... Не могу вспомнить... Важный человек, хороший. - Дилюк Рагнвиндр? - попытался угадать Панталоне, хмурясь и сосредотачиваясь на всех, о ком Тарталья когда-либо говорил ему. Перебирались в памяти и его родственники, и зазнобы. - Не вздумай сочинять, - пригрозил ему Капитано, крепко стискивая его плечо, за которое по-прежнему удерживал его от подозрительных подскакиваний. - Не вздумай тратить его время на своих разбойников. Есть дела поважней твоих любовных писем. - Нет... Нет! - раздраженно запричитал Аякс. - Не разбойник. С золотой косой, красавец с голым животом и золотой косой! - затараторил он. Панталоне не скрыл своей озадаченности. - Напиши ему, что все хорошо. И отправь ему что-нибудь мое, как если бы отправил я... Ты только пойми, кого я имею в виду, пожалуйста... Пожалуйста. Я не помню. Герой. Рыцарь с золотыми волосами. Гильдия-приключения, приключений. Он рыцарь-приключенец. И рядом с ним летающая.. крошка... Поздравь его с моим днем рождения...! - С твоим?.. - не понял Панталоне, хмурясь еще сильней, чем прежде, и невольно растерянно улыбнувшись. Поднимая полный недоумения взгляд на Капитано. Будто тот мог подсказать ему, что этому заполошному Тарталье нужно от них снова. - Ничего не перепутал!... - сердился из последних сил Аякс, рыча сквозь зубы. И наблюдать за этим было странно - человек одновременно засыпал и злился. - Просто.. сделай, - проваливаясь в сон, просил он. - Хорошо, - Панталоне, неловко проволочив под собой стул, наклонился к нему и рукавом оттер с его лба, похожего от блеска и загара на медный жбанчик теперь в самом деле, испарину. Снова на его глазах из этого жбанчика испарялись последний силы и мысли. Ему казалось, привыкнуть к такой ежедневной смерти не получится, но нет животного гибче, чем человек, он уже привык слушать и мысли Тартальи, и требования, и просьбы, но эта была такой новой - невинной, доброжелательной, явно диктуемой им самим, а него слабоумными фантазиями. Это приносило Панталоне заметное облегчение. - Только пойми... - шептал он из последних сил. Стараясь открыть глаза, дрожа своими тяжелыми веками. - Я разберусь, - уверил его Панталоне. - Отдыхай. - Не обмани...! - просипел Тарталья, вкладывая все свое последнее усердие в последний слог, видимо, надеясь превратить свою мольбу в угрозу. - Не обману. - Ой, мама.., - с тяжелым вздохом промямлил Тарталья, засыпая окончательно. Капитано отпустил его плечо, сразу же обтирая ладонь о простыню. Почти брезгливо. Панталоне снисходительно усмехнулся такой чистоплотности. Аякс не был грязным, нянечки хорошо за ним ухаживали, Панталоне убеждался в этом каждодневно. Один труд был - следить за нянечками, другой труд посматривать на болезного Тарталью, невменяемым взглядом водящим по комнате, третий труд - общение с вменяемым, но далеким от адекватности Тартальей. Панталоне шумно и устало вздохнул. - Проблема на твою голову, - строго процедил Капитано, естественно, чутко заметивший этот тяжелый вздох и сразу же подошедший поближе, ловя на себе взгляд, полный неловкого безмолвного ответа, что сердце желает того, чего оно желает. Не буквально, таким Тарталью Панталоне не желал совсем. - Он - только худое дело. Не жди добра, пане, он его не принесет. А вот зла - с лишком... Тяжелая рука Капитано приземлилась аккурат Панталоне на грудь, меняя его выражение лица полностью в пользу игривости, стекла по телу к животу. Вместе с ней Панталоне поднялся на ноги, зацепившись за нее, как маленькая обезьянка, и вызывая у Капитано, чуть поднявшего груз своей руки над землей, гулкий смешок. Панталоне, ощутив под пятками пол, ответил ему тихой ласковой улыбкой. Явно потревоженной последней на ближайшее время волей Тартальи, выбравшегося из своей болезни на полчаса. До чего страшные вещи может совершить над человеком Бездна... Бездна ли?.. Панталоне был знаком с Бездной слишком близко. И ничего, кроме любви, он от нее не получил. Как она выбирает тех, кому нанести пожизненное увечье, кому, почти невольно, вручить смертельный подарок - частичку своей силы, а кому оказывать преданную службу и выражать исключительное расположение?.. Панталоне скосил взгляд на Тарталью. Мысль о том, как легко обычный ребенок может, однажды ошибившись, вернуться домой не собой, а чем-то лишь борящимся за собой, угнетала. Отчего же ты, весенний мальчик, мальчик-победитель, не можешь себя найти и узнать? Как далеко бежишь в темные леса, кто гонит тебя туда