Маски

С тех пор, как граф Монте-Кристо устроил разоблачительный бал, прошло не больше месяца. Разговоры о смерти Морсера постепенно утихли, а Мерседес исчезла, смешавшись с толпой где-то в Марселе. Альбер де Морсер ушел на военную службу, и Дантес слукавил бы, если бы сказал, что никак не покровительствовал ему. Он написал своему знакомому, генералу в отставке, с просьбой помочь молодому человеку. Тот уверил его, что юный Морсер будет устроен в лучшем виде. О Вильфоре было слышно мало. Из новостей Дантес узнал, что, вопреки общественному резонансу, его не сместили, а только понизили до должности помощника королевского прокурора. Несмотря на это, Вильфор не покинул своего поста. Как каменная статуя, непоколебимая и бесстрастная, он остался служить закону, пусть и на посте не таком почетном. Его единственная дочь, Валентина, поехала вслед за Альбером, рассорившись с отцом, но под конец все же получив его благословение. Спустя некоторое время Валентина послала отцу весточку о том, что Альбер вернулся со службы в короткий отпуск, и они планируют свадьбу. Госпожа де Вильфор, униженная позором мужа, моментально исчезла из его поля зрения, забрав сына и отрекшись от наследства и от фамилии Вильфор. Ходили слухи, что она уехала к родителям в Бордо, и с тех пор ее никто не видел. Эдмон Дантес же остался в Париже. Здесь, вопреки ходившей славе этого шумного и разгульного города, было совершенно нечего делать. Театр наскучил Дантесу так же быстро, как и карточные игры, хотя он все ещё был не прочь поиграть в вист. Игроков, правда, с каждым разом находилось все меньше и меньше. Единственным, кто еще захаживал к графу, был Бошан. Не из журналистского любопытства, но из чисто человеческого участия он иногда навещал графа и пересказывал ему последние новости за чашкой превосходного кофе. Благодаря графу и злокозненному генералу де Морсеру, «Беспристрастный голос» получил бо́льшую известность, чем за всю историю своего существования, и Бошан не мог не быть благодарным Дантесу и относился к нему с уважением и доброй иронией. — И все же, граф, — мягко, подначивающе улыбался Бошан, с присущим ему азартом глядя на Монте-Кристо, — неужели вас не смущают разговоры? — Разговоры есть и были всегда. — Вы теперь больше авантюрист, нежели просто забавный иностранец. Поговаривают, будто вы были в сговоре с итальянскими разбойниками. Я бы на вашем месте скорее уезжал из города. Готов пожертвовать нашими с вами прекрасными беседами только ради вашего же спокойствия. И Бошан был отчасти прав. Оставаться в Париже графу было если не опасно, то уж точно бесполезно. Он мог уехать в Грецию, сбежать инкогнито в Лондон или навсегда забыть людскую суету, отправившись жить отшельником на какой-нибудь далекий морской остров, как хотел сделать уже давно. Но Париж держал его, ухватил, как хищная птица когтями, и Дантес боялся, что уедь он отсюда — потеряет что-то важное. Нить, связывающая его с этим городом, была тонка, но крепка. Он был уже немолод и сделал все, ради чего жил последние десять лет. Но, как справедливо заметил Вильфор, что дальше? Не раз Эдмон раздумывал, что делать со своей жизнью, после свершившейся мести потерявшей для него интерес. Не раз в его руках оказывался револьвер, но всегда Дантес с усмешкой откладывал его: если есть смелость застрелиться, должна найтись и смелость жить. И все же, и все же… Таких сильных приступов, какой случился с Дантесом утром после бала, больше не повторялось, но что-то подсказывало, что отведённое ему время ускользает между пальцев, медленно, но неумолимо. Он помнил судьбу Фариа и не боялся смерти, потому что человеку, однажды победившему смерть, она больше не кажется страшной. Смерть была доброй. Она приглашала Дантеса в свои мягкие объятия, обещая вечный покой. О, как она манила! Ни одна женщина не могла дать Эдмону того, что дала бы смерть. Но все же, это было слишком просто. После того, что он сделал, грандиозный план, мастерски подстроенный и идеально прошедший, десять лет усердного труда — и вот где он сейчас. Дантес верил в Провидение и в то, что Он вложил в его руки оружие мести, дал ему силы и время на ее осуществление. В конце концов, кто послал отчаявшемуся и сходящему с ума в подземельях Эдмону Дантесу благословенного старца Фариа, если не сам Господь Бог? Кто дал ему сил выбраться живым из бушующих морских вод, когда его измученное долгим заточением тело сбросили в мешке со скал? Бог, как полагал Дантес, позволил несправедливости случиться, и также позволил отомстить за нее. Но сейчас Эдмон был в нерешительности, и как не сильна была его вера, она пошатнулась, когда в душу закрались