Просыпайся на раз-два-три

— Дай-ка подумать, ты неспроста обращаешься с этим ко мне, верно? Эта сделка — что-то, что могу исполнить только я, — искра подозрений закрадывается в глазах Слуги, а пальцы крепко сжимают рукоять кованного оружия, которое она могла без зазрения совести вонзить в лицо этого самодовольного подонка. — Иначе, ты бы нашёл кого-то другого для воплощения своих ушлых замыслов. — Доктор был прав, ты действительно умеешь смотреть вглубь чужих намерений, считывая их как незатейливую рукопись. Впечатлён ли Омега? Нет. Вовсе нет. Он знает об этой особе достаточно, чтобы предусмотреть её дальнейшие действия или слова. В противном случае, сегмент мог бы воспользоваться иными «марионетками» ради получения желаемого. Но не каждый разделял его «интересы». Арлекино среди остальных — превосходный кандидат. — В кругу Предвестников бытует слух о том, что твоя преданность организации держится на исключительной выгоде. Любые просьбы должны иметь свои дивиденды, и чем выше — тем лучше, верно? — он делает несколько шагов вперёд, останавливаясь где-то в нескольких сантиметрах от девушки. — Я готов их предоставить. Однако, мне потребуются гарантии того, что всё будет выполнено в лучшем виде. — Условия, — требовательно произносит Арлекино. — Мне нет нужды выслушивать эти получасовые речи, основанные на пустом трёпе кого-то из отморозков подобных тебе. Хочешь получить гарантии — озвучь свои мотивы. Дальше посмотрим. — Видите ли, до меня так же дошла информация о том, что ты находишься в достаточно конфликтных отношениях с Девятым Предвестником — он поворачивается к ней спиной, скрывая зловещую ухмылку, которая наполнена откровенной кровожадностью и бесчеловечностью. — Неужто такой же дурной слух, Леди Арлекино? — Даже если так, тебе-то какое дело? — Ох, вы не поверите, но условия сделки напрямую связаны с Господином Панталоне, — Срез издаёт легкий смешок, наконец поворачиваясь к Предвестнице. — Но перед этим я хотел бы уточнить: действительно ли ты хочешь участвовать в реализации плана своей возлюбленной? Что-то мне подсказывает, что ты делаешь это исключительно из уважения к ней, но явно не из благородных побуждений. Арлекино замирает, вслушиваясь в каждую фразу этого заносчивого ублюдка. Он слишком много знает — слишком много для того, чтобы остаться в живых. Сейчас она не может вонзить клинок в его искусственную плоть (из разумных соображений). Его слова правдивы: девушка действительно пошла на поводу у Коломбины. Не в её интересах как-то способствовать воссоединению одурманенных любовью коллег. Но все эти слова наводят на многочисленные мысли — среди них нет положительных. — В твоих словах есть доля правды, признаю, — отрицать очевидного Слуга не посчитала здравомыслящим. Он в любом случае найдёт необходимые рычаги давления, особенно через ложное отрицание. — Меня совершенно не волнуют взаимоотношения Дотторе и Панталоне. Моё участие в этом плане — незначительная условность. Считай, что мнимая поддержка.Помогать кому-то вроде Девятого Предвестника я не намерена-из личных соображений. Мы уже давно не можем сойтись на общих взглядах. Презрение и ненависть держатся на избыточных противоречиях и бахвальстве Панталоне. От последнего меня так вообще тошнит. — Интересно-интересно, — Срез вслушивается в каждую фразу, вглядывается в каждую эмоцию на лице девушки, анализируя и делая какие-то заметки у себя в голове. — Я польщён твоей честностью, Арлекино. Именно это мне и требовалось услышать. — О чём ты? Неужто это имеет какое-то отношение к сделке? — Абсолютно верно. Слуга приподнимает бровь в недоумении и пытается сопоставить все фрагменты в единую картину. — Мы с тобой похожи, Арлекино, — Срез прерывает ход её мыслей нагло укладывая ладонь на женское плечо. — Ты горазда отрицать это сколько душе угодно, а есть ли в этом необходимость? Мы оба питаем неприязнь к Панталоне: к его напыщенному характеру и сосредоточенности исключительно на своих пристрастиях. Он — тот человек, которого не волнуют другие, а особенно его дивные коллеги. Так с чего бы нам печься об его интересах? — в голосе Омеги ощущалась явная угроза и отголоски ненависти, играющие с чужим рассудком подобно кукловоду с тряпичной куклой. — Почему бы не раздавить надоедливого жука и не позволять ему дальше досаждать другим? — Предлагаешь мне прикончить его?! — глаза девушки округляются, а она сама отступает от сегмента на пару шагов. — Да ты безумец! Ты хоть представляешь, что произойдёт, если кто-то