дальше от человечности, - искра ли хаоса, уцепившаяся за твою детскую пятку случайно, или все-таки непримиримая жажда подвига и кровавого торжества над всем, что когда-либо смотрело сверху?, - с горечью думал Панталоне. - Надо тебе подкрепиться, задумчивый, - важно заключил Капитано, ласково захватывая чужое лицо обеими руками и большими пальцами аккуратно лаская порозовевшие скулы. Как он любил его лицо, казавшееся в этих больших руках маленьким, крошечным. Никогда не упускал шанса его потрогать. С явным удовольствием глядя на новенький наплывший на скулы легкий жирок - еще немного и пропадут эти острые паневские скулы, вот о чем думал он. - На ногах уже сам не стоишь, опора нужна тебе, красавец. - Тебе все время кажется, будто я голодный, моя опора, - немного улыбнулся Панталоне. - Конечно. Слишком часто сюда ходишь, - настаивал Капитано. Не впервые. Не хотел его пускать, каждодневно приходилось уговаривать. Но это было не трудно, даже напротив, приятно. Аякс был, мягко сказать, удручающим зрелищем, а сегодня вовсе - жертвой собственных заблуждений, и соображений своих при себе он не удерживал. Ласка Капитана заставляла его мужаться. В то время как Тарталья утомлял его до того, что Капитано и в самом деле часто заставал его дремлющим после их с Тартальей общения, если оно вообще происходило. - Силы на двоих тратишь. А то и на троих или четверых ведь, вслушиваясь в его сочинения. Хоть что-то новое он говорил? Ответ был очевиден. И все-таки Панталоне неохотно ответил: - Нет. - Все еще удерживая руку Капитано в своих, разворачивая ее ладонью к себе и вжимаясь в нее животом, Панталоне задумчиво нахмурился, - разве что эта история с письмом... Сумасбродство какое-то. - Не надо его слушать, - покачал головой Капитано. - Он и сам не понимает, что говорит. Его ладонь ладно и впритык легла на низ живота Панталоне, медленно, шурша о бархат, наглаживая, все внимание Капитано сейчас сосредотачивалось на Панталоне. - Сегодня он разговаривал дольше, мне даже померещилась осмысленность, он сказал, что я изменился, - Панталоне с шуточным довольством вскинул брови, будто получил маленькую победку над Капитано в споре. Но почти сразу вернул тону серьезность - Капитано, очевидно, его победы не признавал. - При всей категоричности суждений, говорил он по теме. И значительно дольше. И иногда как будто что-то понимал. Но далеко не все, разумеется. Чаще просто высказывал претензии и сердился. - Не надо его слушать, - повторил Капитано настойчивее, хмуро. - Но с ним надо разговаривать, сокол мой, - мягко возражал Панталоне. - Заставлять его думать, слушать, говорить, реагировать, узнавать, вспоминать, - подчеркивал Панталоне каждое слово. - Нужно обеспечить стимулы для этого. Капитано издал только многозначительный вздох. И все-таки, помявшись, сказал, поймав на себе внимательный, требующий озвучить мысли и расшифровать собственный вздох, сказал: - Не нужно. Нужды такой нет - вот как, - поправил себя Капитано. - Луна моя, знаю, что не хочешь знать, но мне дела нет до его благополучия. Есть дело до твоего. Не растрачивай таких сил. Или сократи эти растраты. Или их буду сокращать я. Панталоне, посмотрел на Капитано из-под ресниц в самой кокетливой своей манере и, не скрывая довольства, улыбнулся. Его руки легли Капитано на грудь, чтобы поправить воротник простой хлопковой рубахи, из-под которой так хорошо пахло свежестью, даже как будто озоном. - Я не заигрываю с тобой, пане, - решил поправить его мысли Капитано. - Оторву ему голову - вот и всё сокращение. И твою обиду переживу, - обнажая теперь уже всю свою нешуточность, тихо сообщил Капитано. - Ни к чему отрывать голову, он просто больной ребенок, - покачал головой Панталоне. - Я думаю, отсутствие покровителя ожесточает его. Не конкретно меня, а вообще. Он был тебе рад, ему нужен авторитет. Поэтому он упрекает меня. И радуется, если замечает гнев или реакцию на себя. Так делают дети. Но с детьми тяжелее. И если уж я не справлюсь с ним... - Он не дитя, - сразу же сбил его с мысли Капитано, проникновенно уставившись в любимое белое личико. - Ничуть. - Все люди дети, когда болеют, - поправил его Панталоне, взаимно нежным взглядом пытаясь выразить, как ценно предостережение Капитано. - У него никогда не стояла на месте голова, - упрямо настаивал Капитано. - А нынче вовсе болтается без порядка. У него стало больше силы - вот он уже соскакивает с постели, щиплется. - Он еще