Маски

Мерседес уехала в Марсель тотчас, стоило им попрощаться. Она была бледна и несчастна. И так же красива, как и в тот день, когда Дантес увидел её, вернувшись из плавания домой. Так же красива, как двадцать четыре года назад, когда в свадебном наряде стояла перед Эдмоном и готовилась стать его женой. Но теперь, смотря на неё, он больше не чувствовал ни горячей любви, ни тоски, только тихую нежность, которую испытывают по отношению к счастливыми воспоминаниям. Она и стала им — воспоминанием о прошлом, которое нельзя вернуть. Альбер поклялся, что уйдет на службу. Вероятно, удар, нанесённый по репутации его отца, произвёл на юношу большее впечатление, чем его гибель. Тело Фернана Морсера унесли. Не было ни малейших сомнений, что он покончил жизнь самоубийством, выстрелив себе в висок. Злорадство, испытанное Дантесом сразу после объявления Бошаном этой новости, сошло на нет так же быстро, а на его место пришло горькое раскаяние. Бенедетто увели в участок, смеявшегося и потрясённого не меньше, чем госпожа Данглар, которая, еле сдерживая слёзы, ушла с мужем. Что его ждало, воришку и плута, с которым так жестоко обошлась судьба и который платил ей тем же? Жандармы, осматривавшие дом, задержались ещё на час, но, узнав от оставшихся гостей (который пытались ретироваться как можно быстрее) некоторые подробности о смерти Фернана и неудачной краже алмаза, принадлежавшего Тибелину, предпочли долго не задерживаться. Гайде покинула дом, свободная и отомщённая, в отличие от самого Дантеса. Дом, бывший поначалу его крепостью, стал склепом. Здесь пахло смертью, здесь жило горе. Свои следы тут оставило несчастье. Дантес устало привалился плечом к спинке кресла, откинул голову назад. В кабинете было зябко, бархатные малиновые гардины, резная старинная мебель — всё в этом доме казалось чудовищным напоминанием о том, что в нём совершались ужасные вещи. Любой предмет хранил тайны, неподвластные даже ставшему всемогущим в короткое время Монте-Кристо. И он устал пытаться их разгадать. Свечи в узорчатых канделябрах задул ветер из окна, кабинет казался чужим и зловещим. Напольные часы пробили четыре часа утра, словно объявляли ему приговор. Эдмон подумал о том, как хорошо бы лечь и попытаться уснуть, но, прикрыв глаза, тотчас понял, что сделать этого ему не удастся. Ушедший день был неумолим. Он не отпускал, невидимыми нитями тянув за собой, обманчивое утро сулило раскаяние в грехах и новые разочарования. Безумный хоровод масок и платьев закончился, смех и слёзы стихли, и наступила тишина. Тишина гнетущая. Перед глазами Дантеса проносился весь вечер, красивый и жестокий, и он не мог перестать думать, как всё могло сложиться, не реши он мстить. Он надеялся, что, разоблачив тех людей, которые разрушили его жизнь, уничтожив их, он сможет вздохнуть спокойно, но совершённая месть не только не принесла удовольствия, но и неподъёмным грузом легла на сердце. Мерседес, Альбер, Фернан, Бенедетто, Эрмина Данглар, Гайде, Вильфор… Вильфор. Что с ним стало? Дантес не помнил, чтобы тот покидал поместье. Возможно, он ускользнул ещё раньше, пока гости в суматохе, позабыв все приличия и будучи напуганными внезапной смертью Морсера, разбегались кто куда. В любом случае нужно было проверить комнаты, и сделать это Дантес хотел сам. Бертуччо был занят устранением последствий прошедшего вечера, а именно: разговорами с жандармами, уборкой залов и сбором вещей, граф Монте-Кристо планировал покинуть Париж на следующий день после маскарада. Эдмон поднялся, кинув взгляд в зеркало. Осунувшееся за один вечер лицо было, словно чужим — бледное, словно