узнает об этом?! Если в этом заключается суть твоей сделки, то я даже слышать об этом не хочу! Её взбешенный взгляд всё ещё сосредоточен на довольном Срезе, который наверняка ожидал подобную реакцию от Предвестницы. Ох, ещё бы, все пекутся о своей репутации и последствиях. Какая жалость. Отказ ведь тоже влечёт за собой неприятности. — Ну-ну, Арлекино, ты не можешь так просто отказаться, — злобная ухмылка фигурирует на лице сегмента, более чем довольного своей временной властью. — Не забывай: эта сделка — ключ к моему молчанию. Просто подумай о том, какие интересные факты могут всплыть на поверхность из-за одного несчастного «нет». Можешь ли ты допустить это? Ох, ладно, думаю некоторые новости не так сильно омрачат твоих дорогих коллег. Подумай о Коломбине. Какого будет ей? Собственная подруга — практически девушка, а так нагло соврала о своих намерениях помочь. Ц, неправильно это, не думаешь? Она ведь так надеялась на твою поддержку. Как сильно это способно подорвать её доверие к тебе? — Ты редкостная сволочь, — сквозь зубы произносит Слуга, стараясь звучать как можно тише. — Действительно думаешь, что сможешь добиться моего согласия простой манипуляцией?! — Я уже сделал это. Твоя агрессия — наглядный показатель, — он берёт подбородок девушки пальцами, всматриваясь в глаза-кресты. — Стал бы кто-то, кому был бы безразличен подобный шантаж испытывать столько негатива? Нет. Я же вижу, что ты стоишь на распутье двух дорог. Остаётся лишь выбрать верный путь, ибо обратного не предвидится, — мимолетная мысль пролетает в голове сегмента, которую он решается озвучить. — Какая ирония, Панталоне даже тут умудрился тебе всё испортить. Если бы я не испытывал к нему столько ненависти, а ты не разделяла мои взгляды, то этого разговора не произошло бы. Его ядовитая улыбка… Ещё чуть-чуть и от неё начнёт тошнить, ровно так же, как и от этого скотского поведения — этих омерзительных фраз, которыми он брызжет как кислотой. — Леди Арлекино, могу ли я счесть ваше молчание за положительный ответ? — У меня есть время обдумать своё решение? Ответ на вопрос напрашивается сам собой, судя по переменившемуся в эмоциях сегменту. Времени нет. Этот разговор не закончится, пока девушка не ответит на поставленный вопрос. Причём, вероятнее всего, отрицательный ответ он не примет. Невольно задумываясь, Арлекино чувствует где-то в глубине души какое-то садистское наслаждение: она желает прикончить их обоих. Чтобы каждый из этих двоих захлёбывался собственной кровью, отвечая за свои грехи. Сильнее всего, Предвестница хотела вонзить клинок в горло Омеги, который смел манипулировать ей, подобно тому, как ребёнок играет с детской игрушкой. В принципе, если она согласится, у неё появиться возможность убить двух зайцев одним выстрелом. Самое главное, чтобы срез не вмешивался в её планы. Хм, почему бы не выставить это ответным условием? — Я согласна, но с одним условием: позволь мне совершить план по его убийству самостоятельно, — требовательно диктует девушка, сосредоточено взглянув на раздражающую маску напротив себя. — Никакого контроля за моими действиями, иначе сделка автоматически становится недействительной! — Условия? Ха-ха, ты действительно считаешь, что можешь сейчас ставить их? Твоё положение в данном случае ничтожно. Сделка не будет аннулирована, если я откажусь от выполнения твоих требований, потому что у меня больше рычагов давления. Ты останешься в проигрышной позиции в любом случае. — Я рассчитываю на твою совесть. К тому же, твои требования весьма и весьма несоразмерны с работой, которую мне предстоит проделать. Если хочешь добиться справедливости в этой сделке, то будь добр уступи дорогу и мне. — Хм, ладно, убедила, — он протягивает руку даме в знак заключения сделки, пристально наблюдая за её невозмутимым выражением лица. Интересно, куда же исчезла та доля сомнения и рассудительности? — Твоя работа — убийство Панталоне, а моя — удерживание рта на замке и никакого стороннего вмешательства. — По рукам. Пожимая чужую ладонь, Арлекино внимательно смотрит на довольного собой сегмента, не скрывая злорадной ухмылки. «Увы, ты не прав. Моя работа — твоё беспощадное уничтожение. А Панталоне — будущая пешка, которая падёт от моего клинка. Любое покушение на мою волю влечёт за собой последствия, прими это как данное». Всё что ей нужно — хорошенько обдумать план действий, чтобы реализация прошла как по маслу, а если ещё точнее, как лезвие по искусственной плоти, вонзающееся глубоко в сердце.

