Мама, будто зная о своей скорой смерти, написала ему письмо, которое дядя отдал на восемнадцатое день рождения. Письмо было запечатано и было видно, что его не трогали. Хрустнул под обманчиво тонкими пальцами сургуч, зашелестела бумага, и Цзинь Лин увидел ровные строчки, написанные аккуратным, немного закругленным почерком. Мама явно была спокойна, когда писала его и, наверное, немного улыбалась.
Моему А-Лину на восемнадцатилетие.
Возможно, меня не будет рядом с тобой в этот день, прости меня за это. Я чувствую, что вряд ли доживу до этого дня, но надеюсь, что А-Чен хорошо тебя воспитает. А-Сянь все еще спорит с ним при каждом удобном случае?
Наверное, странно поднимать эту тему сейчас, в этом письме, когда оно одно-единственное. Но я хочу поговорить с тобой о том, что мои любимые братья, какими бы умными и талантливыми ни были, не смогут объяснить. Я хочу поговорить о любви.
Любовь — прекрасное, но ужасное чувство. Оно причиняет неимоверную боль и океан счастья. Она может погубить и заставить воскреснуть. Пожалуйста, всегда помни, что любовь не может быть неправильной или плохой. Она может причинять боль, но никогда, слышишь меня, никогда не ненавидь того, кого любишь. Это замкнутый круг, ни к чему хорошему он не приведет. Не повторяй ошибку моих братьев.
Наверное, ты не понимаешь, как определить это чувство как любовь, да? Я тоже не знала, только потом поняла. Сначала появляется трепет и радость при виде любимого. Потом ты просто таешь от того, как он говорит, смотрит, касается. Хочешь видеть больше, хочешь больше касаться. Неосознанно появляется улыбка при виде одного только силуэта и ты сердцем чувствуешь — это он. Узнаешь из тысяч. И становится очень больно, когда он касается других, когда смотрит не так, как хочется твоему сердцу. Ревнуешь по любому поводу, хочешь контролировать, чтобы смотрел только на тебя и видел только тебя, как ты видишь только его.
Не бойся этого, А-Лин. Это не то чувство, которое стоит боятся. Главное — не потеряй в нем себя. Не унижайся и не давай унижать своих любимых. Несмотря ни на что, не опускай головы и даже не думай умолять о любви. Если ты так поступишь, то ты потеряешь себя и больше никогда не сможешь стать целым. Поэтому терпи, как бы больно ни было, терпи несмотря ни на что и всегда смотри только вперед, гордо выпрямив спину. Этому ведь тебя учил А-Чен?
Но не стоит быть непримиримым. В любви на уступки должны пойти оба и никак иначе. Найди золотую середину, где не будет унижения ни со стороны себя, ни со стороны любимого.
Звучит сложно, да? Прости, я не знаю как объяснить то, что чувствую. Это слишком сложно и запутанно, но, думаю, ты и сам это понимаешь, да?
Я люблю тебя, малыш. И я, и твой папа. Мы оба любим тебя и просим прощения, что покинули так рано.
Твоя мама, Цзян Яньли.
Цзинь Лин сам не заметил, как по щекам покатились слезы. Дядя тоже молчал, только молча протянул руку, когда племянник поднял растерянный взгляд. Но даже сам жест был не требовательный, а, скорее, просительный, мол, дай, пожалуйста и мне взглянуть
на последние строчки моей сестры. Быстро пробежался глазами по строчкам и тонкие губы, всегда искривленные в надменной усмешке, ломко сложились в горькую улыбку.
— Яньли всегда замечала это раньше нас…
— Дядя?
— Я не буду говорить, кто это. Я уже смирился, но упоминание этого все же больнее, чем я думал. И я не буду навязывать тебе мнение, что не любить лучше. Как бы я ни старался это отрицать, но сестра права. Это чувство прекрасно, хотя и болезненно. Но, думается мне, ты уже и сам это понял, да? — Цзян Чэн уже второй раз за вечер горько улыбнулся. И пояснил вспыхнувшему племяннику. — Взгляд выдает. Если знать куда смотреть, то тем более. Наверное, Яньли так и поняла, что происходит.
Тут Цзинь Лин увидел то, чего никогда не забудет — его гордый, непокорный дядя сгорбился, спрятал лицо в ладонях и как-то обреченно выдохнул. Он выглядел так, будто вот-вот заплачет, поэтому Цзинь Лин не успел подумать, как оказался рядом и сжал его в объятиях. Наверное, они нужны были им обоим. И дядя начал рассказывать. Тихо, неохотно, скорее для себя, чем для Цзинь Лина.
— Вэй У Сянь всегда был в этом везучим и несчастным одновременно. Он легко получал всеобщую любовь и поддержку, но в момент наивысшего счастья, полной гармонии все рассыпалось в его руках и, как бы он ни стремился, собрать то, что распалось было невозможно. Ты знал? Вэй У Сянь жил на улице, пока мой отец не нашел его и не приютил. Он поэтому собак боится, потому что однажды они его чуть до смерти не загрызли. Но его родители были друзьями с моим отцом, бывшим Главой Ордена Юньмен Цзян. И в момент наивысшего счастья все распалось, а Вэй У Сянь остался один на улице. Потом, стоило нам помириться и успокоиться после Черепахи-Губительницы, как Пристань Лотоса… была сожжена. На наших глазах были убиты те, кого мы любили всей душой. Его счастье рассыпалось второй раз. А потом все покатилось по наклонной. И, возможно, он бы стал счастливым на горе И Лин, но… В момент той самой гармонии все оборвалось. Он был таким везучим, легко получал все внимание и заботу, легко завязывал отношения, но все равно рано или поздно оставался один.
— Как… Как ты смог его забыть? — Цзинь Лин правда не знал, почему спросил. Наверное, это был крик души, вышедший с тихим, дрожащим шепотом.
— Когда забуду — скажу. — Голос у Цзян Чэна дрожал и звучал так, будто он улыбается через силу. — Забыть невозможно, слишком больно и радостно видеть любимого, смотреть, как он счастлив, пусть и не с тобой. Это так мучительно, так сладко, словно яд, текущий по венам…