выточенное из мрамора, оно ярко контрастировало с тёмными волосами, уже пронизанными серебряными нитями. Из-под бровей смотрели тусклые, упрямые глаза. Гнев утих, на его место пришло разочарование. Приглашённому оркестру впору было играть реквием по мести, оказавшейся безжалостной не только ко врагам, но и к самому мстителю. Он не чувствовал себя отомщённым. И, вероятно, никогда не почувствует. В груди разрасталась пустота, так хорошо знакомая Дантесу с тех пор, как его бросили в замок Иф. Её нельзя было закупорить ничем. Вечная спутница вечного узника сначала тюрьмы, а затем и собственных козней. Одну за другой он открывал комнаты, но все они были пусты. Гулкие шаги вызывали тревогу. Никогда Эдмон не ощущал себя таким одиноким, как в это утро, когда ещё недавно вокруг было столько гостей, а дом был освещён десятками свечей. Он снова остался один, в холоде и во мраке, и никто не мог развеять эту тьму. В самом конце дома находилась вторая гостиная. Она никогда не запиралась. Иногда в ней собирались слуги, но в основном она пустовала и играла роль запасной комнаты. Здесь всегда было чуть прохладнее, чем в главной гостиной, потому что окна выходили на дальнюю часть сада, где высокие липы создавали тень. Уже потеряв надежду найти хоть кого-то, Эдмон дернул ручку, и дверь легко поддалась, будучи незакрытой. Поначалу ему показалось, что и эта комната пуста, настолько там было тихо. Однако, присмотревшись, Дантес заметил в дальнем углу фигуру: закрыв лицо скрюченными пальцами, на диване сидел Вильфор. Услышав скрип двери, он отнял ладони от лица. В серых глазах сверкнул испуг. Вильфор вскочил, отходя к окну, но Эдмон поднял руки, показывая, что безоружен. Вероятно, приступ безумной агонии, в который Вильфора повергла новость о внебрачном сыне, которого он чуть было не умертвил собственными руками, прошёл. Теперь он был похож на бледную копию себя, жалкую и поникшую. Лицо пробороздили глубокие морщины, у глаз залегли фиолетовые тени, а кожа шеи и рук казалась восковой. — Зачем вы пришли? — сипло спросил он. — Это мой дом. Я могу ходить где угодно. Но зачем вы остались, вот что мне хотелось бы узнать. Тоска по дому, в котором вы когда-то совершили столь гнусный поступок? Вильфор зло усмехнулся. Весь он – в помятой одежде, с растрёпанными седеющими волосами и с этой жестокой улыбкой на лице – казался безумцем. Но не был им, напомнил себе Дантес. Вопреки всем потрясениям, Вильфор оказался очень стойким. Видно, многочисленные беспощадные приговоры, выносимые им на протяжении стольких лет, закалили его дух, и теперь он мог стоически переносить все удары судьбы. Несмотря на то, что Вильфор оставался его врагом, Эдмон невольно проникся к нему уважением. Весь его вид как бы говорил: не тебе, Монте-Кристо, говорить о гнусных поступках, то, что сделал с нами ты, ничуть не лучше. — Не найдётся ли чего выпить? — сухо поинтересовался Вильфор, проигнорировав ироничное замечание. Дантес позвонил в висящий у двери звонок один раз. Спустя пару минут явился Бертуччо. Не подав виду, что смущён присутствием Вильфора, он немедленно принёс бутылку коньяка и пару стаканов и так же бесшумно исчез, оставив королевского прокурора и Дантеса наедине. Граф разлил коньяк, подав один стакан прокурору и отпив из своего. Только сейчас он понял, что жажда мучила его уже давно, но, жестоко потрясённый удавшейся местью, он не обращал на неё внимания. — Мы разрушили жизни друг друга для того, чтобы сейчас вместе пить. Какая ирония! — наконец, прошелестел Вильфор, — Кстати, недурной коньяк. Дантес мотнул головой, убирая с лица упавшие