первые сомнения. Стены Сен-Жан-де-Монмартра сохраняли прохладу и величественное спокойствие. Свет угасающего заката лился сквозь витражи, причудливо падал на лавки и рассыпался по полу сотнями ярчайших осколков. Ноздри щекотал запах ладана. Ступая по каменным плитам под высокими сводами, Дантес перекрестился. Служба уже прошла и храм опустел, кроме Эдмона в дальнем конце рядов скамей сидел какой-то господин в черном фраке, но сидел к нему спиной, и его лица́ никак не удавалось разглядеть. Впрочем, Дантес и не стремился. Он пришел сюда, чтобы снова обратиться к Богу, но остался у дверей, сомневаясь, идти ли дальше. Ему доводилось быть в богато украшенных мусульманских мечетях и православных церквях, но в католический храм он заходил впервые за много лет. Он чувствовал себя девятнадцатилетним мальчишкой, растерянным и еще не познавшим жизнь. — Господи, скажи мне, верно ли я поступил? Я исполнил твою волю, но правильно ли я истолковал ее? — прошептал Эдмон, и его голос дрогнул, — Неужели всё, что я сделал — сделал зря? Однако вместо доброго божьего лика на ум приходило бледное лицо Вильфора, и его горькие слова эхом звучали в голове Дантеса. «Вы возмездие. Может, и справедливое, но слепое!» Да, он был слеп, жажда расплаты была так велика, а грядущее упоение победой над врагами — так соблазнительно. Но сейчас, стоя в священных стенах, он не чувствовал ничего, кроме страха. Да, Дантес мог избавиться от напоминавших ему о прошлом людей, мог навсегда покинуть места, где страдал он и страдали другие, но что в этом толку, если он не умел справиться со своими чувствами? Ответ на вопрос был перед ним: он ошибся, взвалив на свои плечи непосильную ношу, и теперь вынужден был расплачиваться. Спустя несколько минут после того, как Дантес покинул храм, из дверей вышел тот самый господин в черном фраке и направился в сторону улицы Сен-Жермен. Темнело, и никто из прохожих не мог разглядеть его лицо, скрытое, к тому же, тенью глубокой задумчивости.

***

Дни тянулись за днями, а загадочный граф Монте-Кристо, скинувший маску перед парижской общественностью и так лихо изобличивший некоторых известных ее членов, все скучал в своем доме на Елисейских полях. Он читал или бродил по дому, иногда выезжал на конные прогулки, но больше времени проводил за изучением географических карт и химии. В один из таких дней Батистен деликатно нарушил его покой. — К вам посетитель, — камердинер неловко замялся, — я велел не впускать его на порог, но он ждет во дворе и не хочет уходить. — Кто это? — недоуменно спросил Дантес. — Это господин де Вильфор. — Пускай войдет. Пригласи его в большой зал, я выйду через пять минут. Батистен исчез, а Дантес провел рукой по лицу, отгоняя внезапно появившееся лёгкое волнение и боясь признаться себе, что ждал Вильфора. Между ними осталось слишком много недосказанности. Именно Вильфор держал его в этом городе. Именно его граф хотел видеть еще раз, прежде чем навсегда покинуть Париж и Францию. Ровно через пять минут Дантес вышел в гостиную, где его уже ждал Вильфор. Одетый в черный фрак (который где-то был Дантесу уже знаком) и безукоризненно белую сорочку, он казался чужим среди изысканных восточных ковров и картин, украшающих стены комнаты. — Добрый день, граф, — чопорно поздоровался Вильфор, — надеюсь, я не отвлек вас от чего-то важного. В любом случае, я приехал всего на несколько минут. Монте-Кристо затравленно посмотрел на него, отмечая, что тот выглядит гораздо лучше, чем в их последнюю встречу. — Вы не помешали, не волнуйтесь. Вильфор огляделся, с нарочитым любопытством закусив губу. Он пробыл здесь уже по меньшей мере пять минут, и сейчас искал повод продолжить беседу, но, очевидно, не находил. — Хорошие картины. Подлинники? — наконец нашелся он. — Все до единой. Я хотел продать некоторые, но пока не могу найти достойных покупателей. Париж — не тот город, где надо искать таких. — Скучаете, — весело подытожил Вильфор. — Раздумываете над переездом? Или над самоубийством? — Вы мастер вести разговор, господин Вильфор, — покачал головой Монте-Кристо, — С тех пор, как я выбрался из замка, я поклялся жить во что бы то ни стало. — Я поклялся себе, что больше не войду в ваш дом. И вот я здесь. Некоторые клятвы могут быть нарушены. Впрочем, делайте, что вам угодно. Но для начала я хотел с вами поговорить, — торопливо сказал Вильфор. — Прошу, присядем. Они сели друг напротив друга, и Дантес больше не чувствовал в Вильфоре соперника. Два врага, встретившиеся в мирной обстановке, стали просто людьми, которых связывало общее прошлое. — Всё-таки, это вы помогли Альберу Морсеру устроиться на службу, — неохотно