придет в себя. И силы ему пригодятся. Панталоне видел, как в лице Капитано промелькнул этот немой вопрос - ты действительно не понимаешь, о чем я говорю? - Я понимаю тебя. Ему лучше, рассудок встанет на место, нашей безопасности ничего не угрожает. - Не о себе я переживаю, пане, - недовольно фыркнул Капитано. - Если не поумнеет - я оторву ему голову, и это не шутка, это мое тебе обещание. - Не нужно давать мне таких обещаний. И зачем так часто это повторять!, - тихо рассмеялся Панталоне. - Ставишь меня в странное положение - для того, чтобы он пришел в себя к моменту, когда сможет подняться на ноги - с ним нужно разговаривать. Но ты не хочешь, чтобы я его навещал, и стараешься беречь меня от этого. То есть, вывод можно сделать следующий - ты хочешь оторвать ему голову, а обстоятельства тебе неинтересны. - Да, - четко ответил Капитано на это ласковое обличение, не тратя времени на размышления и оправдания. - Держи обиды десять лет, но сверну ему шею. - Если он не придет в себя, я сам сверну ему шею! - примирительно вздохнул Панталоне, упираясь лбом Капитано в грудь, немного бодая его. И довольно принюхиваясь, вставая на цыпочки, чтобы подлезть носом под ворот рубахи. - Я мыл ему член, запах был такой, что глаза слезились, - пожаловался Панталоне, невольно поморщившись воспоминаниям. - Гадость же... - фыркнул Капитано, чувствуя щекотку чужого носа. Увидев недобрый взгляд Панталоне исподлобья, Капитано не стал более комментировать это. Сказал уже другое: - Это слабый человек, луна моя холодноносая... Ему не место было в Бездне, видишь? В доме тоже. Слабые.. изменчивы. Теряют голову совсем. Не под твоим бы светом таким греться. Такие, как он, найдут себе пристанище, они не мрут, зря ты.. так. - А мне в Бездне нашлось бы место? - заискивающе спросил Панталоне, сразу же меняя тему, в деланной застенчивости опуская ресницы, и укладывая голову Капитано на грудь. На соседней вырисовывая пальчиком ель. - Или я тоже там от чего-нибудь голову бы потерял? - Что ты мне там, ёлочки?.. - усмехнулся Капитано. Больше грустно - Панталоне, не разделяя, понимал его чувства и их причины. - Отвечай, - ласково, тихонько, совсем уж.. интимно, нараспев требовал он от Капитано. Панталоне обнял его поясницу, немного сжимая крепкие бока. В чуть запутавшиеся кудри мгновенно зарылась крупная рука, как раз под размер его черепа - так ладно они стыковались. На живот Панталоне легла и вторая рука Капитано, зажалась меж их телами, чтобы слишком тесно им не прижиматься друг к другу - теперь уже обе руки деликатно придерживали Панталоне живот. Пальцы Панталоне, с по-прежнему непривычно коротко остриженными ногтями, приятно прочесали капитановскую спину, проехали по буграм толстой кожи и мышцы через рубаху. До того приятно, что Капитано невольно вздрогнул всем телом. - Тебе везде нашлось бы место, - мягко ответил ему Капитано, понизив от удовольствия голос, когда Панталоне прожамкал его у копчика. - Из-за тебя там головы бы сами все поснимали, порастеряли. - А если я тоже слаб, изменчив? Я такой слабый... И такой изменчивый... - низко проворковал Панталоне, шутливо закусил нижнюю губу в деликатной улыбке и, провернувшись, спиной вжался в капитановский живот - одновременно твердый и мягкий, протерся о него гибкой кошкой. - Шутишь, дурачишься, но правду говоришь, - мягко отстранил его Капитано, разворачивая лицом к себе обратно. С самым влюбленным выражением кротких глаз поправляя кудрявую отросшую челку, растрепавшуюся от потираний и боданий. - Пойдем. Буду длиться с тобой силой. У меня ее в избытке и на троих, и на четверых. - Вот теперь я действительно голодный... Я хочу все только себе, - состроив коварное лицо, заявил Панталоне. - Можно мне?.. - Можно тебе. - Нужно, - поправил его Панталоне. Хотя произнес это вслух Капитано.

* * *