волосы. Алкоголь жёг горло, но приятно согревал. — Не могу с вами не согласиться, коньяк отменный. — Вы добились своего? — неожиданно спросил Вильфор. — Месть сладка только когда о ней размышляешь. — Удивительно, что такой умный человек, как вы, понял это только сейчас. — заметил Вильфор, — Знаете, а я ведь жалел. Жалел, когда упрятал того мальчишку за решётку. Что может быть хуже для справедливого слуги закона, чем наказать невиновного? Но я был тогда молод и не лишён амбиций. Хотел выслужиться. И никогда не позволил бы никому разрушить то, чего добивался годами. Даже такому славному парню, как капитан Эдмон Дантес. Граф удивлённо вскинул брови: — Вы поздно решили просить прощения. — Ещё ни одному пленнику не удавалось сбежать оттуда, — будто не слыша его, пробормотал Вильфор. — Поэтому ваш выбор пал на замок Иф. Всех отпетых преступников отправляли туда, — Дантес внимательно посмотрел на Вильфора, пытаясь понять, к чему он клонит, и тот продолжил с нервной улыбкой. — Я думал, это навсегда избавит меня от печати прошлого, на которое был не в силах повлиять. Но я ошибся! Богу было угодно, чтобы случилось по-другому. Вы — возмездие. Может, и справедливое, но слепое. Отомстив Морсеру, вы погубили доброе имя его жены и сына. Рассказав всем о том, что я совершил той ночью, вы подставили под удар мою дочь. Как бы ни пытался Эдмон убедить себя, что Вильфор говорит это из отчаяния и злости, всё же, он был прав. Кто, если не он, отважился бы сказать графу об этом? Разве что Мерседес, которая всегда была честна с ним. Но она была уже далеко, а Вильфор сидел рядом, осязаемый и реальный. Сон, ставший явью, призрак, много лет обитающий только в его мыслях, а в этот вечер внезапно обретший плоть. — Я сожалею. Но готов поручиться за мадемуазель Валентину. — Ваше слово сейчас стоит не много больше моего. Мы в одной лодке, Дантес. Прокурор-детоубийца и бывший заключённый. Мы ведь похожи, — хрипло усмехнулся Вильфор, — Вы и я, Дантес. Мы не отказались от своей цели. И оба дошли до конца. Хороший конец, а? — Только методы разные, — процедил Эдмон. Вильфор философски взмахнул рукой и сделал ещё один глоток. — Вы добились чего хотели. И что теперь? Что дальше? Он как будто хотел сказать что-то ещё, но передумал и с любопытством посмотрел на Дантеса. — Я постараюсь обеспечить всем тем, кто помогал мне, хорошую и честную жизнь. Вильфор вздохнул и прикрыл глаза. На его лице отразилась му́ка. — Что будет с Валентиной? Позор отца оставит отпечаток и на её репутации, не даст ей прохода в обществе, — пробормотал он. — Я не позволю, чтобы Валентина понесла наказание за вас. Я помогу устроить её жизнь, а потом… — Дантес осёкся. Ответа на вопрос: «что будет потом?» он не знал. — Вернетесь сюда? Или лучше в тюрьму? — жестоко поинтересовался Вильфор. — Дело сделано, вы отомщены, так что же остаётся? Вам нет места здесь, в новой жизни. Вы словно призрак. Сколько лет прошло? Больше двадцати?.. Дантес почувствовал подступившую к горлу тошноту. Он ненавидел Вильфора. Ненавидел, потому что тот озвучивал его самые страшные мысли. — Нет, я никогда не вернусь в тюрьму… Он зажмурился, не находя в себе силы открыть глаза. Видения прошлого обрушились на него, словно ведро ледяной воды. Холод, повеявший из окна, показался могильным холодом, полутьма комнаты — тюремной темнотой. Бесконечные годы в подвалах замка Иф, запах земли, сырости и плесени, скрежет песка и извести на зубах — тени минувших дней обступили его, загораживая свет. Он почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди. В тюрьму?! Никогда! Уж лучше смерть!.. Только смерть