начал Вильфор, — Валентина передает вам свою благодарность. И я тоже вынужден вас поблагодарить. — Ну что вы, не принуждайте себя, — легко отозвался граф, — я сам не поблагодарил вас тогда. Вы спасли мне жизнь, за что я вам признателен. Вы могли этого не делать, однако… — Не беспокойтесь, вы мне ничего не должны, — заметил Вильфор. — И все же, я предпочитаю вернуть долг. — Полно, вы уже его вернули, устроив Альбера на службу. Или хотите подвергнуть мою жизнь опасности, чтобы потом стать святым спасителем? — Вильфор вздернул бровь. Он шутил, но глаза его при этом оставались бесстрастны, — Но перейдем к тому, зачем я здесь. Итак, мы с вами теперь квиты. — Предлагаете перемирие? — Ни в коем случае, — вежливо улыбнулся Вильфор, — хочу лишь удостовериться, что теперь никто никому ничего не должен. Я уезжаю на некоторое время, и хотел, чтобы все дела в Париже были улажены. Дантес нервно усмехнулся. — И я, по всей видимости, удостоился чести быть в списке этих дел. — Именно. Но на этом все. Вы не ждёте от меня ответной услуги, а я более чем польщен вашим участием в судьбе моей дочери и ее жениха. Дантес задумчиво кивнул. Вильфор был любезен, пожалуй, даже слишком, и он пока не мог понять причины. — Куда вы уезжаете? — поинтересовался граф. — Это вас не касается, но раз вы спросили, отвечу: в Марсель, — сухо ответил Вильфор. Внутренне Дантес содрогнулся. Ему показалось, что комната наклонилась, на деле же он сильнее вцепился пальцами в мягкий подлокотник кресла. Какая ирония. Всё возвращалось на круги своя. Что это, если не проделки судьбы? Неправильно растолковав его заминку, Вильфор кивнул и встал, собираясь уходить. — Я рад, что мы поняли друг друга. Всего хорошего, граф. Глядя на прямую спину удаляющегося Вильфора, Дантес лихорадочно придумывал, как его задержать. Он боялся, что Вильфор уйдет, и уйдет навсегда, а вместе с ним порвется и та нить, которая связывала Дантеса с его прошлым. Нет, он не мог так просто расстаться с прошлым. — Господин Вильфор! — позвал он. Тот изумленно обернулся, и Эдмон тут же пожалел, что был так неосмотрителен и горяч. — Вы заняты этим вечером? — Нет? — рассеянно ответил Вильфор, — а почему вы… — Не хотите сыграть? — быстро остановил его Дантес. Он чувствовал, что Вильфор сейчас ускользнет, и даже природное обаяние, которым Эдмон, признаться, пользовался и сейчас, чтобы добиться от людей желаемого, не поможет. — В карты? — уточнил бывший прокурор. Дантес облегченно выдохнул: Вильфор задержался, окидывая его цепким, изучающим взглядом. — В шахматы. Когда я был в Индии, привез оттуда превосходную доску и фигуры. — Давно не играл. Но раз я у вас в гостях, вы вправе выбирать развлечения. Только велите подать что-нибудь к чаю, — Вильфор медленно, словно еще сомневаясь, вернулся к столу. Монте-Кристо позвонил, и Бертуччо принес крепкий чай и полдюжины эклеров с воздушным кремом. Вильфор снова опустился в мягкое кресло, рассматривая узорчатые тяжелые портьеры на окнах и скользя взглядом все дальше, за открытую дверь, ведущую в другие комнаты. Он явно заинтересовался диковиной обстановкой, но был слишком высокомерен, чтобы попросить провести ему экскурсию по дому. — За каких предпочитаете играть, господин Вильфор? — спросил Эдмон. — За черных, — Вильфор пристально посмотрел на Дантеса, — я всегда играю за них. — Воля ваша. И пока они расставляли фигуры, Дантес рассматривал своего собеседника поближе. К тому вернулся здоровый цвет лица, хотя румянца по-прежнему не было видно на впалых щеках. Рот, часто неестественно изогнутый в ухмылке, сейчас был сжат в строгую линию. — Шахматы — игра стратегов. Вам, как политическому деятелю, она должна подходить, как никому другому, — вкрадчиво начал Дантес. — Что, снова возьметесь за философию? — вскинулся Вильфор, — Или станете утверждать, что дело, которым я занимаюсь, не имеет смысла? Услышав в его словах предложение не просто подискутировать, но поспорить, Эдмон качнул головой, изогнув губы в примирительной улыбке. — Нет. Хотя в сравнении с другими законодательными системами, наша, французская, очень разрознена и противоречива, и вы, как человек образованный, конечно же это понимаете. Но не будем об этом. Я хотел предложить вам сыграть не просто так. Вот мои условия: если вы проиграете, то останетесь в Париже еще на месяц. Зеленые глаза Вильфора вспыхнули, от неожиданно перемененной темы разговора он даже не рассердился. — Вы говорите серьёзно? Хотите увлечь меня детскими играми? — он приподнял бровь. — Совершенно серьёзно. И это не детские игры, — Дантес поставил на доску последнюю фигуру — короля. — А что будет, если проиграете вы? — Я исполню