Зарисовки по Магистру

      С кровати раздался тихий стон и Сичень, взволнованно шагнувший к ней, замер, услышав слова, следующие за стоном:        — Больше никогда не буду пить с Вэй Ином… Где я вообще?       Он был пьян. Пьян и не факт, что говорил все те вещи по своему желанию. А он, дурак, раскрылся. Поверил. Доверчиво обнажил то сокровенное, что прятал так давно, даже не задумавшись о подвохе. Да и кто бы смог устоять, когда твоя тайная любовь твердит о том, что ты ей нравишься и улыбается так счастливо, словно увидел воплощение своей мечты? Вот и Сичень, всегда слабый к Цзян Чэну, не удержался. А сейчас тихо замерзает, спрятавшись за перегородкой.       Боги, давайте признаемся честно. Он хотел поверить. Хотел, чтобы его любили в ответ и поэтому так легко доверился, открылся и наговорил лишнего. Он просто влюбленный дурак, который сейчас медленно умирает от боли, скрутившей внутренности тугим узлом и окатившей сверху раскаленным металлом. Он знал, что Цзян Чэн… Цзян Ваньинь в курсе о его присутствии, но пока что молчит. Он знал это, но все равно не мог ни выйти к нему, ни сбежать прочь. В конце концов он выдохнул и натянул на лицо доброжелательную улыбку, которая коркой стягивает кожу уже много лет. Никто не узнает, что натягивать ее сейчас было больнее, чем когда-либо. Вышел из-за перегородки, мягко отвечая на вопрос:        — Вы в моих покоях, молодой господин Цзян. Посреди ночи я проснулся от шума, а когда вышел проверить, то увидел Вас спящим у меня на пороге. Я не мог оставить вас там, все же ночи в Облачных Глубинах еще холоднее, чем дни, так что вы могли простудиться, поэтому я отнес Вас в цзинши. — Сичень мысленно попросил прощение у предков. Фактически, он не нарушил правила. Он просто не все рассказал. Цзян Ваньинь действительно уснул у него на пороге и он действительно не мог оставить его там. Правда, тот почти сразу проснулся, тут же признаваясь в любви и счастливо улыбаясь, будто расцветая изнутри. Лучшее зрелище, которое когда-либо видел Хуань. Мысль полоснула острой болью внутри, но выражение лица даже не изменилось.        — Вы можете покинуть цзинши, когда захотите, — ты можешь остаться тут навечно, тебе здесь всегда рады, — но мне необходимо откланяться, поэтому прошу меня простить. — Я больше не могу тебя видеть, но останови, задержи, спроси что-нибудь, только, прошу, не отпускай так равнодушно… Сичень никогда не признается, что на мгновение стал самым счастливым человеком, когда услышал голос, немного неуверенно позвавший его.        — Молодой господин Лань… — Сичень обернулся, чтобы посмотреть на домашнего, уютного Цзян Чэна с распущенными волосами, мягкой волной спускающимися по спине и плечам, и очень, очень постарался сохранить хладнокровие. Особенно когда от следующей фразы сердце ухнуло вниз и разбилось вдребезги, звонко и весело. — Благодарю за гостеприимство и приношу свои извинения за неподобающее поведение. Надеюсь, я не доставил Вам неудобств, а если доставил, то прошу прощения еще раз. Но мне бы не хотелось злоупотреблять Вашим доверием, поэтому я постараюсь освободить цзинши как можно скорее, а позднее не попадаться Вам на глаза. Еще раз прошу меня простить. — Цзян Ваньинь церемонно поклонился, а у Сиченя сердце замерзало. Но он лишь поклонился в ответ, мягко улыбнулся и вышел из покоев, тут же стремительно направляясь к брату. Он всегда успокаивал его, как словами, так и мелодиями. Хотелось плакать, цепляться дрожащими руками за одежды и тихо молить. Но он не смел.       