Капитано никогда не позволял себе грубо наваливаться сверху и закусывать им поцелуями, никогда не потакал нужде, какой бы сиюминутной она не ощущалась, без прелюдии, ничто не останавливало его - он не хотел сам. Несмотря на честный и порядочный нрав, он, как и Панталоне, любил небольшие игры, ухаживания, аккуратные приставания, обещания расправы без реальной угрозы, буквальные угрозы без претворения в жизнь. И, конечно, самым любимым были угрозы, претворяющиеся в жизнь так медленно и так мучительно, что время обращалось в долгую патоку, густо текущую с ложки, будто само время присматривает за тем, чтобы их общий голод друг в друге точно был утолен без спешки. Эту терпеливую охочесть - довести друг друга до состояния, когда уже все равно, где и как, кто ведет, а кто остается в милости другого ведомым, любили они оба. Чужое удовольствие становилось собственным, потому так весело было в чем-то отказывать себе, благоволя желаниям другого, не считая собственные усилия круглой суммой, с которой партнер обязан будет вернуть сдачу. Любая уступка - собственное удовольствие, помноженное надвое. Даже у самого прагматичного, скучного, корыстного и меркантильного человека проснется что-то живое, заворочается природа поддаваться и подчинять за просто так. Если, конечно, этот человек будет достаточно умен, чтобы понять всю красоту перспектив обещаемых кем-то, вроде Капитано. Может быть, потому даже самый грязный, долгий и животный секс с Капитано казался Панталоне деятельностью, помимо прочего, интеллектуальной. Никогда у Панталоне не было кого-то, кто также понимал эти ласки, не надо было даже искать его подобие - в Капитано было все. Это как играть в ту забавную игру с маленькой деревянной лопаткой и крошечным мячиком, в которой оба, стоя у стола с сеточкой, должны отбивать, обязаны это уметь, чтобы обоим было интересно. Бывало, Панталоне с приятным смущением признавал, что Капитано играет лучше - отбить, ответить ему иногда было нечем, потому как тот, не спрашивая и не предупреждая, погружал их обоих в самую глубокую его откровенность, бесстыдность, совершенно искреннюю животную развязность, не лишенную одержимой нежной любви в каждом действии, даже если он заламывал ему руки, чтобы удобней, быстрей и резче можно было трахать, добиваясь того, чтобы пощекотать ноющую матку головкой толстого члена. Он делал так, потому что хотел, потому что ему так нравилось, потому что они оба отпускали себя, брали и отдавали друг другу все, - не потому что его возбуждало обладание, насилие или собственная сила и авторитет, - если это кого и возбуждало в их паре, точно не капитана, - ни разу Капитано не оскорбил его этой мужской сексуальной эгоцентричной упрощенной примитивностью, не использовал секс как игру с собственным эго. И Панталоне нечем было отбить этот крошечный мячик - лопатка для отбивания выпадала из дрожащей руки, когда Капитано вынюхивал его пот, вылизывал каждую складочку его кожи, часами мог вымывать языком любой человеческий запах с тела так, что Панталоне больше пах им, Капитано, чем собой. Тем же озоном, свежим дождем. Мячик пролетал мимо Панталоне не отбитым и он с шалой улыбкой шел его подбирать, наклоняясь, отклячивая задницу и благодарно оглядываясь на того, кто его победил. - Крепко пахнешь, пане. Мышцы бедер начинало уже тянуть - намек на скорую дрожь, а руки, разнеженные, отказавшиеся от любого труда, - даже портфели свои, выделанные кожей, и сумки не сам таскал теперь, - вовсе почти сразу отказали, способные только на минуту усилия, - пришлось вскинуть зад и улечься взмокшим лбом на сложенные предплечья, ни о какой выдержке не шло и речи, внизу живота давно разлился жар, в пупке застревали росинки пота, а с лона натекло так, что бедра бы от влаги могли замерзнуть, если бы их усердно не нагревали ртом и этими большими руками. Баловаться собственной гибкостью в постели не получалось совсем, однако Капитано ничуть не был разочарован, даже напротив, с охотой гладил и щупал его, как будто дорвался в первый и последний раз, или будто мог нащупать что-то новое, чего еще не знал тысячи раз. Искусал, исцеловал все, до чего дотянулся. - Крепко и пленительно, - проурчал Капитано, одаривая голень через долгий, так и не снятый, уродливый, хлопковый чулок, новым кусачим поцелуем. Конечно, он пах крепко, - обмениваясь с Капитано долгими, мокрыми поцелуями, он еще в коридоре вспотел в своем бархатном наряде до того, что сам почувствовал собственный запах, уже давно обретший странный аромат, который, смешиваясь с пряными духами, вульгарно, по-кабацки отдавал копченым мясом. И раздеть его так и не удосужились, - когда он влез на постель, Капитано, устроившись у края постели, преклонил оба колена и упросил его лишь задрать подол своей сутаны, задержавшись так на долгие минуты и новые неприличные поцелуи. - Не досчитался я подклада, пане, под платьем твоим, - так он сказал. Слегка касаясь пальцами влажного края, опять же, самого удобного, но не самого красивого, простого белья, он с деловитым пыхтением отвел ткань, так и