любое ваше желание. — Если я прикажу вам уехать из Франции навсегда, вы уедете? — недоверчиво осведомился Вильфор. В нем проснулось любопытство, тщательно скрываемое, но все равно не укрывшееся от проницательного взора Монте-Кристо. — Без промедления. Еще несколько секунд Вильфор мялся, а потом кивнул. — Хорошо. Дантес сделал ход конём, Вильфор подвинул черную пешку. Игра началась. Первые несколько минут она проходила в тишине, Вильфор собирался с мыслями, а Дантес изучал Вильфора. — Вы сильно продвинулись в карьере, пока я был в заключении, — заметил он. — И стоило все это разрушать! — скептически возразил Вильфор. — Представляете, каково было мое удивление, когда я узнал, что ваше второе имя — Нуартье, — словно не слыша его, продолжил Дантес, глядя на него через доску. Тяжелый взгляд Вильфора пригвоздил его к креслу. — Хотите ворошить прошлое? — А что мне остается? Настоящее вершится сейчас, будущее нам, слава Богу, неизвестно. С вами нас связывает только прошлое. — Верно, — согласился Вильфор. — Но прошлое не воротишь. И не изменишь. — А вы хотели бы? — Разве это имеет значение? У меня была достойная служба, — он скривил рот. — Признаться, Дантес, вы стали моим первым крупным проигрышем. Эдмон ощутил странное желание вогнать Вильфора в ступор, и следующей репликой ему это удалось. — Мне это, несомненно, льстит. Вильфор поднял на него взгляд. — Что вы сказали? — Шах, — произнес граф, но Вильфор, казалось, не обратил на это никакого внимания. Он продолжал смотреть на Дантеса, непонимающе и с легкой, как будто призрачной полуусмешкой. — Я вас не совсем понимаю. Он подвинул ладью, и этот ход был неосмотрителен и слишком наивен для такого человека, как он. Как будто сделан наугад. Дантес не преминул воспользоваться этой слабостью, забрал ладью, ставя вильфорова короля в безвыходное положение. — Шах и мат. Вильфор моргнул, посмотрел на доску, на Дантеса, а потом внезапно расхохотался. Лицо его при этом совершенно преобразилось, перестав выражать смертельную усталость и озадаченность. Он выглядел моложе, когда улыбался, и улыбка шла ему гораздо больше, чем саркастичная усмешка. — Ловко вы это придумали, — подняв на Дантеса взгляд, сказал он, — Стало быть, обязали меня остаться в этом проклятом городе. Но ради чего? — Для того, чтобы я мог ответить вам на этот вопрос, сыграем еще раз. Условия остаются прежними. — То есть, если я проиграю, останусь тут на два месяца? — Совершенно верно. На этот раз игра длилась дольше. Вильфор сосредоточился настолько, что не обратил внимание, когда пронесли еще чаю и фруктов. Наконец он поднял взгляд от доски. На столе уже стояло приличное количество вышедших из игры фигур обоих цветов. — Вы поддаётесь? — возмущённо спросил Вильфор, оценивая обстановку на шахматной доске. — Что вы, господин бывший прокурор, — Монте-Кристо обезоруживающе поднял руки, — я всего лишь даю вам отыграться. — В таком случае, шах. Граф взглянул на доску. Положение было скверное, и любой совершенный им ход неизбежно привёл бы к проигрышу. Но сейчас он и не стремился выиграть. Он выбрал наименее болезненный выход, пожертвовав слоном. — Мат, — отчеканил Вильфор, все еще с подозрением глядя на Дантеса. Тот отодвинулся от доски, вальяжно откинулся на кресло, прикрыв глаза. Взгляд Вильфора жег сквозь веки, но Дантес не мог позволить себе показать, что наслаждается этим. — Ваше желание. Приказывайте, — почти промурлыкал Дантес, беря из вазочки яблоко и с хрустом прокусывая сочную плоть. Вид до смешного серьезного Вильфора, вертящего в руках белую пешку и пристально смотрящего ему в глаза, слишком его раззадорил. — Ответьте, почему вы захотели, чтобы я остался в Париже? Уж не в погоне ли за светскими беседами? — не без самодовольства спросил Вильфор. Дантес, старательно скрывая улыбку, помолчал, а потом, подхватив с доски черного короля, оставшегося в этой партии непобежденным, зажал его в пальцах. Что сказать Вильфору? Что он заинтересован в нем? Что боится остаться здесь один? Держится за прошлое в его лице? Нет, это было бы слишком просто. В тайны своей души сейчас Эдмон не рискнул бы посвятить даже близкого человека, не то что Вильфора. Но следовало что-то сказать, он молчал уже слишком долго, и граф выдал то, что было полуправдой, тем самым скрыв истину. — Вы могли пожелать что угодно. Но почему-то выбрали спросить у меня такую глупость. Хорошо. Вот вам мой ответ: я не знаю. Это было шуткой, вот и все. Никакого злого умысла. Эдмон распахнул глаза, уставившись на Вильфора и не давая ему ни малейшего шанса сомневаться в своих словах. Вильфор рассердился, и пусть он умело скрывал свои эмоции, Дантес