Зарисовки по Магистру

      — Так нельзя, А-Чэн. — Вэй Ин смотрит на него обеспокоенно, с болью, а Цзян Чэн уже даже не злится на вмешательство в его жизнь. Он понимает, что тот имеет ввиду. Он понимает, что тот просит не хоронить себя под бумагами и делами Клана, просит не напиваться до потери сознания, просит не молчать, не держать в себе, а отпустить, рассказать хотя бы ему, брату, насколько больно и тяжело было все эти годы, просит сорваться на нем, накричать, попытаться избить, выпустить пар, как когда-то давно, когда против Вэй Ина был весь мир.       Он знает, что Вэй Ин имеет ввиду на самом деле. Знает, но не может перестать думать. Думать, что стоило бы держать эту фразу у себя в голове, что надо было выбить ее из камня и повесить на стене, заучить наизусть, выучить этот урок. Думать, что стоило бы повторить ее себе, когда все только началось. Когда он только начал обращать внимание на него, только начал ловить чужую улыбку, взгляд, подставляться под прикосновения. Думать, что ему было необходимо следовать этому правилу, не позволять себе вестись на поводу у глупых эмоций, не позволять разуму исчезнуть, а чувствам, спрятанным в самый дальний уголок, вырваться наружу. Думать, что эта фраза должна была загореться фонариком в голове, когда он решил поверить пьяному, неадекватному человеку и доверить самые потаённые и ласковые чувства, не задумываясь, как больно будет наутро.       Но нет. Цзян Чэн же самый-самый. Он же знает все наперед, никогда не ошибается, и у него не болит сердце. Поэтому сейчас он судорожно сжимает в кулаке черные одежды брата, безмолвно выражая свое отношение к его словам. Вэй Ин в ответ вздохнул обреченно, словно и не надеялся на другой вариант, но все равно притянул в теплые объятия, слегка поглаживая по спине. Он помнил, как шидзе точно так же успокаивала их, уютно покачивая и поглаживая по подрагивающей спине. И он знал, что Цзян Чэн тоже это помнит, поэтому сейчас и дрожит крупнее, плачет горше.       Цзян Чэн не знал, что Лани напиваются с одной чарки, а наутро не помнят ничего. Не знал, что пьяный, расслабленный и уютный Сичень будет таким милым, таким очаровательным. Не знал, что не стоило вестись на большие доверчивые глаза и губы, шепчущие «Люблю». Не знал, что срываться и шептать признание в ответ нельзя. Не знал, что ласковое, едва ощутимое прикосновение к губам может так обжечь, словно клеймом выжечь отчетливое хочу. Не знал, что просыпаться утром, будет так больно. Не знал, что первые мгновения будут ощущаться, словно он вознесся, а уважительный тон Сиченя и его осторожный вопрос, не натворил ли он чего-нибудь, как если бы кто-то сказал, что он не достоин. Не знал, что решение ночью лечь отдельно, предварительно поправив свои и чужие одежды, утром спасет его от неловкости. Не знал, что потом будет задыхаться, раз за разом вспоминая тот невинный поцелуй, большие глаза напротив и собственный пожар в груди. Не знал, что помирится с Вэй У Сянем только потому, что брат знал его лучше всех живых, знал о том, насколько больно иногда Цзян Чэну, как сильно тот любит и любит один единственный раз.       А Вэй Ин знает. И он знает, как больно брату, как сильно его разрывает, как сильно рвется изнутри болезненное «Люблю», как слезы выступают, как тихо рвется все внутри, как громко хочется кричать. Он проходил через это.