липнущую к коже, в сторону, пальцем собирая с щели смазку. Растирая ее вдоль теплых, жадно текущих складок, он уточнил, - здесь, может, пане подклад потерял?.. - Аякс сказал,.. что у меня жадная пиздень, - влажно выдохнул Панталоне со смешком, неловко переступая коленями. - Но не настолько же она жадная... Панталоне оглянулся на Капитано через плечо, лукаво прищурившись. Конечно, зная, что пускать Аякса в постель, когда они наедине, совсем подло... И Капитано не потерпит. - Он ничего не знает, - так сказал Капитано. Прежде чем выкрасть языком, вылизать, выцеловать из него два долгих оргазма, чтобы он не осквернял больше эту спальню поминанием этого черта. Как его между ними стало много. Колени Панталоне совсем разъехались, открывая Капитано все, что и так не было от него спрятано. Капитано, схвативший паневские колени и удержавший их от того, чтобы тот улегся на живот, языком поймал задержавшуюся густую нить смазки, соскользнувшую с лона каплей, блестящей огоньком лампадки. Приподнял вслед за нитью голову, ввел между трепетных дрожащих складочек язык лишь на пробу, шумно выдыхая и щекоча. И Панталоне сразу же возбужденно подвернул таз. Хотелось еще. Желание подогревалось тем, что Капитано даст еще, сколько нужно и больше, сделает как надо. Щеки от впечатлений горели. - Я разучился так стоять, - глухо пожаловался Панталоне. - Не ставь меня так. Слишком.. отяжелел. - Не слишком, в самый раз, - мягко возразил Капитано, - в самый раз... - сыто и довольно повторил он с нежностью, не отрывая горячих губ от морщинки под ягодицей, которую теперь целовал и прикусывал. - Помогу тебе. И, бережно придерживая Панталоне, раскрасневшегося и возбужденно тяжело дышащего, под локоть, помог ему улечься на спину, внимательно проследив, как гнется его долгая вытянутая спинка, навис над ним. За скулы, так похожие на спелые румяные ранетки, хотелось его искусать, черные, блестящие и глядящие почти осоловело, глаза смотрели на него снизу с ласковым укором, будто поторапливали. Панталоне оглаживающим движением придержал его за грудь. - Все еще больше, чем у меня, - с живым, ярким смешком сообщил он, прикрывая глаза и сдувая с лица челку. От влажности пота еще более взвившуюся. - У меня все больше, чем у тебя, крошечный ты, - проворковал Капитано, наклоняясь к нему и целуя его в щеку. С никуда не исчезнувшим взаимным аппетитом, но когда Панталоне решил найти его губы своими, Капитано лишь целомудренно чмокнул его, сразу же прижимаясь лицом к его груди. Панталоне согнул ногу в колене, чтобы почувствовать тяжелую горячую эрекцию. Большой... В самый раз - срезонировали слова Капитано. - Деликатен и хрупок. Панталоне крепко стиснул в руке грудные мышцы, так, что края коротеньких ногтей впились в кожу, его колено проехалось по твердому члену еще одним долгим медленным движением в попытке раздразнить, тонкой кожей чувствуя через жесткие штаны, крупную пульсацию, от которой могло бы даже, пожалуй, стать жутковато. Но он привык к ней, как к приятной. В мгновение он заново разгорячился, хотя только-только успел перевести дыхание, - к соску прижался жадный тонкогубый рот, послышалось глухое голодное пощелкивание, от этого звука на ногах поджались пальцы. Панталоне снова тяжело возбужденно задышал, упорно потираясь коленом о давно потяжелевший, уже полностью отвердевший член. - Деликатен, хрупок, - повторил Панталоне с легкой насмешкой. - И подъюбник еще растерял, сберегу ли теперь целомудрие?.., - вновь жаловался Панталоне, драматично пряча лицо в локте. И одновременно с тем утирая со лба испарину. - Деликатным и хрупким трудно защититься, сберечься, знаешь? Без подъюбника-то... - Еще искать надо? - ласково спросил готовый искать снова Капитано, поднимая на него взгляд и потираясь щекой о влажную блестящую, явно очертившуюся маленькую молочную грудь. В этой полутьме оранжевый свет лампадки украшал пане, как ничто другое, подчеркивал самое достойное. Ничего не скрыл. Скрывать и нечего было - не было у него недостатков. Если и есть этого пане - есть его целиком, каждую часть, любая будет хороша. - Пальцами не найти, далеко он потерялся. Глубже искать надо... - задохнувшись, прошептал Панталоне, чувствуя, как на губах уже тает стон от того, как ему вернули его крепкое пожимание груди. - Как же я без подъюбника, - усмехнулся Панталоне, сглатывая в предвкушении. - Найду твой подъюбник, красавец, - согласился Капитано, приподнимаясь, вставая