заметил, как зло сверкнули его глаза. — Но я не хочу вас расстраивать, — поспешно сказал Эдмон, — Может, у вас найдется другое желание? Я исполню что угодно, уверяю вас. Или сыграем еще? Однако Вильфор, судя по тому, как быстро он вскочил, больше не желал оставаться в этом доме лишней минуты. — В другой раз. Сейчас мне пора. — Я буду ждать. В конце концов, у вас есть теперь целый месяц в Париже, — Эдмон поднялся, чтобы проводить его до дверей. — Неужели вы думаете, что я приму правила этой дурацкой игры? — Вильфор обернулся к нему. — Но ведь все было честно, разве нет? — этот вопрос остался без ответа, бывший прокурор только закатил глаза. — Мы еще увидимся? — шутливо поинтересовался граф, выходя на порог за Вильфором и делая знак появившемуся Бертуччо, что его помощь не понадобится. — Надеюсь, что нет, — буркнул Вильфор, забираясь в карету и захлопывая за собой дверь, — прощайте. — Доброй ночи, господин Вильфор. Экипаж сорвался с места и помчался вдаль, подняв столб пыли над дорогой. Граф остался на пороге, снова задумчивый, но уже не такой хмурый, каким был утром. Дантес скучал. Скучал отчаянно, но еще отчаяннее не хотел уезжать. Теперь пребывание в Париже сделалось для него почти мучительным, но стоило подумать о том, чтобы покинуть его, как сердце будто сжимал стальной обруч. Вильфор, вопреки всему, теперь заинтриговал его еще больше. Была это игра? Или он и впрямь стремился сблизиться с этим человеком настолько, чтобы понять что-то про себя? Нет, играть в игры он устал. Он хотел выяснить, что чувствует к Вильфору, и боялся, и снова желал этого. И неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы однажды Бошан не зашел к нему, держась при этом так, будто единственный во всем Париже знал какую-то тайну и был намерен во что бы то ни стало поделиться ею с графом. — Надеюсь, вы с добрыми вестями, — приветливо улыбнулся Дантес, приглашая его войти. Они сели на террасе, увитой плющом, где после дождя воцарилось благоговейное спокойствие и свежесть. — Да так, пару весточек о ваших старых знакомых. Ведь вы, кажется, очень ратовали за Альбера, — без предисловий начал Бошан. С Альбером они остались хорошими приятелями и продолжали вести переписку, несмотря на все превратности сложившейся судьбы юного де Морсера. — Именно. — А с господином Вильфором никогда больше не встречались с тех пор? — Вам что-то известно о нем? — осторожно потянул за ниточку Дантес, не отвечая на последний вопрос. Бошан сделал вид, что не заметил этого. — Я никогда не слыл любителем сплетен, — фыркнул он. — Уж вы можете на меня положиться, — уверил его Монте-Кристо. Бошан несколько секунд боролся с совестью (это было видно по сведенным бровям и сверкающим светлым глазам), но потом махнул рукой. — Вы ведь в курсе, что Альбер планирует взять Валентину де Вильфор в жены. Ее отец сначала был против, но потом смирился. И он писал ей что-то про вас совсем недавно. Не берусь утверждать точно, но, кажется, он остался Париже из-за вас. Несколько секунд Дантес смотрел в его честные глаза, пытаясь понять, серьезен ли он, но зная Бошана и его полную неспособность врать или юлить, убедился, что сказанное им чистая правда. Не скрывая облегчения, он опустил ладонь на чужое плечо. — О, мой милый Бошан, вы не поверите, как вы мне сейчас помогли! — воскликнул Монте-Кристо. — Неужели? А глядя на ваше лицо, я вижу, что еще больше вас запутал. — Поверьте, это всего лишь мимолётное сомнение. Мимолетное сомнение, как выразился граф, продлилось весь следующий день, который Дантес провел в душевных терзаниях. Наконец он набросал короткую записку, наскоро запечатав ее и отдав Бертуччо, чтобы тот отнес ее посыльному, и сел за книгу, читая, но от волнения не понимая ни слова. Вильфор, живя теперь один, все чаще проводил время в здании суда, возвращаясь домой позднее обычного: большой и опустевший с уездом Валентины дом нагонял на него тоску. Дел на службе у него не поубавилось, и хотя он старался сохранять лицо, быть снова на давно оставленной должности ему казалось по меньшей мере унизительно. За почти тридцать лет работы он успел накопить приличный капитал и при желании мог бы бросить службу и уйти на покой, но внушенное с юности чувство долга не позволяло ему так поступить. Вернувшись домой заполночь и даже не поужинав, он зашел в свой кабинет и уже готов был упасть в кресло, как его внимание привлек конверт, лежащий на столе. С удивлением отметив, что на нем не было обратного адреса, он развернул его и прочитал написанные аккуратным косым почерком строчки:

Приглашаю вас завтра к семи часам в дом на Елисейских полях. На этот раз обойдемся без масок.