поможет это забыть. Его потрясли за плечи, приводя в себя. — Что с вами? — голос Вильфора прозвучал совсем рядом, — Дантес. Эдмон. Если я, конечно, имею право называть вас так после всего случившегося. — Называйте как хотите, — прошипел Дантес, — только не трогайте меня… — В таком случае можете продолжать валяться на полу, если вам угодно, — холодно заметил Вильфор и добавил, смягчив голос, — вы лежите так уже пятнадцать минут. Эдмон открыл глаза. Он и правда лежал на полу в странной позе, с подогнувшейся ногой и неестественно повёрнутой головой. Тело подвело его, как не подводило никогда. Переутомление или обморок на нервной почве — что бы это ни́ было, нужно бы немедленно привести себя в порядок. — Сейчас придут ваши слуги, и, чего доброго, подумают, что я в порыве ответной мести решил убить вас, — на губах прокурора играла сардоническая усмешка. — Не волнуйтесь, Вильфор. Слуги не беспокоят меня по пустякам. Он попытался встать, но тело не слушалось. Судорога не проходила, а накатила новой волной, и Дантес застонал сквозь сжатые зубы. На лбу вздулась вена, сердце застучало так быстро, будто хотело вырваться из грудной клетки. Он выгнулся в приступе, хрипло закашлялся, чувствуя на языке солёную кровь. В мозгу билась одна единственная мысль: «почему сейчас?». Вильфор испуганно вскрикнул, опускаясь на колени рядом с Дантесом и хватая его за плечо. — Как вам помочь? Ну же, отвечайте! Обратив к нему помутневший взгляд, Дантес открыл рот, силясь что-то сказать, но с губ сорвался мучительный стон. Дрожащей рукой Эдмон потянулся к отвороту плаща и смог, наконец, сказать несколько бессвязных слов. — В кармане… В правом. Пузырёк… Вильфор склонился над ним, безошибочно доставая из внутреннего кармана плаща флакон с алой жидкостью. — Сколько? — Три капли… Откупорив флакон, Вильфор разомкнул мёртвенно бледные губы Дантеса, вливая ему в рот вязкую алую жидкость. Тот сделал усилие, проглотив лекарство, в бо́льшей дозе становившееся ядом. Оно подействовало почти мгновенно. Дрожь унялась, оставив после себя нечеловеческую слабость, и мужчина закрыл глаза, ощущая лопатками твердость и холод пола. Он всё ещё был жив, а его спасителем оказался его злейший враг. Вильфор усмехнулся и внезапно похлопал его по щеке, заставляя посмотреть на себя. — Не это ли лекарство вы дали моей жене под видом снотворного? Яд. Это было умно. Хотели отравить всю мою семью? — И в мыслях не было, — Эдмон заставил себя взглянуть на прокурора. — но могу подарить его вам, на тот случай, если решите безболезненно свести счёты с жизнью. Прокурор нахмурился. В предрассветной дымке, которая заволокла комнату, он был похож на приведение. Только сейчас Эдмон смог разглядеть, что глаза у него были не серые, а чуть зеленоватые и лучились травянистым светом. Такие красивые глаза у такого гнилого человека. Нет, невозможно. Он вздохнул и отвернулся, восстанавливая дыхание. Силы постепенно возвращались к нему, а вместе с ними и липкое чувство отвращения к самому себе. Вильфор все ещё сидел подле него, полноценно уйдя в себя. Стиснув зубы, Дантес принял вертикальное положение и сел рядом с прокурором. Гораздо легче было ненавидеть Вильфора, если бы тот оставил его вот тут, бессильного и лежащего в странной позе на полу. Гораздо легче было бы ненавидеть его, если бы он насмехался над ним, глумился над его беспомощностью, так быстро сменившей превосходство на маскараде. Но Вильфор молчал. Молчал и сидел рядом, тяжело оперевшись о спинку дивана, и вертел в пальцах красивый флакон, и его губы шевелились, словно он разговаривал сам с собой или читал молитву.