***

Идёт день. Идёт неделя. Но, Дотторе не ощущает ожидаемого облегчения от других препаратов, которые он собственноручно изготавливал. Это всё не то — пустая трата времени, сил и ресурсов, в том числе и финансовых. Ещё неделю назад он думал, что способен заменить злополучные ампулы на что-то плюс-минус похожее: более щадящее и не вызывающее привыкания. Увы, эти мысли были ошибочными. Какое-либо вещество с минимальным эффектом, не окажет должного влияния — не заглушит все внутренние раны, которые, казалось, образовывались снова и снова, каждый чёртов день. Это всё равно что лечить опухоль на поздней стадии какими-нибудь лёгкими обезболивающими. Совершенно бессмысленно. Душевные раны тоже болят. Практически поглощают душу в омут бесконечных беспокойств, воспоминаний и мыслей о том, что всего можно было избежать. То собрание, которое состоялось неделю назад… Дотторе отчётливо помнит каждое своё слово, каждое действие и каждый шаг. Почему он был уверен в том, что его упорство поможет? Может, стоило всё-таки промолчать? Доктор смотрит на своё отражение в зеркале, всячески пытаясь переосмыслить всё происходящее. Это действие уже стало каждодневной рутиной — желанием докопаться до той череды мыслей, которые выведут его на верное решение этой ситуации. Он уже и не задумывается над тем, как выглядит и сколько работы у него впереди. Это тот период, когда думать о работе не получается. Сколько бы Дотторе не пытался переключиться на свою привычную деятельность, мозг попросту не давал ему это сделать — он глушил интересы неприятными мыслями, не позволяя продолжить начатые проекты. Некогда то, что было смыслом жизни Доктора, стало для него пустотой. От одной мысли о том, что ему необходимо что-то сделать, опускались руки, вплоть до того, что он мог длительное время сидеть на месте и буквально смотреть на колбу в руках. И от этого было ещё хуже. Это омерзительное ощущение. Теперь он понимает, почему есть люди, которые презирают любовные отношения. Ему стало ясно, почему Царица издала такое правило; Стоит чему-то в отношениях пойти не так, начинаются проблемы и переживания, следом они начнут распространяться на твою жизнь, а после и на окружающих. Быть Предвестником — это работать ради достижения своих целей и ради Её Величества. Но, всё ли становится так легко, когда мысли о личном благополучии с кем-то близким заполоняют разум подчистую? Получив поддержку однажды и успешно потеряв её сейчас, ты становишься заложником собственных переживаний — попыток вернуть всё на круги своя, лишь бы не лишиться того, что позволяло быть счастливым хоть когда-то. Дотторе это осознаёт и начинает винить себя ещё больше: за все прошедшие скандалы; за то, что не может вернуться к работе; за потерю рациональности и стойкости. Это душит так, словно шею перетянули прочным канатом. — Ц, вы действительно настолько жалкий? Этот голос: высокомерный, но знакомый до зубного скрежета. Он снова здесь. Но зачем? На кой чёрт? Почему самый эгоистичный сегмент не может отстать от него хотя бы на несколько дней? Эгоистичный и безумный… Дотторе и подумать не мог, что когда-то создаст своего заклятого врага собственными руками. Но и избавиться от него сейчас — обречь всю миссию в Сумеру на откровенный провал, учитывая, что все действия были уже продуманы. - Вам бы следовало взять себя в руки, Господин Второй Предвестник… Доктор замечает силуэт во тьме лаборатории, который тут же скрывается из виду. Он сосредоточенно вглядывается в то место, где ранее стоял Омега, пытаясь разглядеть там что-то ещё. Глаза болели из-за постоянных недосыпов а внимательность существенно притупилась. Казалось, смотреть вдаль длительное время — новый вид пытки над самим собой. Он жмуриться от острой боли, а затем чувствует, как кто-то резко хватает его за шиворот и бросает на холодную плитку. Срез