Эдмон Дантес

Вильфор еще раз перечитал записку, вглядываясь в завитушки букв и кляксообразную точку вместо подписи. Он слишком много думал о графе за последнюю неделю, и это было нехорошо. Лучшим решением было никуда не ехать. Забыть, как страшный сон, Эдмона Дантеса и карающий образ Монте-Кристо, который он придумал и в который вжился с таким непревзойдённым актерским талантом. Но Вильфор был слишком любопытным, а Эдмон Дантес был слишком фантастическим персонажем из его прошлого, чтобы можно было так просто от него отречься. Ровно в семь вечера у ворот остановилась карета, кучер спрыгнул на землю, открывая дверь. — Мне казалось, мы закончили с вами в прошлый раз, — вместо приветствия холодно бросил Вильфор, выходя навстречу Монте-Кристо. — Вы остались в Париже, — с улыбкой заметил Дантес, уже ждавший его, и жестом пригласил его войти в дом. Бывший прокурор последовал за ним, недоверчиво оглядываясь. — Пришлось. Оказалось, я не разобрался со всеми денежными счетами, — не смутился Вильфор, поднимаясь по лестнице вслед за хозяином дома. — Не думайте, что это ваши игры стали причиной моей задержки в Париже. — Что вы, как можно? Неужели королевский прокурор, пусть и бывший, будет обращать внимание на мелочи вроде игр на желание. Бертуччо, — обратится он к слуге, — принеси нам выпить. — Я не стану спрашивать, зачем вы меня пригласили. Вы, видно, и сами не знаете. — Я пригласил, а вы пришли, а это уже о многом говорит. Они сели, снова друг напротив друга, но на этот раз не разделенные столом. Дантес сложил руки на груди, словно боясь, что легкое подрагивание пальцев выдаст его. Дальше случился короткий и довольно неловкий диалог, который Дантес, при всем своем желании обратного, поддерживал очень неумело. — Как поживает мадмуазель Валентина? — С ней все хорошо. — Кажется, она даже собирается замуж? Вильфор скривился. — Мне казалось, вы это знаете. Почему вы так интересуетесь ею? И что вы хотели сказать этим приглашением? — Хорошо! Поговорим о другом! Мы ведь с вами оба видели Наполеона. Пусть и в разных обстоятельствах. — Да, и оба поплатились за это. Вильфор хмыкнул. Разговор явно ему не нравился и он ждал случая поскорее его закончить. — Если честно, я был в полном восторге, когда на Святой Елене он попросил меня отвезти письмо. Для двадцатилетнего юнца, это, понимаете ли, большая честь. Если бы я знал! — Губы Дантеса дернулись в подобии усмешки. — Чем вы помогли ему тогда? За что он благодарил вас в записке? — Разве это сейчас так важно? — неохотно отозвался Вильфор и, чуть помедлив, продолжил, чувствуя, что Дантес ждет, чтобы он рассказал дальше, — Передал когда-то письмо его жене, только и всего. Он всегда был таким. Не забывал оказанных ему услуг. Но еще лучше помнил всех своих недоброжелателей. Когда я был молодым, то не верил, что можно вести списки врагов, зная о них все и в случае необходимости проверяя, кто встал на твоем пути. Потом меня повысили и я понял, что это нужно делать всем, кто собрался вести крупную политическую игру. — У вас теперь много врагов. — И один из них сидит передо мной, это вы хотите сказать? Я теперь помню тот день, как будто это было вчера. Память может творить ужасные вещи. Ты ведь понравился мне тогда, Дантес, — задумчиво проговорил Вильфор, — Бывали дни и ночи, когда я места себе не находил, думая о том, на какую участь обрек тебя. Но идти на попятную было поздно. Я не мог отозвать обвинение. Это бы дискредитировало меня, а вместе со мной и мою будущую семью. Дантес покачал головой. Он почти ненавидел Вильфора за сказанное. Ведь это означало, что бывший прокурор не был законченным человеком, а жалел о содеянном и раскаивался. Что может быть хуже раскаивающегося врага, которого ты вот-вот готов простить? — Со всем учишься жить, — негромко сказал он. — И я многому научился там. Не будь четырнадцати лет в замке Иф, я бы не стал тем, кем являюсь сейчас. И уж точно никто не спас бы маленькую Гайде от рабства. Кто бы мог подумать, что Морсер окажется хуже вас. Но все же, это было… ужасно. Вильфор посмотрел на своего собеседника. Вдруг с ужасной правдоподобностью перед его глазами предстал тот молодой капитан, которого он встретил в 1815 году. Да, он помнил Дантеса, хоть и старался забыть все эти годы. Красивого и открытого юношу, так горячо пытавшегося доказать ему свою признательность. Невиновного, но наказанного. И теперь, пусть он уже давно не был тюремным узником, его кожа так и не приобрела здоровый оттенок, оставаясь