Наверное, это был просто пьяный бред и Цзян Чэн даже не видел Сиченя. Возможно, это вообще был спор, или очередная шутка молодого господина Вэя, которого так любит ненавидит Ванцзи. Не важно. Куда важнее то, что Сичень никогда не забудет тот сладкий сон, где Цзян Чэн ластился к его рукам, обнимал и тянулся за поцелуями, где он так нежно улыбался, где он искренне смеялся над неловкостью и жадностью Сиченя. Он никогда не забудет, насколько болезненным было пробуждение. Как больно было от равнодушия в любимых глазах, когда уже успел замечтаться, когда уже поверил, что любят, что обожают также сильно, как он сам. Когда успел настроить воздушные замки, успел распланировать всю жизнь наперед, а в ответ получил равнодушие, бьющее по сердцу, и вежливую улыбку. Он и не хочет забывать. Даже в Гусу Лань были болезненные уроки, и Сичень знал, что они самые запоминающиеся.       Брат только проснулся и неспешно одевался, стоя посреди цзинши. Сичень вдруг понял, что колокол к подъему только прозвенел и он слишком рано даже для утреннего визита. Но было уже поздно, Ванцзи уже заметил его и обеспокоено пригласил внутрь. Они не были близнецами, как считали многие, но были вместе с самого детства, учились понимать друг друга и чувствовать, подстраиваться друг под друга в бою и в жизни, различать другого за толстыми слоями масок и правил, видеть настоящего за плотной завесой вежливости и равнодушия. И сейчас Ванцзи видел растерянность, оглушающую боль брата, еще не осознавшего ее до конца. Едва дверь цзинши закрылась, как с брата слетела мягкая добродушная улыбка. Показалась откровенная растерянность и какое-то отчаяние. Ванцзи знал, что не стоит ничего спрашивать, не стоит требовать ответов и подавать голос. Нужно просто сыграть на гуцине, позволить брату принять ситуацию, с которой столкнулся, и найти выход. Ванцзи верил, что Сичень найдет выход. А если нет, то он всегда рядом и постарается помочь брату.       Но он не успел даже дойти до гуциня. Сичень осел на пол, не обращая внимания на слезы, ручейками бегущие по щекам и какой-то невнятный звук, нечто среднее между стоном боли и криком отчаяния. Стукнулся затылком о тонкую дверь, откровенно жалобное выражение появилось на лице, а самого его затрясло.       Ванцзи еще никогда не видел, чтобы брата так ломало. Даже после смерти матушки он не так сильно плакал. А сейчас… Сейчас он ломался, медленно и с хрустом. Ванцзи метнулся к нему, сжал в объятиях, непривычных для себя и него, но — он чувствовал, — таких необходимых сейчас. Прижал к себе обмякшего брата, дрожащего, тихо воющего, такого родного, такого сломанного, прошивающего своей болью насквозь.       В тот день они так и не вышли из его комнат. Сидели вместе допоздна, Сичень, срывающимся голосом рассказывал, а Ванцзи тихо сидел рядом и слушал. Дядя зашел к ним один раз, но Ванцзи встретил его до того, как тот успел увидеть Сиченя. Вежливо предупредил его, что сегодня они не смогут прийти. Он не говорил причину, но дядя неплохой Заклинатель, он чувствовал внутри энергию Сиченя, видел на ханьфу Ванцзи мокрые пятна от слез, поэтому только покачал головой и сказал, чтобы завтра они были на уроках.       В такие моменты Ванцзи немного ненавидел дядю. Он был холодным и равнодушным, не терпел нарушений правил и не делал исключений даже для детей. Иногда от этого становилось больно.       Они так и спали вместе, на одной постели: Сичень, все ещё немного дрожащий и всхлипывающий, и обнявший, спрятавший его от всего мира Ванцзи. Завтра им вновь придется стать теми, кем они не являются — идеалами, спокойными, хладнокровными и совершенно точно целыми. Ванцзи знал, что брат придет и вечером, просто чувствовал, что он не выдержит давления тишины и сорвется к нему, чтобы спать как в детстве, обнявшись.       Как ни странно, но Сичень перестал приходить к нему довольно скоро — прошло всего три месяца, а он уже ласково улыбается ему и говорит, что ему уже пора отдыхать. Ванцзи тревожился, не мог не тревожиться, когда Сичень улыбался и чуть прикрывал глаза, чтобы спрятать взгляд, а он чувствовал, что тот ещё не утих, наоборот, сейчас ему еще больнее, просто он не хочет нагружать людей вокруг.