на колени, возвышаясь над ним, открывая Панталоне вид на сильную широкую фигуру, под весом которой жалобно скрипнула постель. Под болотистой толстой кожей и хорошим, аппетитным слоем мужского жира перекатывались твердые мышцы, когда он снимал толстый ремень. Он жалобно лязгнул любимой пряжкой и Панталоне всем телом вспомнил день, в который эта пряжка отпечаталась на его заднице каждой черточкой рельефа. Лучше день был только тогда, когда пряжка отпечаталась на заднице Капитано, таким же крупным багряным следом, как тавро. - А мое целомудрие? - невнятно спросил Панталоне, думая о том, как здорово было бы упросить Капитано когда-нибудь высечь этим ремнем кого-нибудь особого нежного и незаслужившего. Кого-то, кто тоже.. любитель поиграть. Панталоне развел долгие ладные ноги - любимые Капитано настолько же, насколько им же искусанные, - шире и придерживая чуть выдававшийся даже через бархатную ткань тугой животик. - А твое целомудрие... - задумчиво повторил Капитано, прищуриваясь всеми глазами разом. - Я оставлю при себе. - Вор! - играючи пугаясь, сводя ноги обратно прошептал Панталоне, голодным заинтересованным взглядом мазнув по обнажившемуся, наконец, темному члену, такому большому, каким он его знал и помнил, с пропорционально крупными, полными яйцами, пульсирующими и давно готовыми выпустить обильное семя наружу. Точнее, во внутрь. Непременно внутрь... Панталоне прицелился легонько пнуть Капитано в грудь стопой, но тот легко поймал ее, аккуратно стянул с нее чулок, поцеловав в мостик стопы, и вызывая смешок. Панталоне заинтересованно следил за тем, что Капитано будет делать дальше. Но тот просто глядел на него своим тяжелым выжидающим взглядом, а когда и вторая стопа отправилась отбиваться... С ней произошло то же, будто только этого Капитано и ждал и это была ловушка и для второй ноги, снова произошло то же обнажение и горячий поцелуй, только в этот раз еще и в большой палец ноги. Пока Панталоне, закусив губу и пытаясь перетерпеть щекотку, гадал, станет ли Капитано вылизывать ему пальцы ног, тот ловко опустил обе стопы себе на грудь, торопливо, вне поля зрения Панталоне, свернул чулки в жгутик и перевязал Панталоне щиколотки под его громкий удивленный смех и игривые попытки вырваться - было и удивительно, и щекотно! Вопреки ненавязчивому сопротивлению, Капитано уложил связанные ступни себе на одно плечо и, придерживая их там одной рукой, другой взялся за член, пощекотал его горячим влажным кончиком вульву, сразу же начавшую жадно сокращаться. - Разбойничаешь! Что за настрой такой!? - все еще посмеиваясь, спросил Панталоне, удивленно моргая. - А чтобы ты не убежал, - деловито и невозмутимо сообщил ему Капитано. - Я думал, от меня требуется только целомудрие...! - снова расхохотался Панталоне, когда Капитано легонько подул ему на пятки. - Нет. Весь мне требуешься, - низко фыркнул Капитано, по-прежнему настойчиво лаская его вдоль мокрого, готового лона. И не удержался от комментария, - Оно стало такое маленькое, пане... Узко, - строго заключил Капитано. И уже был готов снимать с плеча ноги - а то уйдет из них вся кровь, замерзнут, пока будет расширять, раздвигать неловкими большими пальцами эту узость-тугость. - Нет, я хочу, - с жарким капризом, вильнул задом Панталоне. - Как же "оно" станет шире, если ты не поможешь... Давай, подсоби мне, - заговорщически прошептал Панталоне. И немного боязливо, с тихим смешком. Думал, что Капитано снова решит щекотать ступни. - А я тебе... Поможем друг другу, разбойник? - Помогу. Помощь от Капитано всегда была чрезмерная, самозабвенная, искренняя. Всегда он находил в ней и свое удовольствие, много своего удовольствия. Вот и сейчас вколачиваясь в узкую, жадно глотающую, сжимающуюся на каждом толчке дырку, он гнался сразу за удовольствием обоих, выслеживал, как чужака, чтобы вцепиться в горло и принести к ногам человека, которого выбрал своим. Выбранный же человек, скулил, вилял задом, пытаясь повлиять хоть на что-то, получалось только вилять коленями, заброшенными в воздух, - исступление, сознание, одурманенное возбуждением просило поучаствовать, поддаться напору не покорностью, а соучастием, пропустить член еще глубже, - будто было, куда глубже. Внутри он двигался так хорошо, так туго, - в самый раз, в самый раз... - Не затекли.. у пане ножки? - тихо спросил Капитано, не останавливаясь. Сейчас в него можно было стрелять - не слезет, тоже проникся, в мгновение