бледной, словно бумага, темно-зеленые глаза смотрели остро и как-то болезненно, а тонкие пальцы с просвечивающими голубыми венами казались почти прозрачными. — Прости меня, — вдруг сказал Вильфор. Это было настолько неожиданно, что Дантес чуть не подавился спиртным. — Это лишнее, — хрипло прошептал Эдмон, — не стоило… — Нет, стоило! — горячо воскликнул Вильфор и с болью в глазах посмотрел на Дантеса, — Я винил себя каждый день, и виню до сих пор, и если бы можно было повернуть время вспять, я бы поступил по-другому. Я бы ни за что не отправил тебя в заключение, а нашел бы другой выход. — О, господи! Это явно лишнее, — простонал Дантес. На его бледном лице неровными пятнами проступил румянец. — Но почему? — сдавленно спросил Вильфор. — Мне проще было считать вас негодяем. Повисла тишина, нарушаемая только тихим и монотонным ходом больших напольных часов. — Вот оно как, — криво усмехнулся Вильфор, очнувшись от внезапно нахлынувшего приступа раскаяния, — вы боитесь расстаться с прошлым, но еще больше боитесь краха своих иллюзий. Что же, по вашему, у такого человека, как я не может быть чувств? Ну так продолжайте считать меня негодяем, что же вам мешает? Он встал и, обойдя его, облокотился на спинку кресла, в котором сидел побледневший больше обычного Дантес. — Вы так старательно пытаетесь сделать из меня святого, приглашая к себе и допытываясь, кто я на самом деле, но, кажется, уже забыли, что именно я засадил вас в форт Иф, и именно благодаря мне вы провели там лучшие годы своей жизни. Так может пора перестать цепляться за прошлое, граф? — вкрадчиво поинтересовался он, — Найдите в себе смелость жить дальше. Или не жить, — закончил он чуть дрогнувшим голосом. Дантес медленно поднялся и застыл напротив Вильфора. Тот, словно опытный хирург, вскрывал его едва зажившие душевные раны и так просто ставил его перед голой правдой, что Монте-Кристо, привыкший смотреть на всех свысока и быть снисходительным, сейчас почувствовал себя на месте своих оппонентов. — Да, вы правы, — наконец выдавил Эдмон. — Разумеется. Чу́дно, что вы это поняли. Будьте так добры, попросите вашего слугу подать мой сюртук. Кажется, лишней здесь была только эта встреча. — Вы правы, вы чертовски правы, — будто не слыша его, пробормотал Эдмон, — Но я не могу вас отпустить, — Он схватил собирающегося уходить Вильфора за руку, чувствуя, что тот хочет ее вырвать, но почему-то медлит. — Именно. Прошлое остается прошлым. Мы ведь можем с вами начать сначала. — Его не забыть, — в отчаянии бросил Вильфор, — мы враги. Мы покалечили друг другу жизни, и ни одна приятная беседа, ни одна шахматная партия и даже разговор по душам этого не изменит. — Вы нужны мне, — в сердцах припечатал Эдмон. — Может быть, и вы мне, но это не имеет уже никакого значения! То, что произошло в 1815 никто из нас не забудет. — Я и не хочу забывать. Но я хочу, чтобы вы остались. Наверное, в голосе Дантеса послышалась отчаянная мольба, и Вильфор вздохнул, послушно оставаясь на месте. Он уже спокойнее взглянул Дантеса. — Зачем? — мягко спросил он, и видя, что Эдмон молчит, добавил, — Ответьте же. Дантес опустился в кресло: этот разговор отнял у него последние силы. Убрав растрепавшиеся волосы с лица, он взглянул на Вильфора. — Я был одинок. Когда оказался на свободе, ни одна живая душа не смогла избавить меня от этого чувства. У меня была цель, и я шел к ней, не обращая внимания на то, что одинок, не позволяя себе думать о чем-то другом, но когда достиг ее, все разом потеряло смысл. Знакомства, богатство, статус. Я стал зависим. Сорил деньгами, потому что видел в этом единственный способ искупления своих грехов, но это не помогало. Я ошибся, решившись на такую жестокую месть, но понял это слишком поздно. Вы правы, лучше не жить, чем жить так! Я хотел уехать, но не знаю, куда. Везде мне будет мучительно. Он остановился, переводя дух и дрожащей рукой проводя по лицу. Вильфор слушал его, не двигаясь с места, и Эдмон нашел в себе силы закончить: — Вы первый человек, с которым я не чувствую себя одиноким. И первый, с которым говорю откровенно. — Если бы не я, вы сейчас были бы счастливы. По-настоящему. И уж точно не были бы одиноки, — с сожалением произнес Вильфор. — Я счастлив. Клянусь, если вас волнует только это: я счастлив, как не был уже больше двадцати лет. Вильфор застонал, отходя к окну и пряча вспыхнувший на щеках румянец. На его лице отразилась внутренняя борьба. — Это неправильно, — наконец сказал он, — все, что мы с вами делаем — неправильно. Так