выходит вперёд, возвышаясь над собственным создателем и глядя прямо в его уставшие глаза. На лице нет привычной надменной улыбки, лишь искреннее недовольство и желание истязать того, кто сейчас гораздо слабее сегмента. Он хватает Доктора за ворот рубашки, а затем тащит в сторону зеркала, заставляя его посмотреть на своё отражение. — Скажите честно, Мастер, вас устраивает такое положение дел? — Омега не сводит взгляда с зеркала, крепко удерживая создателя за шиворот. — Вы только взгляните на себя… Где это видано, чтобы копия превосходила оригинал? Посмотри на то, кем ты стал, Дотторе. Ничтожный слабак, который поддался привязанности, как бездомный щенок, увязавшийся за первым попавшимся человеком, почесавшим его за ухом. Где твоё превосходство? Рассудительность? Где твои приоритеты? Всё кануло в лету из-за того, что вы не смогли справится с такой слабостью как любовь. Это так низко. Так опрометчиво. Он вновь швыряет мужчину на пол, отворачиваясь и готовясь уходить, однако, на минуту останавливается, поворачивая голову по направлению к Доктору. — Ты упал в моих глазах, ровно так же, как и в глазах остальных своих сегментов. Кто бы мог подумать, что такой великий учёный когда-то оставит свою деятельность, просто поддаваясь наплыву тоски, — он выдыхает, стараясь говорить сейчас чуть спокойнее и менее вызывающе. — Что же, должен сказать, рано или поздно, но этой мелодраме придёт конец. Поэтому, мой тебе совет, не цепляйся двумя руками за людей, которые обрекут тебя на безудержное разочарование. Ты можешь поплатиться за это, как собственно и твой возлюбленный. — О чём ты? — спрашивает Дотторе, поднимаясь с места, бросая ненавистный взгляд на сегмента, который чрезмерно много себе позволяет. — Очередная угроза? Ты прекрасно знаешь, что со мной шутки плохи, Омега. И то, что ты пользуешься моими слабостями как тебе угодно, не делает тебя лучше. — Ха-ха-ха, я это от вас слышу? — злорадно усмехнувшись, Срез самодовольно смотрит чуть ли не в душу Предвестника. — Не противоречь самому себе. Мы оба прекрасно знаем, что эта попытка отстоять себя и своего любовника — полный провал. Ты даже не хочешь предъявить мне что-то, насчёт выходки, произошедшей минуту назад. Тогда о чём можно говорить? Ты слаб, Дотторе. Ничтожно слаб. Ты отпустил всё то, что делало тебя тем, кем ты был раньше. Ты изменился ради другого человека. И думаешь, что все воспримут это как дань? Нет. Все будут пользоваться этим — твоей беспомощностью и уязвимостью. Это принцип жизни, особенно в стенах лаборатории, которые ты некогда сам и построил. С чего бы мне восхищаться человеком, винящим себя во всех грехах? Почему я должен ровняться на того, кто предал свои интересы? Я поддерживаю твою репутацию лишь до определенного момента. А дальше, ты и сам знаешь, что будет. Доктор просто промолчал. Срез был прав — он стал другим человеком: чрезмерно уязвимым и живущим ради кого-то другого. Он перестал быть собой, окончательно теряясь во всём, что его окружает. И ему необходимо как-то выбраться из этой канавы, дабы вернуть себе былую славу и уважение. Но сделать это вдвое сложнее, чем думать об этом… — Мне жаль тебя, Дотторе. Но больше всего, мне жаль моего создателя, которого я не видел уже достаточно долгое время, ибо его личность сейчас находится в далёком прошлом. Там, куда мне пути нет. Впрочем, когда всё подойдёт к своему финалу, места сожалениям уже не будет. Придется лишь смириться и двигаться дальше, возвращая былое, — он в последний раз смотрит на него, а затем бросает на пол наполненный шприц с той самой жидкостью. — Я знаю, что ты всячески отгораживаешь себя от этого. Но, судя по всему, этот препарат единственное, что может вернуть тягу к тому, что было целью всей жизни. И ты будешь не в силах сопротивляться, глядя на то, что убережет твоё сознание от душевных издевательств.