оголодал, хотел его брать сейчас, и ощущал, наверняка, что еще пару раз точно возьмет, если не встретит сопротивления. Или как минимум еще разочек вылижет его всего, где тот успел под своим так и не снятом, полурасстегнутом платье пряно-ароматно вспотеть. Пусть ничем не пахнет лучше, только его илом, его языком, так - будет ему хорошо, лучше всего, так - будет ему безопасно, ему и всей жизни, что теплилась в нем. Капитано жадно глядел, как жалобно, требуя внимания, потрясываются у Панталоне груди от его глубоких толчков, как блестят, потемневшие от возбуждения, пустившие пару сладких беленьких капель соски, выглядывающие из-под черного бархата... Порочная картина надолго останется с ним. В экспедиции он припомнит ее еще не раз и не два. Такого пане можно было печатать в тех скучных журнальчиках, которые тот любил иногда листать в экипаже. Разве что в пане не было ничего скучного - разметавшиеся по бордовому атласу подушки черные вьющиеся волосы, принявшее здоровый розовый цвет лицо, красивое и мучающееся удовольствием, маленькая складочка на шее, появляющаяся только если его класть на лопатки, трясущаяся, порочно выглядывающая из-под расстегнутого кафтана грудка, долгие перевязанные чулком тонкие щиколотки... И конечно, лоно. Рана, вырезанная самым острым клинком, не была бы красивей и лучше. Горячее, требовательное, умоляющее отдать все, выпустить все, идеальное. Принимающее его в узость так, будто ничего желанней для него не было. - Не... не затекли, - промяукал Панталоне, пробираясь рукой к клитору, нетерпеливо, скользкими руками пытаясь помочь Капитано поймать им, наконец, это общее удовольствие. И оба поддавались, позволяли упустить себе его из виду, чтобы это длилось дольше, дольше, дольше... Своей ворожбой Панталоне мог делать это без всякого труда, но нынче он их главный, единственный добытчик. С тяжелым пыхтением Капитано прибавил скорости, замолотил тяжелыми бедрами, и под Панталоне стало мокро - он все тек, тек и тек, член выталкивал смазку наружу и простыни уже липли к его не раздавшейся еще.. заднице. Так любил называть это место пане, а слово, предпочитаемое Капитано, запретил. Но в мыслях, конечно, никто не запретит называть вещи своими именами, а попу - попой. Подрумяневшейся от шлепков почти до самых коленных впадинок. Вот, где еще хотелось кусать, в трогательных бледных ямках, просвечивающих тоненькие зеленые венки, тоже влажно блестело. Наспех, стаскивая узелки чулков с его щиколоток, Капитано влез между раздвинутых ног Панталоне, обреченно хныкающего, чувствующего разочарование от опустошения, и крепко вошел снова, бережно укладывая свою руку поверх руки Панталоне - на его животе. Острые пятки замолотили сзади - ему нужно было больше. Упираясь рукой в спинку постели, Капитано наклонился к нему, сцеловывая эти очаровательные мокрые, даже жалобные стоны, вылизал языком его неба, похабно прошарил своим языком под его языком, маленьким и горячим. Свободной рукой прихватил за грудь, с удовольствием раздразнивая чужой сосок, пустившей сладко пахнущий сливками сок. В очередной раз Капитано ставил в мыслях метку, где будет его вылизывать, когда они нагонят общий оргазм. - Вот так, вот так, - в исступлении стонал в его рот Панталоне, обвивая руками его шею, притискивая ближе. О животе Капитано помнил, с осторожностью подворачивая таз так, что член теперь непременно напирал на ножки клитора - Панталоне сразу же вцепился в его волосы, грубо накручивая их на руках. Оргазма не пришлось ждать долго. Панталоне с долгой дрожью, постанывал, порыкивал, когда Капитано продолжал растягивать его оргазм, по новому прилапивая его то за одно, то за другое место. И кончил сам, стоило только Панталоне шало, с неясным, чуть замутненным оргазмом взглядом из-под мокрых, длинных черных ресниц, взглянуть на него и с нежностью, щемящей влюбленностью провести по неровной, чуть рубцованной щеке рукой. Капитано, зажмурившись от усилия не прикусить эту нежную, хорошую ручку, поцеловал ее. И запоздало хотел было вытащить, но его стукнули по.. попе пяткой и, не отводя глубокого завораживающего его, точно свет мотылька, взгляда, влюбленно, тихонько потребовали: - Нет-нет-нет, хороший. Внутрь, внутрь... Я хочу, ты обещал мне.. всё, - от удовольствия у него закрылись глаза. Внутрь втолкнулась горячая, объемная порция горячей спермы. Панталоне сцеловывал каждое возбужденное фырканье, совершаемое при фрикции, шумно чавкая в