не должно быть. — Кто это решает, если не мы сами? Ничего не ответив, Вильфор закрыл лицо руками. Прошло по меньшей мере пять минут, прежде чем он смог собраться с мыслями и повернуться к Эдмону, все еще не находя слов. — Вы приехали сегодня. Я не буду спрашивать, почему. Но спрошу другое: вы останетесь? — осторожно подал голос Дантес. Он устремил на Вильфора полный откровенной мольбы взгляд и не отвёл глаза, встретившись с проницательным зелёными глазами. — Останусь. Только придумайте что-нибудь поинтереснее ваших игр на желание. И больше ни слова о Наполеоне. Я поклялся себе никогда не воскрешать память о нем. Прошло по меньшей мере три месяца, наступила зима. Не проходило и недели, чтобы граф Монте-Кристо и господин де Вильфор не встретились, чтобы провести вечер за бокалом превосходного бургундского вина и беседой, часто перераставшей в спор, но никогда — в ссору. Первое впечатление потонуло под тонной новых, настолько ярких и неоднозначных, что Дантес не мог поверить, как не разглядел сначала всех тех качеств, которые таились под непроницаемой маской Вильфора. В свое оправдание он мог сказать, что у них практически не было времени, чтобы узнать друг друга поближе, зато когда это время появилось, Эдмон не терял его зря. Правда была в том, что ни с одним человеком Эдмону не было так интересно беседовать, как с Вильфором. Никто не мог стать его достойным оппонентом, кроме Вильфора, который был находчив и остроумен, за холодной и расчётливой маской которого скрывался чуткий и умный человек. Ни с кем Дантес не мог проводить столько времени, не заскучав. Вильфор находил спасение от скуки в работе и почти не выезжал на прогулки. Чаще сидел на веранде и вечерами предлагал Дантесу присоединиться. Он всё-таки съездил в Марсель на свадьбу к дочери и вернулся оттуда заметно повеселевшим. Они никогда больше не возвращались к тому, что произошло в 1815 году. Дантес рассказывал ему о тех странах, в которых ему довелось побывать за десять лет, и посвящал его в восточные традиции и тайны. Оказалось, Вильфор не был таким сухарём, каким мог показаться поначалу. Он смеялся, когда Дантес отпускал шуточки про парижские нравы, и еле заметно вздрагивал, стоило Эдмону положить руку на его плечо. Он был удивительно живым человеком, никогда не показывающим свой настоящий характер в обществе, но внезапно раскрывшим его перед Дантесом. Дантес испугался, когда в один день понял, что ждет наступления вечера, чтобы встретиться с Вильфором и провести остаток дня в его компании. Он был бы не прочь участить встречи, но Вильфор был занят, и нельзя было точно сказать, так же ли горячо он ждет встречи с ним каждый день. Конечно, понять наверняка это можно было очень легко: спросить напрямую, но Дантес был не так прост и выбрал более завуалированный способ. На следующий день он заехал в поместье Вильфора сразу после окончания рабочего дня, зная, что тот уже вернулся. Камердинер уже знал Дантеса и пропустил в дом без вопросов. Вильфор вышел к нему без сюртука в сорочке, расстёгнутой сверху на две пуговицы. — Вы сегодня поздновато, — легко улыбнулся он, глядя на запыхавшегося Дантеса, — Что-то случилось? — Я еду в Рим. И приглашаю вас со мной. — Вы сошли с ума? — Вильфор опустил очки, которые, по-видимому, забыл снять, на кончик носа, — Вот так сразу? — Я давно планировал уехать, но из-за наших встреч я отложил решение. Однако сейчас оно вновь имеет силу, и на этот раз я твёрдо намерен ехать. И я не прочь, чтобы вы составили мне компанию. Это была ложь от начала и до конца: поехать в Рим он решил только сегодня утром, а насчёт Вильфора… Нет, он не предлагал ему поехать как бы между делом. Он хотел, чтобы Вильфор поехал с ним. И если бы тот вдруг отказался, Дантес нашел бы любой предлог, под которым не поехал бы и сам. — Разумеется, это шутка? — Это приглашение, я же сказал. — Я не могу ехать. Сейчас слишком большой наплыв дел, нельзя бросить всё. — Почему? Разве другой помощник не сможет вести эти дела за вас, пока вы позволите себе небольшой отдых? — Как показывает практика, оставлять помощников вместо себя чревато последствиями, — горько усмехнулся Вильфор. Но видно было, что он засомневался, а это было уже полдела. Дантес не был намерен отступать, и продолжал, подкупая Вильфора своей мягкостью. — Но не в этот раз? — Может быть. — Значит, послезавтра? — Вы авантюрист! — воскликнул Вильфор. На его лице мелькнула короткая улыбка. — Послезавтра в двенадцать экипаж будет ждать вас у ворот.