поцелуй - будто эта влажность могла перебить те влажные звуки, с которыми из тугой щели сочилось, выплескивалось семя, когда член дрожащими, неравномерными толчками двигался взад и вперед. - Еще немного, - прошептал ему Панталоне на ухо, сразу же прикусывая за него. Явно наслаждаясь ощутимыми струями спермы, горячо разливающейся внутри, стекающей по ложбинке вниз, к анусу и на простыни. - Совсем немного. Разве мог он знать, сколько еще осталось - много или нет?.. - Капитано верил, что он знал. Потому так сладко шептал, так убедительно просил этим обволакивающим шепотом, которому нравилось поддаваться. Чувствовать от себя запах этого человека, жаться к его влажной мягкой коже, слизывая густое сладкое молоко сосков сочнеющей с каждым днем груди, шептать ему на ухо сентиментальные глупости и туго обернутым членом ощущать, как сжимаются от этих пошлых, по мнению пане, слов стенки его лона, как сжимаются вместе с ними морщинки ануса, на который достаточно было нажать лишь слегка, чтобы тот пропустил его внутрь, целовать ему руки и надеяться, что от прилива тяжелой нежности челюсти не защелкают, не откусят его тонкого длинного пальчика... Как это было приятно. Любоваться им и любить его. Созерцать его рядом с собой, стоглазно и хтонически пугавшим этого красавца прежде, видеть его на расстоянии вытянутой руки - и сложного, и простого одновременно, маленького в своей худобе и большого во впечатлении, которое производит, грубого и страстного и вместе с этим не лишенного мягкого местечка. И в сердце и под ним. Эта глубокая привязанность, наверное, была как их маленькая тайна, - они не присваивали друг друга, но жадничали друг другом и прятали саму эту жадность от кого-то. Как в хороших красивых глуповатых любовных романах в мягкой обложке, в которых Панталоне не видел никакого смысла и не замечал их красоты. Прежде. Наедине их глупая нежность, как замечал Капитано, могла дотронуться ему до души. А теперь и сам пане стал.. мягче, проще, ближе к.. тому, что не совсем мог понять Капитано. - Ты терзаешь мою душу, - зашептал он Панталоне в щеку, целуя Панталоне у глаза. - Я наполовину в муках, наполовину в надежде. Я предлагаю себя тебе снова с сердцем, - Панталоне взглянул на него с сентиментальным блеском в глазах, все еще тяжело дыша. - еще больше принадлежащим тебе, чем когда ты почти разбила его восемь с половиной лет назад. Я любил только тебя... Панталоне цыкнул, неверяще качая головой и криво улыбаясь. - ...не к месту, опять, что за срок в конце? - фыркнул он притягивая Капитано целоваться снова. - Чувствую так, - настаивал Капитано. Затем сразу же, хмуро усмехнувшись в ответ, встречаясь со смешливым взглядом, на дне которого вполне заметна была нежность, признал, - можно было и сократить. Капитано пытливо уставился на него, все еще не торопясь вытаскивать член. И как же Панталоне нравилось согревать его в себе... На ум по-человечески просто наворачивалась мысль, что скоро снова отпускать его в экспедицию. Так не хотелось. Панталоне, чувствуя, какую-то неадекватно возникшую тоску, прикрыл глаза, перевел дух. Он стал сентиментален - трогали глупости и вещи, которые прежде, получив разумное объяснение в голове, переставали требовать внимание. - Высокие чувства, - как-то интуитивно нащупав его чувства и мысли, смешливо согласился Капитано. И снова поцеловал его - у края губ. Которые внезапно для него вдруг тихонько, так, что надо было напрягаться, чтобы вслушаться в этот тихий, особо проникновенный шепот, произнесли: - Ты - часть моего существования, часть меня самого, - выдохнул Панталоне. - Ты была в каждом виде, который я когда-либо видел с тех пор - на реке, на парусах кораблей, на болотах, в облаках, в свете, во тьме, в ветре, в лесах, в море, на улицах. Повисла такая тишина, что Панталоне невольно раскрыл глаза. Капитано, нависший над ним смотрел на него так, будто впервые увидел- очарованно уставился на смешливый огонек в больших черных глазах. Панталоне в глубине души порадовался, что ему еще было чем удивить его. - Очень красиво, - в тон тихонько ответил, наконец, Капитано, прижимаясь, притираясь к щеке Панталоне своей и замирая так. И буркнул. - У тебя лучше получилось. - Потому что я читаю и цитирую не глупости! - куснул его за щеку Панталоне. И охнул, когда его также куснули в ответ. А затем снова. И снова. Они опускались все ниже. Капитано, как и обещал, отдал ему все. И за двоих. И за четверых.